На выдохе

Джеймс никогда не думал, что умирать изнутри можно красиво. Как правило – это гниение плоти или гниение души. В том, что его душа и не жива вовсе, он сомнений не имеет уже давно. Но вот плоть его, в силу регенерации собственного тела, тоже под правило не попадает. Поэтому когда на очередном обследовании Брюс хмурит брови глядя на него, и, чуть помедлив, стаскивает очки, Барнса это немного удивляет. – Позову Тони, ты не против? Джеймс и не против. К тому же в этих снимках он понимает не очень-то много. Хорошо если кто-то укажет пальцем и объяснит с наименьшим числом терминов и жутко заумных слов. С этим, конечно, не к Старку, но есть шанс, что Пятница, ну или на крайний случай, всё тот же Брюс ему перевод обеспечат. Старк, что удивляет Джеймса, ждать себя не заставляет. Заходит в лабораторию спустя обещанные 30 минут, что Барнс просто пялился в идеально белый потолок, позволяя Брюсу коситься на себя с подозрением и сомнением во взгляде. Периодически его внимания удостаивались снимки, но не раскуроченной руки – это по части всё того же Старка и мелкого Старка, того, который Паркер – а все прочие. Беннер жуткий перестраховщик и постоянно просит Джеймса пройти полное обследование, чтобы в очередной раз убедиться, что его головой не повредили и восстанавливать нужно только руку, тут ему уже всё равно, что конечность порой с нуля собирать можно. Старк усмехается. Ставит кружку на стол, кофе в ней на самом донышке, что и не ясно, зачем с собой притащил. Очки у него давно сползли на переносицу. И он поверх линз всматривается в снимки. Щурится. Брови, как у Беннера ранее, сходятся у переносицы. Это заставляет Барнса задуматься. Проявить любопытство. Но сказать он ничего не успевает, Старк опережает его. – Что, Эльза, сердце всё ещё бьётся? – С этим есть проблема? – Ну, – Старк поправляет очки, надвигает их выше, на переносицу. Смотрит сквозь стекла. Пристально. – Судя по рентгену, скоро точно будет. Теперь настаёт очередь Джеймса хмуриться. Ибо Старк говорит загадками, а у Джеймса никаких догадок касаемо того, к чему он ведёт, нет. Он наблюдает за тем, как Старк напряжённо переводит взгляд с экрана на него и обратно. После чего он взмахивает рукой и проекции экранов, словно бильярдные шары, отскакивают от его руки, разлетаются в стороны. – Скажи, Барнс, – весьма равнодушно отзывается Старк, но Джеймс видит, как белеют костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Старк хороший игрок, и Джеймс понимает, что заметить этого он не должен был, – это из-за Роджерса? – Причем здесь Стиви? – То есть, не Роджерс? – Старк, хочешь мне что-то сказать – говори. Потому что пока, несмотря на то, что вы изъясняетесь словами, я не понял ни слова. – Что такое ханахаки знаешь? – А должен? – Так, Брюс, лекции про пестики и тычинки, не мой профиль. Твой выход. – А не староват я для таких лекций? – Ханахаки – это болезнь, – без прелюдий начинает Брюс, так же, не считая нужным отвечать на заданный вопрос. – Причиной ей служат безответные чувства. А вот ложны они или истинны, это уже как повезёт. Но начинается всё отсюда – Брюс указывает пальцем в район сердца, – потом в игру вступает мозг, и убеждения о не взаимности возникших чувств, а дальше всё устремляется в лёгкие. В которых росток сомнений и прорастает, обретая физическую форму. – То есть, ты пытаешься сказать, что я безответно влюблён? И доказательство тому что-то в моих лёгких? – Именно так. – И не что-то, умник, а росток. – Росток? Росток чего? Тони не выдерживает, взмахивает рукой и являет Джеймсу рентгеновский снимок. Если говорить откровенно, всё, что он видит на этом снимке – он просто на нём что-то видит. Видит, но не понимает что. Старк закатывает глаза, звучно прицокивает и берётся обводить то, что является пресловутым ростком. Контур вырисовывает что-то не очень больших размеров, что-то, что Джеймс бы просто оставил без внимания. – Судя по анализу, что успела провести Пятница – это ромашки. В будущем, возможно. Сейчас они только набирают силу. – Ромашки? В моих