Призвание

      Прошло несколько лет жизни в новом мире. Пантея вытянулась, оформилась и стала достаточно миловидной девицей (она пошла больше в Роше, чем в мать). Увы, бесплодной, о чём говорило отсутствие естественного напоминания каждый месяц. Увлёкшаяся ведьмачьими делами, она пока не понимала, что с ней что-то не так. Да и где ей было понимать, когда она сама ни разу ни с чем таким не сталкивалась (ведьмачьи мутации прошли до первого женского «звоночка») и росла в сугубо мужской компании?       Она успешно прошла Испытание Медальона, дойдя до Круга Стихий и наполнив свой ведьмачий медальон магической силой. В каком-то смысле ей было проще это сделать: уже не было в пещере Старого Грота, про которого мальчишки-ведьмаки сочинили стишок: «Чутко дремлет Старый Грот: кто разбудит — тот умрёт», — ведь его убили Ламберт и Геральт. Зато пришлось встретиться с парой вилохвостов и стайкой гарпий.       Изучение новых видов чудищ продвигалось в естественном темпе, естественно текла и жизнь. Только однажды ранней осенью А’рса чуть не погиб от лап лешего, когда пошёл собирать в лес нужные для исследований травы.       — А’рса, да на тебе лица нет! Что стряслось?       Пока Пантея промывала эльфу рану, он рассказал о своей встрече с лесным чудовищем. Выслушав его, Эскель и Ламберт, который вернулся из странствий с очередной порцией сведений о новых тварях, тут же собрались и вдвоём убили лешего.       Спокойная жизнь продлилась ровно неделю: леший неожиданно для всех ожил и даже стал появляться ближе к крепости. Эскель увидел его из окна башни и признал по форме рогов и размеру.       — Ламберт, ты погляди! Этот лешак живой!       — Как это живой? — не поверив, товарищ тоже высунулся в окно. — Какого лешего? ***! И впрямь! Значит, ***, метку на ком-то из нас поставил.       — Помню, Весемир рассказывал мне об одном похожем случае, — сказал Эскель. — Он привёл сюда очередного мальчишку, чтобы сделать из него ведьмака, а его возьми и избери себе леший, который расхаживал по окрестностям. Пришлось нашему старику мальчишку навсегда отпустить домой, и тогда лешего уже можно было убить.       Ламберт фыркнул.       — Что ж меня, ***, никакой леший не избрал!       — Чтобы ты вернулся домой к пьянице-отцу? — устало съязвил Эскель. — Сколько лет уже ворчишь на этот счёт!       — И буду ворчать, ***! Хм… А с нашим стариком редкий случай произошёл. Лешие, ***, баболюбы: чаще на девках метки ставят.       Оба ведьмака посмотрели на Пантею, которая была в башне с ними, и та сглотнула, поняв, что метка поставлена на ней.       — Ого… — только и смогла она сказать. — Но… когда же?       Эскель задумался.       — Я вспомнил: Корвус был вороном лешего. Я видел лешего, когда мы впервые с тобой уезжали из крепости. Холера… Это ж тот самый леший! Получается, оставив ворона в живых, ты показала, что не будешь губить природу просто так, и леший посчитал, что ты сгодишься для его метки.       — Значит, он пометил меня, пока я ещё не была ведьмачкой, — девушка нахмурилась. — Так вот чего меня волки не трогали, когда я бывала в лесу… Это он берёг меня.       — Он не тебя берёг, а свою метку. Чуешь разницу? — вставил Ламберт.       — С чего он вдруг буянить начал? — Пантея почесала правую щёку на месте, где был шрам от когтей кладбищенской бабы. — Столько лет всё нормально было…       — Натура у них, ***, такая, — пояснил Ламберт. — Звериная. Как у кота: сначала ластится, а потом, ***, за ногу кусает — просто потому что зверь.       — От нас же кошки шарахаются, откуда тебе знать?       — По детству помню. Кошак у нас дома жил. Веником звали. ***, сейчас вспоминаю — как не со мной всё было, — Ламберт смачно плюнул на пол.       Пантея опечалилась: она всегда любила кошек, а теперь, выходит, никто никогда на коленях мурчать не будет.       — Что с лешим-то делать будем? — продолжил рассуждать Эскель, почёсывая шрам. — Обычно помеченных людей изгоняют, и тогда его можно убить. Но изгнание должно быть настоящим, а не на время.       