Розовый вХЛАМинго

— Розовый фламинго, дитя закааата… — орал кто-то под окнами с пьяной отчаянностью. — Сука! — не выдержал Степан и подхватился с кровати, сбрасывая с головы подушку. — Розовый вХламинго, мать твою за ногу! Часы показывали три утра, а в невыспавшемся и окончательно озлобившемся организме проистекало настоящее внутритрясение, завершившееся неизбежным в таких условиях извержением — Степан выскочил на балкон и перевесился через перила: — Какой, на хер, закат?! Рассвет уже почти что! Не заткнешься, спущусь и так выебу… Он хотел сказать «въебу», честно, но уж что вышло, то вышло. И причина была очевидной: финальные-то слова Степан выдал уже после того, как со своего второго этажа совершенно четко разглядел, кто именно изволит выступать под окнами. Так что оговорочка получилась та еще — красноречивая. «Выебу» повисло в наступившей внезапно тишине точно так, как висит в воздухе удар по сигнальному рельсу — когда сам звук уже смолк, а некое возмущение воздуха, давящее на уши и сознание, осталось. И в этой тишине стал отчетливо слышен шелест шин и тихий рокот двигателей пока что редких машин со скрытой деревьями улицы и треск неунывающих цикад, вполне приспособившихся к городской жизни. В отличие от некоторых людей… Степан, прикусивший предательский язык и, кажется, даже пугливо втянувший уши, начал разворачиваться, чтобы свалить с балкона… И тут снизу до него долетело негромкое и какое-то, что ли, тоскливое: — Выеби… — Мечтай! — перепуганно откликнулся Степан и тут же был наказан новой порцией песнопений. — Выеби меня, выеби меня, — орал теперь этот мудак внизу, — птица счастья завтрашнего дня! — и тут же снова: — Розовый фламинго, дитя заката… Где-то выше громко хлопнула оконная створка, спугнув стайку голубей, которые похлопали крыльями и снова сонно опустились на то же место, откуда поднялись. — Розовый хламингоооо… выеби меняяяя… — Сучий ты орнитолог! — проскулил Степан, тоскуя. После того, как удалось разглядеть «певца», стало очевидно, что никого он бить не пойдет. Просто потому, что красавчик-сосед, въехавший в их чудом не развалившуюся хрущобу пару месяцев назад и наповал сразивший Степана первым же взглядом темных порочных глаз, опушенных бесконечно длинными и по-девичьи пушистыми ресницами, вызывал в душе и в теле желания совсем иного рода. Из разряда нереализуемых. Так что «бить нельзя, помиловать», а концерт придется терпеть. — Розовый вхламииииингооооооо… — Господи, да сделайте уже с ним хоть что-нибудь, раз милиции на нас плевать! Мужчины вы или нет? — возопила какая-то немолодая дама сверху. — Минет формата «глубокая глотка» станет идеальным решением проблемы! Главное, поглубже! — поддали густым басом справа. — Да! Выебите уже его, раз человек так просит! — вставил свои пять копеек веселый мужичок, кажется, уже из дома напротив. — И меня! — проскулила какая-то явно отчаявшаяся девица слева. В разгар лета, когда жара не спадала даже поздним вечером и более или менее нормально спать получалось только под утро, окна в квартирах были предсказуемо распахнуты практически у всех. Так что «орнитолог», непонятно с чего нажравшийся и теперь распевавший какую-то лютую хрень под окнами, без аудитории не остался. Степан, категорически не желавший принимать участие в этом шоу, все-таки решительно повернулся, чтобы убраться внутрь квартиры. План был прост: принять для успокоения холодный душ в надежде, что за это время «орнитолог» все-таки угомонится, а после лечь спать. Но из задумки ничего не вышло, потому что в этот самый момент на соседний балкон выдвинулся Ефим Соломонович Гольдман в майке-алкоголичке и с неизменной беломориной в желтых прокуренных пальцах. Степан соседа любил и побаивался одновременно. Любил за неизменный оптимизм, а побаивался за острый язык и не менее острый взгляд. Все-то Ефим Соломонович видел, все-то слишком верно понимал, а после мог так припечатать, что крикливые бабки на лавочке у соседнего дома после только молча рты разевали, услышав что-то вроде: — Ви так смотрите, будто имеете мине шо-то сказать. Нет? Тогда уберите мнение со своего лица, здесь же кругом дети! Степан как-то имел неосторожность рассмеяться, услышав подобный «обмен любезностями», и с тех пор стал для бабок врагом. Теперь мимо лавочки у соседнего дома приходилось двигаться перебежками, будто под пулеметным огнем. И все равно каждый раз доводилось узнать о себе новые, иногда совершенно неожиданные подробности. Увы, но талантов Ефима Соломоновича по части словесных баталий бог не дал, так что Степан мог разве что сразу на хуй послать или даже молча в бубен дать, но оба варианта применительно к бабушкам казались чрезмерными, хоть бабушки эти и заставляли иной раз думать, что не все