лёгких? Из-за того, что я в кого-то влюблён? Ответом ему служит пара молчаливых согласных кивков и в довесок внимательные взгляды. Старк и Беннер, в виде материальной помощи бедствующим в информационном плане, много ещё чего наговорили. И об этапах развития болезни по мере прорастания ростка в том числе. Не забыли упомянуть регенерацию, которая в этот раз вряд ли спасёт ему жизнь. Бороться не перестанет, искореняя инородный объект, но избавиться не сможет. Облегчит это Барнса существование или продлит его мучения, никто не решился сказать наверняка. Когда Старк ушёл, решив, что всё что в его силах сделать, он сделал, но рекомендовал заглянуть в мастерскую, чтобы отладить руку, Брюс стащил с переносицы очки и, подойдя к Барнсу, вложил ему в руку пару ампул. – Они могут тебе пригодиться. Обезболивающие. Медицина в этом вопросе бессильна. Единственное, что я могу тебе предложить, это поговорить с причиной твоего состояния. Хотя бы для того, чтобы знать, к какому исходу готовиться. – И какой исход возможен? – Ну, либо цветы прорастут и со временем лёгкие перестанут функционировать. Либо, тебе ответят взаимностью. Только в этом случае возможен регресс. • Джеймс сидит в общей комнате и, зажав коленями ведро с мороженым, черпает из него ложкой. У Старка он так и не появился, поэтому бионика плетью свисает вдоль тела. Он всячески старается игнорировать этот факт, как и тот, что ознаменовал странный период в его жизни. Джеймс бездумно смотрит в экран и, продолжая ковырять ложкой мороженое, из нитей минувших событий сплетает свое прошлое и совершенно не помнит себя влюбленным в кого-нибудь. Неужели то, что он чувствует сейчас можно назвать любовью? Разве это не просто более явно выраженная привязанность? Ложка выпадает из пальцев, когда за спиной над самым ухом раздаётся весёлое "привет". Сердце словно пропускает удар и сбивается с ритма. Вот он – первоисточник состояния Джеймса Бьюкенена Барнса и хладнокровного убийцы Зимнего солдата. Джеймс провожает ложку взглядом и радуется, что та угодила в ведро. – Чего не в школе? – И ты туда же, – отзывается Питер. Он перепрыгивает через диванную спинку и усаживается рядом. С интересом осматривает его руку. – Я уже давно студент, а не школьник. Давай помогу, – выпаливает он на одном дыхании, касаясь металлических пальцев. – Помоги, – Джеймс подхватывает ложку и принимается с большим упорством ковырять мороженое. Питер широко улыбается и тянет из-под дивана, спрятанный там ранее, небольшой свёрток инструментов. – Только не говори Тони, – Питер кивает на свёрток, – он не оценит. Пеппер тем более. – Джеймс, соглашаясь, кивает. – Как насчёт старой доброй классики? Баки переводит взгляд с парня на экран и понимает… точнее, совершенно не понимает, что он смотрит. И если это детская передача, то у современных детей должно быть очень крепкая психика. Поэтому Джеймс в очередной раз выказывает согласие кивком. Удовлетворённый таким решением Паркер просит Пятницу согласно хронологии запустить "Назад в будущее". Становится очевидно, что смотреть они будут их все. Джеймс, примирившись с этим, вздыхает. * Брюс цепляет его за руку несколько дней спустя. В глаза смотрит внимательно. И, видимо, найдя в них то, что искал, тяжело вздыхает. Просит Джеймса заглянуть на рентген. – Ты не воспользовался моим советом, верно? – И что же меня выдало? – Глаза. И рентген, конечно же. Джеймс смотрит на Брюса внимательно и неотрывно, словно пытаясь понять, о чём тот не договаривает. Тот под его взглядом тяжело вздыхает. Снимает очки и трёт их краем белого халата. – Ладно, – говорит он, словно с чем-то соглашаясь. Разворачивает перед Барнсом рентгеновские снимки. – Видишь? – Он указывает на тот, что сделан несколько минут назад. – Разницы почти нет. Росток развивается, но словно по учебнику. В случае разговора, что я тебе предлагал, мы бы сейчас имели полное выздоровление или сильный скачок в росте. Брюс смотрит на него внимательно. Слишком выжидательно. Но когда понимает, что ответа он вряд ли дождётся, хлопает Барнса