Разбитый стакан для виски

      Калеб скалится, жмурится и тихо рычит, краем окровавленного уха слыша топот еще одной пары ног, бегущей по лестнице. От проституток вокруг нет никакого толку — они только охают и ахают, создавая наигранную панику. Куинн не столько ранен физически, сколько в очередной раз пострадало его самолюбие и взращиваемая годами относительного успеха гордость: говнюк, которого нужно было поймать по распоряжению тюремщика, оказался не простым головорезом, а главой банды, вооруженной до зубов. Хелширцам пришлось отступить, когда Мейсон Келли, торжествующе улюлюкая, умудрился взять пять лучших бойцов Калеба в плен. Он отправил их первыми, даже не подозревая, что Мейсон и его люди подготовили для них западню. Конечно, остатки Хелширской банды приняли бой, однако с самого начала были обречены на поражение, а когда Куинна ранили в бок, им и вовсе пришлось ретироваться, оставляя своих парней в лапах Келли. Это был один из немногих случаев, когда Калеб выучился на своих ошибках и принял взвешенное решение.       Он знал, Мейсон не станет убивать его людей. Смерть для таких бойцов будет слишком уж простым концом. Гораздо интереснее будет сломить их волю, искоренить чувство преданности (если оно вообще в них было), заставить подчиниться и в итоге переманить на свою сторону. В глубине души у Калеба теплилась надежда, что он успеет высвободить их раньше, чем это произойдет.       Галдеж проституток постепенно выводит Куинна из себя: постельное белье кровати, на которую его усадили, быстро приобрело грязно-кровавый цвет, но дамы легкого поведения не могут даже помочь ему раздеться, будто он и не мужчина вовсе, а всего-навсего загнанный в угол дикий зверь. Только смотрят на него округленными от ужаса глазами, а некоторые и с отвращением во взгляде. Одна из девушек, находящихся справа, все же решается подойти к Калебу ближе и прикладывает дрожащей рукой влажную тряпку к его уху, пытаясь собрать кровь, но Куинн лишь дергается, отстраняется и шипит. У него уже нет сил для сопротивления — боль застилает глаза, его хватает только на то, чтобы качнуть головой и едва слышно пробормотать:       — Руки прочь…       Калеб поднимает глаза только тогда, когда слышит непонятно откуда взявшийся стук прямо у него в ногах. Таз с водой?.. Из-за болевого шока Куинну становится крайне сложно мыслить логически, поэтому он перестает задавать вопросы, когда встречается взглядом с севшей перед ним на колени молодой девушкой.       Волосы длинные, кучерявые, жгуче-рыжие, собранные наверх в тугой хвост, россыпь веснушек на щеках и полное отсутствие страха в глубоких зеленых глазах. Калеб удивляется, но только мысленно: ирландец привык к тому, что проститутки в этом борделе поголовно боятся его после того, что он устроил здесь ранее, но только не эта особа. Мыслительный процесс в голове Куинна продолжается сам собой, игнорируя усталость тела, и его мозг додумывает за него, что эта девушка и не проститутка вовсе — слишком закрытое целомудренное платье с высоким воротником и удивительное отсутствие кокетства в жестах.       Тогда кто она такая и что делает здесь, в этой обители разврата?       Вопрос тонет в ее прикосновении к пуговицам его смятой мокрой от крови рубашки — она даже не спрашивает разрешения, а просто касается, глядя Калебу глаза в глаза. Куинн разрешает ей сотворить подобное, а затем распахнуть полы рубашки, пытливым взглядом осмотреть жуткую рану настолько бесстрашно, что у ирландца просыпается какое-то странное уважение к этой незнакомке. Они еще на мгновение встречаются взглядом, но она отводит голову в сторону и что-то кричит остальным проституткам, однако Калеб не слышит конкретных слов, будто опустил голову в воду.       Когда другая пара рук — правда, не с такой же уверенностью, как первая — стягивает с плеч ирландца рубашку, а вернее то, что от нее осталось, Куинн вздрагивает, но даже не думает противиться, позволяя себе прикрыть глаза — в голове каша из эмоций, мыслей и обрывков воспоминаний сегодняшнего дня. Рыжеволосая девушка мягко толкает Калеба в грудь, чтобы опустить на кровать, и он подчиняется, словно сейчас вместо боли должен будет ощутить райское наслаждение, как только она окажется на нем сверху. Но этого не происходит — и потому что эта незнакомка не проститутка, и потому что его кровь пропитала не только постельное белье, но и матрас этой ужасно твердой кровати.       Калеб слышит еще один, гораздо более громкий, властный женский голос, который разгоняет всех проституток, собравшихся посмотреть на диковинку, коим Куинн не являлся ни в коем разе. Он едва узнает говорящую женщину, выделяя ее из потока звуков, и мысленно благодарит — только мысленно, потому что говорить попросту нет сил, — и медленно крутит головой, пока не цепляется глазами за жуткий инструмент у нее в руках, похожий на щипцы. Когда Калеб вскрикивает от нарастающей боли, перед собой он видит только размытый образ молодой девушки: она нависает сверху, ее чудные рыжие волосы закрывают большую часть лица, оставляя невольному зрителю только зеленого цвета глаза. Куинну кажется, будто она пытается что-то сказать ему одними губами, но жмурится, сдерживая вопль, и все исчезает.