саблезубые тигры вымерли. — Здрассти! — сказал Степан соседу, на всякий случай прикрыв ладошками «срам», хоть балконное ограждение, а главное, наваленная возле него куча какого-то нужного дерьма надежно прикрывали его от чужого взора. — Как поживаете? — Не хочу вас расстраивать, но у меня все хорошо, — меланхолично заверил Ефим Соломонович, закурил, помахал ладонью перед своим во всех отношениях примечательным профилем, разгоняя дым, и, перевесившись через перила балкона вниз, поинтересовался: — Молодой человек, я извиняюсь, а у вас есть деньги, шобы так себя вести? — Розовый фламингоооо… — Ой, я не знаю… — теперь Ефим Соломонович перевел глаза на начавшего осторожно пятиться к балконной двери Степана и вдруг уставил на него чадящую беломорину: — Ну? Ви таки собираетесь выполнять взятые на себя обязательства или где? — В смысле? — Степан не поверил ушам, но Ефим Соломонович был абсолютно серьезен. — Ой, не морочьте мине то место, где спина заканчивает свое благородное название! Ви сказали, шо таки беретесь выебать этого адиёта. И таки шо? О! Не кидайте брови на лоб! А то я не наблюдал, как ви на него смотрите! Будто он тюлечка на черном хлебушке, а вы, я извиняюсь за интимные подробности, ее не кушали так давно, шо мине больно думать за ваше здоровье. Степан потупился и переступил с ноги на ногу. Тюлечка, блядь! Да и чего тут, если сам виноват? Если действительно, позабыв все на свете, с замиранием сердца каждое утро пялился на нового соседа, когда тот, и не думая тратиться на новомодные фитнесы, выбегал на утреннюю зарядку во двор. Даже будильник, сука, ставил на шесть утра, чтобы действо не пропустить! Чтобы стоять, спрятавшись за бликующим стеклом окна, и страстно, с замиранием всего, пялиться на делавшего упражнения Георгия Авалиани. На то, как вздуваются его бицепсы, когда он легко и привычно подтягивается на подходящей по высоте перекладине детской площадки, как тонкие спортивные шорты обтягивают ему ладную задницу, когда он нагибается, касаясь ладонями мягкого покрытия под ногами, как краснеет его разгоряченное спортом смуглое лицо, раскрываются от сбившегося жаркого дыхания губы, а в опушенных немыслимыми ресницами миндалевидных глазах… Нет, понятно, что из своего укрытия Степан выражение глаз соседа не видел, но оно так хорошо представлялось! Потому что именно таким — напряженно-удовлетворенным, задыхающимся, разгоряченным — очень легко было представить Георгия в постели… Во время и сразу после секса… Ах, как под такие мысли хорошо дрочилось! Как щедро добавляла фантазия к этим картинкам еще и звук: шепот любви и страсти, признания и обещания. А после еще и дальнейший «сюжет» додумывался будто сам собой — утро с совместным завтраком, многообещающий шлепок пониже спины в качестве прощания перед тем, как отправиться на работу, и теплая улыбка, которой так хотелось встречать партнера (слово «любимый» не получалось произносить даже в мечтах — слишком большим и непривычным оно было!) вечером, когда оба снова встретятся, вернувшись в общее жилье… Но мечты оставались мечтами, а бдительность Степан, как видно, потерял настолько, что вечно выходивший на балкон покурить сосед — остроглазый, несмотря на возраст, и наблюдательный Ефим Соломонович Гольдман — его увидел, все понял, а теперь еще и не постеснялся выводы свои изложить в привычно язвительной форме и с неизбывным одесским прононсом. Было, правда, подозрение, что этот самый прононс — игра чистой воды, потому что доводилось слышать через все те же широко распахнутые в лето окна, а то так и через жиденькие стены родной хрущевки, что Ефим Соломонович может говорить серьезно и, главное, без единого намека на какой бы то ни было местечковый говор. Может. Но, как правило, не хочет. И ничего плохого в этом совершенно точно нет. Хотя бы потому, что и самому Степану сочная солнечная Одесса в высказываниях соседа всегда нравилась. Как-то сразу вспоминалось лето, первый в жизни авиаперелет, и сразу после — море, чайки, горячий песок… И, главное, теплая, уверенная рука мамы, за которую так приятно было держаться… Эх, давно это было. И каким прекрасным, добрым, простым и чистым казался тогда мир вокруг… А потом пришло взросление, первая любовь и напрямую с ней связанное внезапное и тяжелое, как снежная лавина, осознание собственной неправильности. Пидорас! Говномес! Жопошник! Урод, место которому в морге… Слова, тяжелые, как удары. И удары, которые ранили меньше слов, хоть и отправили на больничную койку… После, когда напавших на Степана так никто и не посадил, а травля продолжилась, ему пришлось переезжать в другой город — из тихого райцентра с тридцатью тысячами жителей в огромную суматошную столицу, где обитала бабушка — мама отца. Степан