по плечу. Вздыхает, как-то слишком устало, словно дело не с суперсолдатом имеет, а с нашкодившим ребёнком. – Ладно, – говорит, – дело, конечно, твоё. Но ты заглядывай ко мне чаще, хорошо? Баки только кивает. Поднимается с кресла и когда проходит сквозь снимки собственных лёгких, те растворяются в воздухе, словно их никогда и не существовало. * – Джеймс, – голос звучит так тихо, что Баки сперва воспринимает это за игру своего подсознания. Но когда требовательное, но тихое "Джеймс" повторяется, он распахивает глаза и резко садится в кровати. Парень, что до этого нависал над ним, почти резво уворачивается от столкновения. Баки слышит раздраженный шипящий звук, словно возмущение кота, которому отдавили хвост. – Что ты делаешь? – Тебя бужу. Поможешь мне? Баки тяжело вздыхает. Трёт всё ещё слипающиеся глаза, пытаясь собраться с мыслями и прийти в себя. Мирная жизнь – она расслабляет. Окажись он на поле боя, в засаде или просто на чужой территории, то ото сна не осталось бы и следа. За это он себя и корит, потому что когда переводит взгляд на Паркера, тот стоит, зажав кровоточащий бок рукой. – Срань господня, – высказывается Джеймс, на что Питер только смеётся и свободной рукой, той, в которой держит маску от костюма, тянет его с кровати. – Это не очень удобно, я пробовал. Поэтому я здесь. – Не очень удобно что? – Зашивать, Джеймс. Оно, конечно, и так заживёт, но хочется как-то ускорить этот процесс. Значит, надо зашить. – Как тебя угораздило, герой? – Мм, не уверен, что эта увлекательная история оправдает моё состояние перед Тони. Питер говорит. Часто. Много. То подолгу задерживает дыхание, то дышит загнанно. Смеётся. Руки Баки в тёплой крови. Не он нанёс эти раны. Только вот ощущения такие, словно из его груди пытаются вырвать сердце, а он не в силах этому помешать. В его лёгких застревает воздух. Он закусывает губу, тем временем накладывая новый стежок. Паркер – беспечный парень. И Баки предпочёл бы не знать его вовсе, нежели однажды потерять. В груди что-то болезненно сжимается. С утра, приходит он к выводу, стоит наведаться к Брюсу. * Визит к Брюсу Джеймс пропускает. Как и последующие три, что были обусловлены мыслью возможных изменений в его лёгких. То, что что-то действительно изменилось, нашло подтверждение в беспричинных (Джеймсу бы очень хотелось в это верить) приступах лёгкого кашля. Распирающе-щекочущие ощущения Джеймс сознательно игнорирует, оправдывая себя тем, что намеренно оставляет проблему односторонней, не обременяя этим парня, у которого впереди не только вся жизнь, но и нормальные отношения, как и полноценная семья. Во всей этой схеме, Джеймс не учёл только одного: подобные убеждения являются синонимом не взаимности. Брюс только трёт стёкла очков подолом лабораторного халата отказываясь смотреть в сторону Барнса. В его лёгких, от тяжёлого дыхания, склоняет голову цветок ромашки, и набирают силу новые ростки. Джеймс в свою очередь тоже подчёркнуто не смотрит на Беннера. Вряд ли, те цветы, что расцветают в его лёгких, можно считать букетом достойным Паркера. Вряд ли, сам Джеймс достоин этого парня. Внутри вновь всё болезненно сжимается и Баки, подавляя новый приступ кашля, не оборачиваясь, покидает лабораторию, оставляя Брюса одного. Ему жаль Беннера. За то, что тот умеет сопереживать. За то, что сам Джеймс не заслуживает сопереживания. * – Шкет, сюда иди. Старк раскладывает по тарелкам завтрак. Слегка подгоревшая глазунья, что таращит два жёлтых потёкших зрачка. Пухлая и какая-то куцая сосиска, что лежит кривой усмешкой. И Джеймс знает, что Питер ест только такие. Так же, как знает и то, что Старк готовит только ему. – Тони, я не могу. Только не сегодня. – Пока ты не поешь, Пятница тебя никуда не выпустит. – Ты, знаешь, очень не вовремя решил поиграть в ответственность и заботу. – Паркер, советую тебе не нарываться. Питер почти рычит. Хватает пару кусков тостового хлеба и отправляет их в тостер. Несколько ловких движений и пара зажаристых тостов уже в его руках. – Ты же знаешь, да, что я сегодня встречаюсь с