theater of the absurd

Не стены, а панцирь, Лишь быстрые пальцы, Лишь быстрые пальцы волнения не скроют. Вот чудо, так и чудо В театре абсурда, В театре абсурда ты - главный герой. Ведь что-то да значит, Раз зрители плачут, Рыдают и плачут сраженные игрой. Рви волосы-кудри И лоб свой напудри, В театре абсурда ты - главный герой...

*** Люди всегда были не самыми скрытными существами. Большинство людей. Все потребности человека состоят в нескольких, порой, не особо приличных пунктах. Как бы мы это не отрицали, но род людской есть животные. Размножаются, гадят и едят. Ни грамма индивидуальности, ни грамма физиологических различий. А у некоторых даже и в духовном плане их мало. Мерзко и противно. Ещё противнее осознавать, что кто-то придерживается и о тебе такого же мнения, смотря на твой силуэт из окна пятиэтажки поздно вечером. Фёдору всего пятнадцать, а его мысли уже выходят за рамки дозволенного. Взрослые назовут это юношеским максимализмом, но сами придут с работы поздно вечером домой и начнут думать о том же самом. И это только если "взрослый" действительно удосужился такого названия. Достоевский живёт в приюте с семи лет, как только его единственная бабушка скончалась от болезни. Впрочем, ему было как-то все равно. Родственница уже даже в таком преклонном возрасте пила и часто била мальчика по голове. Линейка или скалка – значения не имеет. Фёдор ненавидел алкоголь, а в семь понимал уже очень и очень многое. Так что, в целом, в приюте было даже лучше: хорошая еда, стабильная учёба и, относительно, нормальное воспитание. Жил Достоевский в одной комнате с Колей Гоголем. Он был очень странным, но добрым мальчуганом. Всегда воровал булочки из столовой им в комнату и таскал жуков в банке, приставая к читающему Фёдору. Он называл его не иначе, чем "Дос-кун", хотя все в дет. доме придерживались строгого "Фёдор". Достоевский был далеко не революционером, но мечтал и лелеял идею умереть под знамя революции. Серость России ему не нравилась. Кирпичные стены давили, превращая в букашку, а все вокруг, кроме Николая, казались фальшивыми куклами со стеклянными глазами и кишками из мармеладок по двадцать рублей из ларька через дорогу. Ни один взрослый в глазах Феди не имел уважения, ведь все они – все те же тряпичные куклы, только превосходящие в размерах. Глупые и мелкие, настолько незначительные, что хочется рвать и метать только от осознания. Если честно, то Достоевскому ничего не стоило взять и убить одного, двух или даже сотню. Всё равно пользы в мир они бы и не принесли. Да и с мнением их считаться не особо нужно, раз все настолько тупы. Лишь только Коля среди всей этой серости звучал игристым лучиком надежды. Надежды отчаянной и неправильной. Дос-кун стал для него предметом праведности: вечно в своих мыслях, почти всегда один. Был всегда один. Их давно начали называть "парочкой фриков". Но, пожалуй, не будь в их дуэте Коли, кличка была бы совсем иная. Всю внешнюю "фриковатость" держал именно он: странная рубашка, очевидно сшитая из двух разных по цвету других, нарисованный вертикальный шрам на левом глазу, огромные, будто бы надутые штаны в полоску. А ещё разные кеды, к слову. Достоевский же был тем самым "в тихом омуте черти водятся". Вроде обычный парень, но было что-то в нем такое, что заставляло уходить из радаров его зрения минимум на метров десять. Отношения же этих двоих тоже едва ли можно было назвать адекватными: длинноволосый мог с лёгкостью весь день проходить обняв Фёдора за шею или спать у него на коленях время от времени, в то время как Достоевский, казалось, и вовсе не замечал присутствия Коли рядом. Будто мертвый. Федор практически не спал и часто блуждал по тёмным коридорам мрачного детского дома на окраине Петербурга. Это было единственное время суток, когда рядом с ним не было Гоголя. Кстати, от его фигуры в ночи часто шугались новенькие. Воспитатели давно привыкли к его вечной бессонице и анемии, граничущей с погребальным холодом. Наверное именно поэтому шапка ушанка с красной звёздочкой времен СССР и какой-то лёгкий тёмный шарф не сползали с него практически никогда, как и чёрная кофта с такими же джинсами. Все пророчили ему большое будущее - отличная учёба, отстраненность, правильность. Но никто