и сегодня помнил, как пахла ее рука, которой она гладила его по голове… В те моменты, когда наваливалась чернота и неконтролируемый ужас… Теперь-то Степан знал, что состояние это называется панической атакой, а тогда было… сложно. Мягко говоря. В итоге все удалось как-то, что ли, локализовать. Помог спорт, а точнее, занятия боксом, на которые внука отвела все та же решительная бабушка, мир ее праху. Именно бокс сумел верно перенаправить Степановы злость и обиду, а главное, дал ему уверенность в себе и своих силах. Но, несмотря на это, страх перед возможными отношениями, перед перспективой открыться в чувствах другому остался навсегда. И более попыток подкатить к понравившемуся парню, даже если внутренний гей-радар указывал на него уверенно и прямо, Степан не делал никогда. Просто потому, что от одной только мысли, чтобы совершить что-то подобное, он всякий раз оказывался на грани позорного дамского обморока: в глазах темнело, ноги делались ватными, руки начинали мелко дрожать, шея и морда покрывались потом, а дыхание становилось суматошным и рваным. Вот перед выходом на ринг — ничего, а тут — нате вам! Нет, если клеились к самому Степану, все было в норме, никаких панических атак, а наоборот — никак. Казалось бы, вот решение проблемы. Надо только дождаться своего принца, и дело в шляпе. Но тут возникала другая проблема: к здоровому и плечистому мастеру спорта по боксу Степану Котельникову если кто и норовил подкатить, так совершенно неинтересные ему дамы, а вот охочие до гомоебли господа обходили его десятой стороной. В итоге приходилось вести монашеский образ жизни — спускать пар в спортзале, выколачивая песок из боксерской груши, а на внезапно образовавшийся объект обожаний с его глазами, ресницами и ладной задницей в спортивных шортах, смотреть лишь издалека — через окно кухни, где обзору не мешал балкон. А ведь как Георгий был хорош, как хорош! Истинный горец — не примороженный шотландский, а горячий кавказский: сильный и гибкий, как виноградная лоза, стремительный, будто ласка или куница какая-нибудь. И почему Степана вечно тянуло на таких вот парней «горячей» национальности? Ведь в тот самый первый раз, который и сломал ему жизнь, «предмет»-то тоже таким был: черноглазым, эмоциональным, ярким… И друзей вокруг себя собрал того же типа и, как оказалось, тех же «джигитских» взглядов на жизнь и то место, которое в ней должны занимать «жопоебы». Их слова, интонации, их повадки — все это с тех самых пор стало вызывать острейшее отторжение… Настолько выраженное, что Степана впору было в нацики записывать. Если бы не одно существенное «но»: тяга влюбляться как раз в тех, кого боялся и ненавидел… Хотя как раз Георгий, несмотря на свою характерную южную внешность, типичным кавказцем «с рынка» — шумным, навязчивым, наглым — не был. Да и вообще, судя по всему, оказался урожденным москвичом — его правильная, лишенная акцента речь указывала на это со всей очевидностью. Как и выбор «плей-листа», чтоб ему! Лучше бы он по-грузински что-то красивое пел, чем эту хуйню! — Розовый хламингооооо, такой пиздаааатый… — Ну? — уточнил Ефим Соломонович, о котором Степан за своими размышлениями успел как-то даже подзабыть, и притушил о балконный поручень папироску. — Что ну? — Молодой человек, не делайте мине беременной голову! Ви ему предложили, он таки согласился. Люди не дадут соврать! Шо ви жметесь, господи же ж боже ж мой! — Страшно, — отбросив стеснение перед соседом ввиду полного раскрытия всяческих тайн, проскулил Степан и передернулся, чувствуя, как старая недобрая подружка — паническая атака — проходится от живота к голове волной-предвестницей. — Я таки вас умоляю! — Ефим Соломонович закатил глаза. — Возьмите глаза в руки: у этого адиёта, дай ему бог полового здоровья, такая тазобедренная конструкция, шо мамоньки родные. Как гляну, так всякий раз страдаю, что теперь у мине если что и поднимается, то не хуй, а одно давление, шоб ему в Дюка с люка. Так что уже идите и не спрашивайте вопросы! А я за вами присмотрю. Словно подтверждая намерение с наблюдательного поста на балконе до времени никуда не уходить, Ефим Соломонович закурил следующую папиросу и решительно поскреб грудь над майкой — там, где на свободу рвались густые и кучерявые, но уже совершенно седые волосы. Степан посмотрел на них и зажмурился. Мысли в голове были странными. Думалось об этих самых волосах на груди соседа, о том, каким он был, когда «хуй поднимался», а не давление… А еще о временах, на которые пришлась молодость Ефима Соломоновича — когда за однополую любовь не просто били, а сажали далеко и надолго по соответствующей статье, которую, насколько помнилось, отменили совсем недавно — всего-то в 1993 году. За три года до