ЭмДжей? И то, что если я опоздаю, она не упустит возможность меня убить тоже, верно? Тогда к чему всё это? Вы в сговоре? Тони только усмехается. Наблюдает за тем, как Питер выкладывает на тост глазунью. Следом кладёт сосиску. И повторяет всё в обратном порядке, формируя бутерброд. – Я забираю это с собой, – говорит он. – Доволен? Тони усмехается. Игнорирует те интонации в голосе Паркера, что имитируют сарказм. Он взмахивает рукой, прогоняя того с глаз долой. – Передавай своей жуткой подружке привет. – Обязательно, – парирует Паркер и, закинув рюкзак на плечо, впившись зубами в яичный бутерброд, исчезает в лифте. Джеймс становится невольным наблюдателем этой сцены. Понимает, что при звуках имени этой девчонки – ЭмДжей – в груди всё болезненно сжимается. Джеймс бы назвал её своей соперницей, если бы позволил себе считать, что достоин соперничать за Паркера. Совсем скоро Джеймс замечает, что дышать почти легко и почти свободно ему удаётся только в присутствии Паркера. Мысли назойливы и бьются о черепную коробку, принося излишний дискомфорт. Беннер проходя мимо, едва ли глядя по сторонам, всегда хватает его за руку и после обследования констатирует факт прогресса в развитии его болезни. Старк сдерживает недовольство. Поджимает губы и молчит. Сверлит Барнса нечитаемым взглядом, когда Питер, ворвавшись в кухню, прыгает на барный стул и притягивает к себе букет ромашек, что Тони притащил в качестве провокации для Барнса. В "тон" цветам в его лёгких. – Обожаю ромашки! – Восклицает Питер и, вытащив один цветок, заправляет себе за ухо. – О, неужели это для Пеппер? Гарантирую, она не купится. Тебе придётся посетить собрание. Тони на это лишь подаёт плечами, отмахивается, не планируя отвечать – причина заболевания Барнса становится для него очевидна, и он пока не то чтобы готов это принять. Джеймс же, глядя на эту картину, давится едва сдерживаемым приступом кашля, понимает, его секрет на одного только что перестал быть таковым. С этих самых пор он всё чаще замечает на себе взгляд Старка. Изучающий. Сосредоточенный. Его всё реже высылают на задания. И в этом, Джеймс знает, тоже заслуга Старка. И не до конца ясно: то ли Старк вошёл в положение, то ли это его способ держать всё под контролем. Когда Джеймс сплевывает первый лепесток, то понимает, если верить Брюсу, до полноценных цветов ему совсем не далеко. Лепестки слетают с его губ всё чаще. Джеймс, честно, уже сбился со счёта. Вместо подсчёта в голове теперь оседают слова "любит" или "не любит", что он изрекает, как инфантильная девчонка, когда белый лепесток вновь оказывается в его ладонях. Гадание на ромашке истинно детская забава, но только не тогда, когда эти цветы произрастают внутри. Каждый вдох и каждый выдох теперь даются с трудом. Цветы давно пустили корни. Так глубоко, что Джеймс сомневался, что так можно любить. Он не был уверен, что умеет так. Смотреть на Питера нестерпимо больно и необычайно легко. Сердце ноет, а лёгкие наполняются кислородом. Джеймс закрывает глаза, когда Питер нависает сверху. – Джеймс, всё в порядке? Ты неважно выглядишь. Тони мне ничего не говорит, но ты в последнее время вообще Башню не покидаешь. Джеймс приоткрывает один глаз, щурится глядя на Паркера. – Всё в порядке, пацан. Не забивай этим голову. Питер хмурится. Закусывает губу и, витая где-то в своих мыслях, терзает её зубами. Баки тяжело сглатывает – к такому он готов не был. Он тянет Паркера за руку, перетягивая его через диванную спинку к себе. – Не забивай голову, Мелкий, – настойчиво повторяет он, треплет Паркера по волосам и наигранно расслабленно откидывается на спинку. – Тащи попкорн, в очередной раз посмотрим какую-нибудь заученную тобой трилогию. Пока Паркер управляется с микроволновкой, Джеймс ловит очередной белый лепесток. Сжимает в кулаке. Прячет его в кармане штанов. "Не любит". * С каждым днём он всё реже покидает свою комнату, в надежде не пересекаться с командой. Ему достаточно того, что Стиви смотрит на него как-то понимающе печально и ничего не говорит. Ни одного