Ведьмачка посмотрела на него очень грустно и вместе с тем с решимостью покинуть крепость, если так будет надо.       — Есть у меня ещё одна мысль, — Эскель взглянул на девушку так, что ей стало понятно: второй вариант ему не нравится. — Никогда ещё я не сталкивался с тем, чтобы метку ставили на ведьмака… вернее, на того, кто им сначала не был, а потом стал. Интересно, если бы ты выступила против него сама, то смогла бы его убить окончательно? Но он силён. Иначе бы не освоил искусство метки людей. Поэтому надо порыться в книгах снова: может, я упустил ещё какой способ убийства лешего?       Пока Эскель и Ламберт искали старые записи о леших, Пантея уже приняла самостоятельное решение и, подготовившись, пошла в лес.       Над высокими елями хрипло закаркали вороны. В кустах послышалась волчья возня. Фигура лешего, тощая и длинная, появилась из облака тумана, которого больше нигде в лесу не было.       Пантея посмотрела в глаза монстру, который не собирался на неё нападать.       — Ты знаешь, зачем я пришла, — сказала наконец девушка, вынимая из ножен меч, смазанный маслом против реликтов. — Ты не хочешь уходить. Но ты угрожаешь моим друзьям в их доме. И моём доме.       Леший молча стоял на месте, и был слышен только скрип дерева. Вороны, среди которых, может, был и Корвус, сидели гроздьями на ветках елей и наблюдали за тем, что творилось внизу. В кустах засверкали волчьи глаза.       Пантея наложила на себя Квен и пошла на лешего первой. Тот мощно раздвинул узловатые руки, и вороны полетели на ведьмачку словно стрелы. Щит от Квена стал стремительно разрушаться. Потом подключились волки. Пока девушка отмахивалась мечом от них, леший вырос рядом и занёс руку для удара. Пантея выгадала момент и рубанула по руке — та сухой веткой упала на землю. Леший растаял и стал облаком тумана, которое отползло в сторону. Вновь налетели вороны. Девушка опять наложила Квен, и птицы не достали до неё, наткнувшись на щит.       Из-под земли выросли цепкие корни, которые добили щит и уронили девушку на спину. Сразу же сверху кинулся волк, норовя укусить за лицо. Пантея откатилась вбок и встала на ноги, рубанула по волку — и одним соперником стало меньше. Вороны встрепенулись и закричали, но нападать не стали. Ведьмачка почувствовала, почему: чудовище воплотилось сзади. Пантея резко развернулась и нанесла неплохой удар по груди лешего. Тот рассердился и мощно ударил её по правому плечу, разодрав рукав рубашки и верхний слой кожи. Меч выскочил из хватки. Пантея, стиснув зубы, ответила потоком Игни с левой руки и заставила монстра отпрянуть. Она была сосредоточена и даже почти спокойна: понимала, что её может погубить одно необдуманное движение, тем более при стольких противниках.       Через некоторое время с волками было покончено. Пантея старалась теперь выматывать лешего, так как уже не могла наносить полноценные силовые удары раненой рукой. Монстр и вправду слабел от нанесённых ран — об этом говорило то, что вороны перестали нападать и разлетелись. Увидев улетающих птиц, Пантея почувствовала прилив сил и чуть не пропустила очередной выпад противника…       Пантея молча положила голову лешего на кухонный стол и вытерла потный лоб рукавом изодранной рубашки. Эскель, Ламберт и А’рса молча поглядели на трофей. Всё было понятно без слов. Эскель встал, подошёл к Пантее и обнял со словами:       — Надо бы тебя отругать за самовольничанье. Но не буду. Наоборот, за тебя теперь я могу быть спокоен.       — Прости, Эскель. Я не могла иначе. Или он, или мы.       — Бахни «Ласточку» — рука, ***, сама не заживёт, — встрял Ламберт, оценивший характер раны на плече.       — Я уже бахнула одну по дороге…       — Ещё давай. Подурнеет — «Белый мёд» в помощь. Ну, ***, с первым серьёзным трофеем, что ли, — Ламберт подошёл к Пантее и хлопнул по левому плечу. Девушка устало присела на скамейку у камина, открыла пузырёк с «Ласточкой» и, сморщившись, сделала большой глоток.       Вечером этого же дня А’рса записал в книжке о Пантее следующее: «Объект наблюдений показал себя жизнеспособным и полностью готовым к самостоятельной ведьмачьей жизни».