того, как появился на свет сам Степан… И ведь не боялись люди — любили, встречались, не отказывались от себя и своей натуры, даже зная, что их может ждать за решеткой… Это как-то, что ли, взбодрило. В конце концов, чем ему, Степану Котельникову, все это грозит? Потерей репутации? Так саблезубые бабки из дома напротив про него уже и так всякого насочиняли. Сломанным носом? Так его ломали и даже не один раз! Фингалом под глазом? Так тоже ничего нового! Да и не всякий теперь сумеет допрыгнуть… Все было логично, все правильно, и все равно паника билась на кончиках пальцев, подкатывала тошнотой, давила на грудь, выжимая из нее воздух. Вернувшись в квартиру, Степан первым делом протопал к холодильнику и добыл из него пакет с «Мишками». Сожрал одну конфетину, чтобы, как учил врач, задушить волну паники, потом запил это дело еще и сладким апельсиновым соком (тоже чтобы спасительного в момент панической атаки сахарку в организм вкинуть), а после натянул свежие трусы, шорты, майку, сунул ноги в шлепки… И, даже решившись, все равно некоторое время стоял в прихожей и смотрел в зеркало, гипнотизируя самого себя: «Под лежачий камень вода не течет», «Не ошибается только тот, кто ничего не делает», «Как потопаешь, так и полопаешь» и «Как хорошо, что я с вечера себя намыл до блеска». Степаново отражение в зеркале хмурило рыжеватые брови, шевелило губами в такт внутренним речам, выпячивало покрытый модной трехдневной щетиной подбородок, и вообще являло собой образчик маскулинной самоуверенности, но истинное положение дел выдавали полные паники глаза (голубые и наивные, как у Ивана-дурака из сказки) и волосы, стоявшие дыбом. Со сна, конечно, но выглядело так, что со страха. Степан (не дурак, а мастер спорта по боксу и вообще крутыш!) решительно пригладил их растопыренной пятерней, для верности, чтобы убедиться в собственной полной и окончательной идеальности, понюхал себе подмышку, кивнул, уловив запах мыла, а не пота, и шагнул за дверь. «Кто смел, тот и съел!», «Смелость города берет!» и все такое прочее. В замкнутом пространстве подъезда, когда осталось сделать последний решительный шаг к цели, внезапно стало совсем худо. Степан присел на корточки и задышал больной собакой — широко разинув рот. Так вроде стало полегче — по крайней мере, ушла чернота из глаз. Зато навалилась тоска и ненависть к тем, из-за кого все это и стало происходить с ним: к тем, кто бил и унижал, к тем, кто наглядно показал Степану — он трус, слабак, не мужчина… И даже не из-за своих сексуальных предпочтений, а из-за вот этого всего, с чем так и не удалось справиться, хоть оно и калечило жизнь, раз за разом мешая ощутить ее полноту! Сука! Накатила злость. На ее волне удалось заставить себя встать и даже сделать шаг к двери на улицу… Степан как раз протянул руку, чтобы толкнуть ее от себя, как вдруг створка сама распахнулась, впуская мрачного Георгия. Отвратительно пьяным и ни черта не соображающим он странным образом не выглядел, но и трезвым Степан его бы назвать не рискнул. Судя по всему, «горец-орнитолог» достиг той самой алкогольной степени, когда мозги еще варят, но море уже по колено, а жопа-хулиганка так и ищет на себя приключений. — О! А вот и тот, кто на весь двор пообещал меня выебать, — Георгий прищурился и решительно шагнул еще ближе, вплотную. Настолько решительно и, главное, неожиданно, что Степан, упустив из кулака волю и вместе с ней сознание, все-таки кувырнулся в обморок — так, будто был долбаным Электроником, но не продвинутым, а с кнопкой, которую нашел долбаный Ури. В себя его привел Ефим Соломонович. Он хлопотал над ним и при этом ругался так заковыристо, что пробрал нервный смех. — Посмотрите на него: он еще и веселится! — старик всплеснул руками. — Вы, молодой человек, к медикам обращались? Потому что такие коленца да в вашем возрасте… Привычного слуху одесского прононса не было и в помине, что лишний раз убедило: Ефим Соломонович, изображая картинного одесского еврея с Привоза, лишь играет роль, развлекая себя и окружающих посильными способами. — Все нормально, — Степан вздохнул. — Просто нервишки. — Какие еще нервишки?! Боксер! Мастер спорта! Ходячий тестостерон, а он — нервишки! КТ вам сделать надо и анализ крови сдать, а после к врачам идти. И не к каким-нибудь остолопам, а к настоящим. Я позвоню и договорюсь. Моня Фридман дело свое знает, хоть зануда, поц, и я на него в обиде. Степан только скривился: — Не надо. Я у врачей был. Это называется паническая атака. Родом из детства. Подробности не хочу… — А придется! Ну! Выкладывайте! Я вас уважаю, хоть уже и забыл за что, но так и буду тошнить вам на нервы, пока не узнаю, шо почем! Одесский прононс в речь Ефима Соломоновича просочился вновь, и Степан, полный