вопроса. Какое-то поистине упрямое смирение. Нет попыток заставить одуматься, признаться, и верить в то, что всё наладится. Вероятно, думается Джеймсу, он сам прошёл через нечто такое. Кто это – Пегги или Старк – Джеймс тоже предпочитает не спрашивать. То, что всё позади очевидно. Стиви здесь. Дышит. Никаких признаков невзаимной влюблённости. Встречаться с командой не возникает никакого желания даже не потому, что они могут что-то узнать, а по той причине, что, судя по их поведению, они всё знают. Ванда, за что Баки ей признателен, старается держаться на расстоянии, чтобы сдержать себя от соблазна залезть в его голову. Только вот даже введённое правило не встречаться с командой, нашло исключения. Старк и Паркер. Как только Джеймс решает выйти за пределы своей комнаты, то обязательно встречается с кем-то из них. Старк становится непреднамеренным свидетелем того, как Джеймс откашливает первый цветок. Он окроплён кровью, словно вопреки всему расцвёл посреди поля боя. Джеймс до побелевших костяшек сжимает борты мойки. Ему дурно от этого зрелища, потому что оно в точности олицетворяет их с Паркером. Джеймс Бьюкенен Барнс – война и смерть. Питер Бенджамин Паркер – полная его противоположность. Упрямый наивный пацан. Хрупкий, но цепкий. Подобно ромашке пробившийся туда, куда живому путь заказан – в сердце Зимнего солдата. Он набирает воду в ладони. Смотрит, как с лепестков смывается кровь. Этим цветам не место в его лёгких. Этим цветам не должно омываться кровью. Из собственных мыслей его вырывает неожиданное, но уверенное касание плеча. – Просто скажи ему. Это всё, что говорит Старк, прежде чем покинуть кухню и оставить его одного. "Просто скажи ему". Скажи ему. Сказать ему что? Джеймс уверен, что это самая глупая идея Старка. Но никто и не говорил, что гениальный человек должен быть гениален во всём. Видимо отношения – это та самая "ахиллесова пята" Старка. Цветок ромашки, тот, что Джеймс отмыл от собственной крови, лежит на прикроватной тумбе. Он с трудом сдерживает себя от того, чтобы пересчитать лепестки. Ведь с чего начать? Любит? Ведь последний лепесток ознаменовал совершенно противоположное. Когда дверь в комнату распахивается, а затем звучит уверенный стук, Джеймс едва успевает смахнуть цветок на пол. Не уничтожить, но скрыть улику. Паркер бесцеремонно прыгает на его кровать и всовывает ему в руки ведёрко мороженого. – Привет, кстати. – Питер улыбается и щурит глаза так, словно его слепит солнце. Мысль о том, что этот пацан достанется кому-то, кто не он, не Джеймс, отдаётся болезненным спазмом в лёгких. Джеймс, в попытках сдержаться, давится собственным кашлем. Во рту оседает привкус крови. Питер, словно не замечая этого, ковыряет ложкой мороженое, но уже секундой спустя оставляет её в ведёрке, и с громким полу-стоном полу-вздохом валится на кровать. – Джеймс, я, на самом деле, поговорить пришёл. – Питер лежит, глядя в потолок, раскинув руки в стороны. Пацан, который не признаёт личное пространство и извечно нарушает его границы. Поэтому Джеймс сквозь ткань ощущает, как с его коленом едва соприкасаются пальцы Питера. Он только кивает, соглашаясь, когда Питер смотрит на него. – Разговор серьезный, ладно? – уточняет Питер, на что Баки снова кивает и как подтверждение того, что его ответ приняли, слышит шумный вдох. Долгий размеренный выдох. – Тони же мне не отец. Но иногда он совершает совершенно отцовские штучки. Хотя и не должен совсем. – Питер говорит серьёзно, но голос его звучит мягко, словно он боится спугнуть. Смотрит в глаза, внимательно, проникновенно, словно внутрь заглянуть стремится. Питер почти переходит на шёпот, и Джеймс таится, прислушивается. – Это безумно приятно, но и в той же степени смущающе. Ведь всё это и не только сейчас можно найти в интернете и разговаривать, к тому же когда я уже перешагнул переходный возраст, про «пестики и тычинки», совсем нелепо. Но, как оказалось, не бесполезно. Потому что, после разговора с ним, я подумал: что же мне делать, если ты в кого-то влюбишься? Ведь я тебя люблю, Джеймс.