не знал и никогда не узнает, что на самом деле замышляет Фёдор. Хотя, так даже лучше. Очередная ночь, проведённая в коридорах не сравнится ни с чем. Это как поход в церковь: ощущаешь себя лишь только идолом среди спящих грешников. Достоевский невольно взял свой крестик в руки, улыбаясь про себя и потирая символ веры. Фёдор до сих пор не понимал: верующий он или нет? С одной стороны здравый смысл стоит железобетонной стеной, но вот только эта тёмная тень веры плавно оседает на ней ночью, а уходит только днем. Так уморительно на самом деле. – Люди придумали Бога только чтобы обмануть себя и очиститься от грехов, в то время как сами погрязли в них ещё больше. Нет смысла молиться в пустоту, нужно действовать. Пролежни за спиной уже никогда не выровнять, и почему они не смирятся с такой простой правдой?.. – размышлял вслух Фёдор. Его голос был бархатный и даже еле уловимый, он мягким эхом ударялся о стены и возвращался к обладателю, будто давая юноше возможность говорить снова. Тонкое тело аккуратно село на холодный белый подоконник. Опираясь, руки получили ещё больше холода, что очевидно не понравилось их обладателю. Фёдор немедленно засунул их под коленки, там всегда оставалась капля тепла его тела. Мигом он подумал, что если бы не Гоголь – давно замёрз бы уже вместе с ледяными утренними лучами зимнего солнца. Все его мысли крутились возле одной несчастной идеи уже очень долго. Идеи – уйти из приюта. Казалось бы – бред сумасшедшего: зачем уходить из дома, где кормят, одевают и уважают? Но только Достоевскому так не казалось. Он чувствовал себя ужасно среди всех этих людей, не хотел иметь с этими отбросами ничего общего. Социум давался Фёдору максимально тяжело, и каждый раз просыпаясь, он только и делал, что ждал ночи, чтобы хотя бы не сойти с ума со всеми этими идиотами. На самом деле, план побега в его голове был выстроен идеально и до мелочей уже очень давно, главная проблема заключалась в дальнейшем проживании и доходе. Фёдор заранее знал, что Николай в любой интерпретации его плана согласится быть рядом с ним, и на самом деле это было единственным фактом, который стоял железобетонной стеной с самого начала. Нет, они конечно могли потерпеть до выпуска и выйти из одних пошарпанных стен в другие, но... Какой в этом смысл? Какой смысл жить чужой жизнью, есть чужими руками и прикасаться чужим телом? Все это даже звучит отвратительно, не говоря уже о реальности. Никто никогда не примет Фёдора с его теориями и ценностями, никому не нужен человек, что может с лёгкостью убить другого буквально за несколько минут. Никому не нужен такой человек на той стороне, в которой он находится сейчас. Цель Достоевского – избавить людей от греха, а не потакать ему. Он не хочет всю свою жизнь прожить, как "нормальный" человек. Он не хочет ждать старости и умереть от разрыва сердца. Он не хочет скрывать своего парня, в конце концов, от всего и вся, лишь бы не узнали. – Нет уж, – Федор уверенно спрыгнул с холодного бетона. Похоже, он все же принял это решение. Решение, что пару лет назад казалось ему бредовым и аморальным. Пол тихонько заскрипел под тяжестью Достоевского, прежде, чем он вошёл в комнату. Стены с ужасными старыми обоями времен советского союза, казалось, чувствовали скорый уход их жителей и поэтому казались ещё мрачнее, чем обычно. Фёдор тихо подошёл к Гоголю, долго смотря на него: сейчас он казался таким уязвимым. Ну, то есть, найди бы его какой-нибудь киллер в таком виде, очевидно, сейчас бы этого шута и в помине не было. Дост аккуратно заправил белесую прядь, что выбилась изо всей копны волос за ухо Гоголя. Николай немного поморщился, до чего же чуткий этот его сон. – Николай Васильевич, просыпайтесь, мы должны собрать вещи за час, чтобы не попасть на обход, – тихо сказал Фёдор, все таким же взглядом изучая знакомое тело, после, медленным шагом проходя к шкафам с одеждой. – Что? Зачем? – Николай спросонья понял, на самом деле, целое ничего из вышесказанного, – какой вещи, ты сдурел? – накрываясь одеялом бубнил Гоголь. – Вовсе и нет. Мы уходим отсюда. Не думай, это вовсе не спонтанно, – складывая несколько кофт в один-единственный походный рюкзак продолжал свой монолог Фёдор, – я обдумал все как и всегда. Если конечно