теплой благодарности, понял: старик начал успокаиваться. Неужто и правда переживал из-за непутевого соседа, непонятно с чего свалившегося в обморок посреди собственного подъезда? Кстати, интересно, как Степан попал на диван в квартире Ефима Соломоновича, где теперь и лежит? Как его тушу вообще удалось сюда переместить, не задействовав тяжелую технику? Ефим Соломонович смотрел с настойчивым ожиданием. Степан вздохнул и пустился в объяснения: подробности расписывать не стал, но основное все же очертил. Сначала рассказал, что стало всему причиной — юношеская любовь и последующий кошмар, завершившийся больницей и необходимостью бежать из родного города. А после о том, что с тех самых пор впадает в неконтролируемый панический страх, когда влюбляется и пытается сделать первые шаги к сближению. — Бедный мальчик! — выдохнул Ефим Соломонович и полез прокуренными пальцами под очки — к уголкам заслезившихся глаз. — Бедный, бедный мальчик! Буду вторичен, но как права была Фаечка Раневская: шо за страна, в которой человек собственной жопой распорядиться не может так, шоб его за это не осудили? — Да ничего. Я уже почти справился. Так… Остатки. — О! — Ефим Соломонович, кажется, вернул себе боевой дух. — Справился он! Я вижу, как справился! И вообще не надо мине делать нервы, их есть кому портить и без вас! Вот хоть бы этот юный поц, шо свалился на мою седую голову! Молодой человек, вы же только что ходили смотреть на Луну, а теперь этими самыми руками берете яблоко кушать. Положьте, где взяли, или будете иметь бледный вид, а ваша мама, шоб она была здорова, прямо из Хайфы мине всю внешность покоцает. — Я помыл руки, дядя Фима. И то, за что держался, пока смотрел на Луну, тоже. Степан подхватился с дивана и во все глаза уставился на впершегося в комнату Георгия, который явно чувствовал себя здесь как у себя дома. Дядя Фима? Вот как? Полный изумления взгляд его, кажется, оказался более чем красноречив, потому что Георгий засмеялся, а Ефим Соломонович закатил глаза, но после все же смилостивился и снизошел до объяснений. Так Степан и узнал, что мама Георгия приходится Ефиму Соломоновичу родной сестрой, а вот отца Георгия — как раз таки не еврея, а натурального джигита с Кавказских гор, — семья, увы, недавно схоронила. — А я говорил! Не пошел ему отъезд в Израиль на пользу. Взял и безответственно умер посреди полного здоровья! Ребенка, — Ефим Соломонович трагическим жестом указал на Георгия, — на бедную слабую женщину оставил. А та, шоб ей не хворать, спихнула его на старика в моем лице. И таки шо ви думаете? Мине теперь его еще и в личной жизни пристраивать! В голове у Степана закрутился обжигающий вихрь из мыслей, предположений, выводов, сделанных на основе услышанного… Но весь этот пожар прихлопнуло осознанием: он только что, считай, прямым текстом рассказал родному дяде Георгия, а может, и ему самому (хоть тот в момент откровений и ходил «смотреть на Луну», но о качестве звукоизоляции в хрущевках забывать не стоило) о своей влюбленности! Ведь только идиот не сумеет сложить два и два и не поймет: раз Степан всегда начинает паниковать перед тем, к кому неровно дышит, то его обморок накануне разговора с Георгием — прямое указание, что именно он и есть его «предмет». Пиздец. Степан зашебуршил ногами, нащупывая шлепки, в которых и отправился из дома навстречу судьбе, и встал. Внутри по-прежнему противно дрожало, и вообще как-то немного вело, но дурнота прошла, и это сейчас было главным. Надо дойти до дома, тяпнуть рюмаху пустырничка за неимением водки, закусить еще одним «Мишкой», а после все-таки попробовать заснуть. Да! Именно так. Заснуть и проснуться в какой-нибудь альтернативной и однозначно улучшенной реальности, в которой всего этого просто не произошло… Он уже добрел до двери своей квартиры и даже отпер замок, когда услышал за спиной торопливые шаги. — Погоди! Постой! — Георгий ухватил Степана за плечо, разворачивая к себе. Тот руку сбросил. Радости от необходимости еще что-то говорить, как-то там объясняться, не было никакой. — Оставь меня. Свое унижение я предпочту пережить без свидетелей. — Щас! — откликнулся Георгий, знакомым образом закатывая глаза. — Как сказал бы дядя Фима: я таки имею тебе кое-что сказать. И по возможности прямо сейчас, когда ты в прямом смысле пал к моим ногам, а я везде такой чистый. Это было… смешно. И вообще как-то так, что в душе проклюнулась робкая надежда, а противное паническое дрожание внутри живота улеглось. Степан засмеялся, распахнул дверь в свое жилище и сделал приглашающий жест: — Ради того, чтобы прекратить твои песнопения, я готов на все. Что это вообще был за «розовый вхламинго»? Ты ж… — Тут Степан притормозил, обернувшись, и прищурился подозрительно. — Ты ж совсем трезвый! — Мама всегда говорила, что нет способа вернее, чем романтическая баллада под окнами интересанта, — сообщил Георгий с прежней смешливо-отчаянной серьезностью и принялся подталкивать застрявшего в дверях Степана с лестничной клетки внутрь квартиры. — Эээ… — А если серьезно, как-то разом протрезвел после того, как ты сознание потерял. Не пугай меня так больше. Одно дело, когда девишна-красавишна изволит тонкую натуру изображать, чтобы вокруг нее с нашатырем и вниманием побегали, а другое, когда вот так, всерьез. Я уж скорую вызывать собрался, когда дядя Фима набежал и все по-своему перерешил. — Значит, это ты меня до его квартиры допер… — Кстаааати! — Георгий вновь воодушевился и засверкал глазами. — Это ж мне обратно жирный плюс: я чист телом и душой, ты пал к моим ногам, а я после еще и на руках тебя носил! Правда, чуть не надорвался, и, если честно, мне дядя Фима помогал, но мы это в расчет брать не будем. Его интерес тут был в другом. — Это в чем же? — Ой да боже ж мой, шо ж достался-то такой непонятливый? Меня пристроить его интерес. В надежные и, главное, в том заинтересованные мужские руки, — Георгий улыбнулся совсем уж лихо, наконец-то захлопнул входную дверь квартиры, отрезая себя и Степана от возможных посторонних взглядов, а после прокрутился вокруг своей оси практически в балетном па и спросил: — Ну? Ви таки будете брать, или мине забыть вас навсегда? Наверно, Степан еще долго стоял бы и откровенно тупил, если бы у Георгия оказался другой темперамент. Но он был таким, каким был, таким, что через пару минут и несколько поцелуев Степан уже лежал голым в собственной постели, а такой же голый и абсолютно восхитительный в гибком совершенстве своего смуглого тела Георгий трудился над его растерянным от подобной стремительности, а потому все еще понурым членом. Целовал, посасывал, лизал и при этом еще и умудрялся болтать! В результате так — под нежный и неторопливый минет — Степан и узнал все. Сначала Георгий ознакомил его с кратким пересказом своей биографии: — Мама сказала: «Хорошо, что папа уже умер, потому что он твою жопную ориентацию без инфаркта бы не перенес. Я, конечно, не он, и, конечно, люблю тебя, Гогошенька, но если ты приведешь в дом вместо жены мужа, люди меня не поймут. Так что все-таки лучше езжай к дяде Фиме. Он всегда имел склонность трахать все, что шевелится, невзирая на разницу в форме половых причиндалов, а потому вряд ли сильно шокируется!» — «Гогошенька» рассмеялся, и тут же без паузы и переходов продолжил о другом: — Ах, какой у тебя член! А яйца! Это ж их просто не видел Фаберже. Только поэтому они до сих пор не в брильянтах! Выдав такое, Георгий решительно вернулся к ласкам, а совсем потерявшийся в эмоциях и ощущениях, не понимающий, то ли смеяться, то ли стонать страстно, Степан некоторое время был избавлен от звукового сопровождения и наслаждался тишиной и минетом. Однако счастье длилось недолго, и уже через пару минут Георгий, явно неспособный держать в себе то, что давно накипело, вновь вернулся от одного орала к другому. Теперь до сведения Степана была доведена краткая история влюбленности Георгия в соседа «дяди Фимы» — мастера спорта по боксу Степана Котельникова: — Я как тебя увидел, так и пропал: эти твои плечи и веснушки! Не мужик, а лето солнечное. И небо голубое в глазах — такое же летнее! Ну я и начал вытанцовывать перед тобой: мимо прохаживался, у дяди на балконе часами торчал, чуть тепловой удар не заработал… — Я тебя у него ни разу не видел… — Об что и речь! Так что я сменил тактику и начал себя тебе на спортплощадке всячески демонстрировать. Дядя подтвердил: ты смотришь. Тут бы и подкатить, но меня по-прежнему слишком смущали твои кулаки! — Уже били за интерес такого рода? — невольно сглатывая, поинтересовался Степан и приподнял голову с подушки, чтобы вновь увидеть то, что еще с час назад казалось делом совершенно нереальным: как кончик языка Георгия нежно касается головки Степанова члена, обводит ее, чтобы после начать дразнить дырочку уретры. Ощущения были сумасшедшими, тело так и плавилось в томной неге физического наслаждения, но мысли и чувства всему этому противоречили. Неужели и Георгию довелось пострадать из-за своих сексуальных интересов? Неужели и его унижали и били? — Ну, а как за такое не побить? Били, конечно, — легко согласился Георгий и тут же, наглядно демонстрируя, что хоть поболтать и горазд, но рассказывать подробности такого рода не намерен, вновь вобрал член Степана в рот — обнял, буквально облек его влагой упругих губ и жаркой теснотой глотки. Оргазм уже трепетал в яйцах (мечте любого Фаберже, а как же!), норовя плеснуть тяжелой волной одновременно в голову и в головку, но такое казалось обидно