хочешь остаться – пожалуйста, я не заставляю. Но по крайней мере меня ты уже вряд-ли лицезреешь. – Дурной что-ли? Иду я, конечно, но... То есть, мы сейчас, буквально в последний раз находимся в этом месте? И мы больше никогда никого не увидим? – как-то по-детски поднял бровь Гоголь. Его эта новость, конечно, не то чтобы шокировала, но ввела в ступор точно, – вообще? – А тебя тут что-то держит? – смотря на срок годности буханки заныканного когда-то дня три назад хлеба, спросил Фёдор. Николай в ответ на вопрос лишь тяжело вздохнул, очевидно думая про себя что-то вроде "сам же с ним связался". Сладко потянувшись, Гоголь наконец встал с кровати, тоже подойдя к уже открытому шкафу. – Ты только перед выходом накинь мою толстовку, заледенеешь ведь совсем, – осматривая не многочисленные "внутренности" мямлил Коля, попутно пытаясь достать пару тёплых носков, что поселились на самом конце полки. Достоевский же кинул в ответ тихое "угу", продолжая активно складывать вещи. Если так подумать, Фёдор вообще не любил разговаривать, а тем более кричать. Он скорее упустит объект из виду, чем закричит ему вслед. Это качество иногда было даже к месту, да и с характером его в целом и не поссоришься как-то. Хотя, так даже лучше. Одной нервной клеткой больше. Когда молния на рюкзаке была застегнута, а Николай переодет, Достоевский все так же плавно последовал к углу комнаты. Присев на корточки, он отодвинул отъезжающий плинтус, из которого аккуратно вынул прозрачный пакет с деньгами. – Ты прям как бабушка, – прыснул Гоголь, пока Фёдор пересчитывал купюры. – Да. И сейчас эта бабушка – главный источник дохода и тебе в том числе на два месяца, так что молчи и думай: нам ехать на единице или тридцатке? – Тридцатка очевидно, единица уйдёт прежде, чем мы выйдем отсюда, а там у неё последний круг по-моему, – почесал затылок Гоголь. – Правильно думаешь, молодец, – Фёдор протянул Николаю проездной на имя их одноклассника. Гоголь удивлённо перенял его. – Так и зачем спрашивал, раз знал уже заранее? И почему Шевченко, такой гад ведь! Хотя, ладно. Теперь будет за деньги по впискам кататься, уебок. – Ну-ну, повремените с выражениями, Николай Васильевич, нам Ваше мастерство русского слова потом пригодится, – сдвинул брови Фёдор, положив заначку в карман толстовки. Гоголь закинул же рюкзак со всеми вещами на плечо, Фёдор решил нести только шоппер с вещами по-мелочи, которые не вместились, а оставлять западло. Первым из комнаты вышел Федя, стараясь максимально незаметно перешагнуть через вечно скрипящие доски, Гоголь повторил движения парня, закрыв за собой дверь. Оба быстрым шагом пошли к выходу через два коридора. Охранник дядя Лёша как всегда спал, поэтому основная задача сейчас состояла в том, чтобы не разбудить его – раз, нажать на кнопку в блоке чтобы открыть двери – два. Коля пошёл к дверям, чтобы быстро наклонить их на себя, дабы не сработал звук, Фёдор же полез буквально через горе-охранника, осторожно нажимая на красную кнопку, с практически стершейся надписью "открыть". Операция завершилась успешно, даже очень, ведь они успели уйти за десять минут до обхода. Гордо вдыхая победный воздух с примесью выхлопных газов, оба стояли на пороге здания. Уже не их здания, сейчас оно казалось совершенно чуждым обоим. – Ну, идём? – спросил Фёдор, выдыхая. – Подожди, я кое-что забыл, – практически пропел Николай, прежде чем нежно коснуться сухими губами скулы Фёдора, что от неожиданности прикрыл один глаз, – теперь все. – Дурной. Сейчас их план должен был состоять из двух частей: перелезть через ограду и благополучно дойти до остановки. Как оказалось, Фёдор просчитал, что в эти пятнадцать минут патруля быть не должно, поэтому придётся по большей части просто легко пробежаться, что несомненно радовало. На улице в такое время необычно тоскливо: одинокий фонарный столб за оградой нежно освещал путь-дорогу насекомым, играя роль будто бы маяка, звёзд на небе почти не было, зато был ужасный запах выхлопных газов из ферросплава неподалеку. Ну, и запах осени, естественно. Два этих аромата не совсем конечно сочетались для жителя, к примеру, села, но для двух потерявшихся подростков с ментальными расстройствами все эти гаммы запахов казались обыденными. Фёдор взял