преждевременным. Требовался перерыв, и Степан, ничего другого не придумав, решил отвлечь Георгия новой порцией разговоров. Тем более что причинами сегодняшнего концерта, устроенного тем под окнами, все же поинтересоваться следовало. — Пил для храбрости, но, кажется, переборщил! Веселье ухнуло в тоску и безнадегу, а душа запросила песен! — бодро, ничуть не смущаясь, сообщил Георгий и, разведя Степану ноги еще чуть шире, поддел носом его яички, чтобы сразу после зализать и зацеловать уже их, давая члену нужный перерыв. — Не ври, Гогошенька! Ты ж совершенно трезвый! — смешливо возразил Степан и потянулся всем телом, чувствуя, как острота неминуемого еще секунду назад оргазма чуть притупляется, но при этом сладкое возбуждение внизу живота становится лишь сильнее. Георгий в ответ гибко подтянул себя выше, навис, уставился Степану глаза в глаза, а после вдруг ткнул его кулаком в бок: — Еще раз назовешь меня Гогошенькой — зарЭжу! — Не верю. Впрочем, мне вообще кажется, что все это мне снится, что все это не со мной. Что ты не настоящий. — Я настоящий, — перебил Георгий очень серьезно. — Можешь даже потрогать. И Степан потрогал. Везде. И продолжал делать это, когда Георгий целовал его. И потом, когда он, извернувшись ловкой стремительной лаской, лег на живот и прогнулся в спине, призывно выставляя ягодицы. Они были именно такими, как Степану и представлялось: крепкими, маленькими — как раз по упругой половинке в каждую ладонь, и покрытыми темными волосками, удивительно нежными на ощупь. Был ими обрамлен и анус — шоколадно-коричневый, податливый, охочий до мужской любви. Степан проник в него пальцами, развел, открывая взгляду нутро, и даже застонал от предвкушения, увидев, какое оно за доверчиво расслабленным сфинктером — влажное, красное и нежное. — Ты поможешь мне?.. — Степан склонился к гибкой спине Георгия и прижался потным лбом ему между лопаток. — Я ведь… Я ведь впервые… — Правда? — севшим голосом спросил тот, а потом вновь перекрутился, извернулся, оплел собой, поцеловал и вдруг отстранился, затрепетав ресницами и улыбнувшись: — Все будет хорошо. Не бойся. Я ж с тобой! И… И я… Ты даже не представляешь, что делаешь со мной сейчас! Даже не представляешь! Быть первым у тебя! Быть первым! И вот так, когда по любви, а не чисто для ебли! Ох, Стёпушка! Ох… — Георгий покачал головой, зажмурился, а потом засмеялся счастливо и снова лег на живот, выгнул спину, подставился, расселиной между ягодицами еще и поймав Степанов член. Войти, вогнать себя до самых яиц хотелось нестерпимо, но пришлось взять «техническую» паузу. Стремительно, оскальзываясь голыми пятками сначала по паркету, а после по кафелю, Степан сбегал в ванную — взять лубрикант, потом на кухню — прихватить из аптечки купленную «на всякий случай» пачку анальных презервативов, затем, выругав себя за забывчивость, еще раз туда же — прихватить из холодильника бутылку минералки (от волнения пить хотелось уже сейчас), а после наконец-таки обратно к Георгию. Тот стоял в прежней позе — на четвереньках, но при этом по-кошачьи гибко улегшись грудью на кровать под собой. Степан вздохнул, наслаждаясь: хорош, как мечта! Жаркий взгляд, окантованный чернотой густых ресниц, которые по-прежнему сводили с ума; гладкая смуглая кожа; изгиб спины, способный заставить скулить от вожделения; округлая задница, стройные ноги… Когда Степан вошел в комнату, они были скрещены в щиколотках, но сразу после Георгий их расцепил, чтобы расставить колени пошире. Приглашение! Это опять было совершенно однозначное приглашение, и Степан не преминул им воспользоваться. Руки дрожали, когда он натягивал на себя презерватив. Вставить, овладеть, трахнуть по-прежнему хотелось нестерпимо, но желание продлить ощущение яркого, сладкого предвкушения оказалось еще более сильным. Так что, устроившись позади Георгия, Степан еще долго ласкал его — гладил, разминал, целовал, оттягивая губами тонкую кожицу вокруг по-прежнему расслабленного и явно подготовленного к соитию ануса. — Пахнешь апельсинами… Был настолько уверен, что все сладится и секс точно будет? — Был уверен, что или сегодня, или никогда. Но решимость поскользнулась на трусости. Решил взбодриться антитрусином в стеклянной таре, но не преуспел, так что если бы не ты… — Нееет, я бы сам никогда… Я ж думал… — Вот! Вот он корень зла! Думать надо меньше! — перебил его Георгий и вновь с намеком крутнул задницей. Член у него стоял, и Степан бережно провел по нему сначала пальцами, а после охватил ладонью, чтобы обласкать, будто свой. Впервые оказавшийся у него в руке чужой половой орган был горячим, невероятно нежным и хрупким. И в то же время сильным, напористым. Степан ласкал бы его и дальше, но Георгий не позволил — перехватил руку, придержал, взмолившись: — Вставь уже мне. Сил нет терпеть. Первое движение внутрь оказалось оглушающим по ощущениям. Степан замер и задышал через рот, потея и содрогаясь от глубины физического наслаждения и водоворота чувств. Неужели? Он столько раз думал, что пора проститься с невинностью. Нанять для этого опытного хастлера и… И теперь был просто счастлив, что самым глупым и наивным образом хранил себя. Думалось, что для чего-то большего. А теперь оказалось, что не зря, что все именно так! Георгий под Степаном вздыхал и переступал коленями, устраиваясь поудобнее, привыкая к члену. Мышцы на его плечах напряглись, цепочка позвонков манила изгибом, ямки на пояснице были совершенны… Степан погладил их большими пальцами обеих рук, чуть сместив ладони с ягодиц, а после, переполненный нежностью, наклонился, принимаясь целовать Георгию шею и плечи. — Не томи! — подстегнул его тот нетерпеливо и сам качнул бедрами. Степан, смутившись, распрямился и взглянул туда, где его член вошел в чужое тело, головкой раздвинув сфинктер. Это было так красиво, что захотелось сфотографировать, запечатлеть, зарисовать, сука, чтобы после картину эту повесить на самом видном месте в доме и любоваться ей в минуты душевной невзгоды. Да! — Да! — выкрикнул и Георгий, еще больше прогибая спину, чтобы принять в себя Степаново естество именно так, как хотелось, так, как было слаще… Двигаться в нем было бесконечно приятно — тесные влажные стенки сжимали член, нежили его, обнимали, будто желанного гостя. Впрочем, длился этот кайф недолго — первый в жизни Степана секс предсказуемо оказался скоротечным. Во всех смыслах: он излился через считанные минуты, а потом повис на спине любовника, отдуваясь и выстанывая извинения. — Глупый, — сказал ему Георгий. — Нет ничего ценнее такой вот искренности. Когда твое тело говорит красноречивее любых слов. — А что говорит твое? — Оно говорит… — Георгий засмеялся, выскользнул из-под Степана, мотнул у него перед носом своим никуда не девшимся возбуждением и сообщил игриво: — Оно говорит: «Открой ротик, детка! Я научу тебя плохому!» Член Георгия был обрезанным (Степан тронул пальцем едва заметный шов — там, где иссекли крайнюю плоть), чуть кривоватым (этого шалуна так и тянуло налево) и с темно-красной головкой, которую оказалось так приятно взять в рот. Порно-роликов такого рода Степан посмотрел за свою жизнь немало, так что вполне представлял, как нужно действовать. Да и недавний минет, который сделал ему Георгий, стал вполне себе красноречивым уроком. И все равно наладилось у него не сразу — от старания и желания доставить партнеру больше удовольствия, Степан поначалу часто давился и после кашлял, запивая свое смущение той самой минералкой, которую сам же в спальню и принес. Но потом дело пошло ловчее, Георгий задышал шумно и рвано, сжал сильными пальцами Степану плечи, замер, запрокидывая голову, а после, торопливо отстранившись, кончил ему на подбородок и на грудь. — Извини! — улыбка его была нервной, пальцы, так и оставшиеся на плечах, теперь дрожали. — За что? — удивился Степан и тронул капли влаги на своем лице. Чужую сперму хотелось попробовать на вкус, и он, смущаясь, сделал это — сначала лизнул влажные пальцы самым кончиком языка, а после и вовсе погрузил их в рот. Было чуть горько, чуть солено, несомненно странно, но точно приятно и даже, пожалуй, возбуждающе. Георгий смотрел во все глаза, а потом упал на подушки, притянул Степана к себе, обнял, стиснул, оплел гибкой лозой. Повисла тишина, которую, как ни странно, первым нарушил Степан: — О чем думаешь? Георгий вздохнул: — Думаю, что розовый вхламинго, похоже, мое тотемное животное — ведь как из-за него мне поперло-то, как поперло! А ты? Степан тихонько засмеялся, а потом сделал то, о чем тайно мечтал уже давным-давно — осторожно дотронулся до кончиков ресниц Георгия. Тот моргнул, пальцам стало щекотно, и Степан рассмеялся еще громче: — А я радуюсь, что кровать у меня не скрипит, и оба мы, кажется, не крикливы… ну… в постели. А то ведь дядя твой там, за стенкой… — Не крикливы, говоришь? — перебивая, возмутился Георгий. — Дядя, значит?! Так вот знаешь, что я тебе имею тут сказать? Положение с этой твоей некрикливостью лично я намерен исправить в самое ближайшее время и самым убедительным способом! Надо ли говорить, что Степан и не подумал возражать?.. Да и Ефим Соломонович, застарелая бессонница которого наконец-то обрела смысл и содержание, тоже. А что? Должно же быть у старого человека в жизни хоть какое развлечение? Должно. А детки… Да пусть пока ебутся в свое удовольствие! Но после мальчика с его обмороками все же надо будет показать Моне, шоб он был здоров, старый поц… Ну и заодно помириться с ним, раз уж такое дело…