Гоголя под руку и они грустно пошагали к яме под оградой, которую вырыла свора школьников, что уходила бухать до потери пульса примерно в это же время. Земля под этой самой оградой рыхлая и легко пачкает одежду, но им терять уже нечего. Первым полез, разумеется, Коля. Он был намного спортивнее Фёдора и мог бы протащить костлявое тело через своеобразную дорожку препятствий. Облокотившись на почву, Коля передними ногами пролез сквозь дыру, после торсом, уже полностью освобождая свое тело. Федя подкинул сумки Николаю, которые в свою очередь были осторожно расставлены подле забора. Пыхтя и тихо матерясь, перелезать начал и Достоевский. Хватаясь длинными пальцами за рыхлую землю, он пытался неуклюже повторить маневр Николая, но все оказалось не так просто: ноги-то он просунул, а масса оставшегося тела никак не хотела поддаваться нехитрым манипуляциям. Вскользь Федя кинул что-то вроде "пиздец нынче ямы неудобные", на что услышал одинокое "это ты ещё по трубам не прыгал, аристократ". И было бы всё конечно хорошо, если не резко включившийся свет в коридоре. "Блять" прозвучало абсолютно одновременно, ну надо же было им по пять минут стоять на веранде и разглагольствовать перед всем этим действием настолько долго. Ну как всегда! Каждая минута на счету, а Федя с Колей в стену тупят. – Ой да все, заебал, – испуганно кинул Коля, а после взял бедные ноги Фёдора, потянув тушу на себя. Испачкав и без того не очень чистую одежду (между прочим Гоголя!), с горе пополам, все же пролез Фёдор через эту "тупую, блять, ограду, кто эту хуету вообще поставил, лопатой уебу". – Ну живой же, – шёпотом мямлил Коля, оттряхивая недовольного товарища, заодно хватая все сумки под мышку. Смешной ситуация казалась только со стороны, потому как громкие голоса за стенами дома начали напрягать ещё сильнее. Интуитивно обоими было принято решение валить побыстрее. Как только все было на руках (Коля тогда пошутил про то, что, мол, жаль, все, кроме Достоевского, за что получил осуждающий взгляд), два несчастных снова пошли на встречу приключениям. Вот только осознание не очень-то и приключенческой погоды пришло довольно быстро: пальцы Фёдора заледенели, а грудную клетку продувало, кажется, насквозь. До остановки ещё долго, а он уже замёрз хуже полярника в минус сорок. Разумеется, такое изменение и заметное отставание не осталось без внимания Гоголя, он пару раз предлагал вытащить ещё и его куртку, на что получал вполне внятный отказ. Ну и ладно. – Ты как? – спросил Гоголь через минут десять после последнего такого же обращения. – Терпимо, – сухо ответил Достоевский, начиная зачем-то копошиться. Это самое копошение продлилось не особо долго, но новость от него исходящая заставила немного выпасть из реальности. – Коль, – слегка нервное обращение, что вообще не подобает Фёдору, заставило спутника приостановиться. – Чего? – Автобус через три минуты, – эти простые четыре слова заставили обоих рвануть до столь желанной остановки так, как не бежалось даже на нормативах. Фонари пролетали огромными светлячками мимо кажется, в тыщу лошадиных сил, а ноги несли сами по себе даже несмотря на холод. Ну, что говорить, не зря были мучения: прибежали оба как раз вовремя, мученически выдыхая осенние пары воздуха. *** В долгожданной тридцатке все было, конечно, как и обычно: пошарпанные временем шторы, старая тётка кондуктор с недовольным взглядом и неудобные, будто деревянные, сиденья со слабо светящей лампочкой где-то наверху. Но сейчас это все казалось таким правильным и уютным, что на все неудобства никто из парней даже носом не повёл. Усевшись на двуместные синие сиденья с непонятным тёмным узором по краям и поставив наконец эти тупые сумки под ноги, и Коля, и Федя очень приятно замолчали. Это было именно то молчание, когда оба понимают, что потом, или даже, может быть завтра, наступит полная катастрофа, а мир позади уже фактически обрушился, но сейчас все настолько хорошо и тепло, что даже осознавать полноценно не хочется. Пелена постепенно обволакивает и не дает нормально размять конечности, но это даже к лучшему. Федор лениво кладёт голову на плечо Николаю и впервые за долгое время по-настоящему засыпает. Абсурд, да и только, но какие они хотя бы сейчас счастливые.