***

      Он приходит в себя довольно быстро — после тщательной, хоть и не слишком деликатной перевязки и нескольких кружек воды. Калеб пьет жадно, запрокидывая голову вверх, непроизвольно показывая свой застарелый шрам на шее. Всего в комнате осталось только трое — сам Куинн, тучного вида женщина, и та молодая девушка в жакете с высоким воротником. Калеб краем глаза замечает, как она проводит взглядом его шею, но этот момент не длится долго: Розалинда, хозяйка борделя, одним вальяжным жестом руки просит ее покинуть спальню.       — Иди, Эйрин, дальше я справлюсь сама.       Эйрин медлит, стоя в дверном проходе, переводя взгляд то на сидящую в кресле женщину, то на Куинна, будто бы ища поддержки у кого-то из них. Но Калеб не в том положении, чтобы указывать, а Розалинда всегда была женщиной твердого характера. Судя по тому, как быстро потух огонек надежды в ее глазах, она знала это лучше всего.       — Пуля вошла не глубоко, так что рана несерьезная. Отойдешь быстро, — продолжила хозяйка борделя, стоило Эйрин уйти.       Розалинду можно было бы назвать поистине прекрасной женщиной, если бы не ее строптивый нрав и не присущее женщинам пристрастие к сигаретам. Сейчас она смотрела куда-то сквозь Куинна, выпуская изо рта небольшие клубы дыма.       — Только не думай, что я забыла то, что ты натворил в прошлый раз. Скажи Джиму спасибо за то, что я вообще впустила тебя и твоих ребят.       Калеб был уверен, что спорить с Розалиндой было себе дороже, как и доказывать то, что он проучил наглую проститутку, попытавшуюся украсть у него дорогую ему вещь, ради общего блага. Вдобавок Куинн был не в лучшем состоянии для пререканий, потому смог выдавить из себя лишь:       — Спасибо.       — Не мне, а Джиму, — недобро усмехается Розалинда. — Ты мне не нравишься, пес тюремщика, — честно признается женщина, буравя Калеба строгим взглядом. — От тебя одни неприятности, Куинн. А мне неприятности не нужны.       — И все же в беде вы меня не бросили, — верно приметил тот.       — И не стала бы. Я не имею привычки разделять людей на хороших и плохих, особенно когда дело доходит до помощи. Да и за кого ты меня держишь, Куинн? Я ведь не такая как вы… Чертовы бандиты и головорезы.       На недолгое мгновение в спальне воцарилась тишина: Калебу было нечего ответить на выпад Розалинды, а она задумалась о чем-то своем, перекатывая в пальцах мундштук с сигаретой, игнорируя присутствие Куинна в комнате.       — Я даю тебе один день, чтобы восстановиться, но завтра утром ни тебя, ни твоих людей здесь быть не должно. Ты меня понял, Куинн?       Розалинда знала, что Калебу не нужно было повторять дважды, поэтому, не дожидаясь ответа, она легко встала с потрепанного временем кресла и собралась уходить, но, на секунду замешкавшись, развернулась к Куинну на одних носках и добавила:       — Даже не думай приближаться к моей дочери, Калеб. Она сильно заинтересовалась тобой с того момента, как ты здесь появился, — недовольно хмыкнула хозяйка борделя, демонстративно скидывая пепел с сигареты прямо на пол. — Все в борделе прожужжали ей уши о том, что ты тот еще говнюк, но, кажется, ее это совсем не пугает. Упрямая девка, вся в отца…       Калеб, наблюдавший за причитающей Розалиндой, не сразу заметил в темном коридоре фигуру Эйрин, выглядывавшую из-за дверного косяка парой заинтересованных глаз. Куинн словил ее взгляд, сразу же осознав — она была здесь все это время.       — Ее папаша был таким же ирландским выродком, как и ты, Калеб. Поэтому я не хочу, чтобы она имела ни с тобой, ни с кем бы то ни было еще никаких дел.       Женщина закончила тираду, но, не надеясь на какой-либо вразумительный ответ со стороны одного из «тех самых выродков», переступила порог спальни и вышла вон. А вместе с ней исчезла и та самая тень, оставляя Калеба наедине со своими мыслями.

***

      Под вечер Куинн все же решил выбраться из душной спальни и, выторговав у местных шлюх кем-то забытую старую рубашку, спустился в бар. В позднее время суток становилось прохладно, да и температурный режим ирландца был знатно подпорчен раной на боку, потому он накинул свой пыльный кожаный плащ, прежде чем выйти. Нижний этаж встретил его не особо приветливо: проститутки спешили пройти мимо него, боясь Калеба по непонятным причинам, как огня, гости мужского пола же смиряли Куинна надменным взглядом. Возможно, если бы не боль в боку и общая усталость тела, Калеб с радостью бы вмазал по чьей-нибудь наглой роже просто для профилактики.       Настроение у ирландца и так было дерьмовое — впрочем, как и всегда, когда Калеба настигала неудача, — поэтому он старательно игнорировал происходящее, раз не мог сделать ничего другого. Перекинувшись парой слов с Джимом, наверное, единственным человеком, который был рад присутствию Куинна здесь, он, забрав свою порцию виски, поспешил сесть за самый дальний стол у стены, пытаясь таким образом слиться с обстановкой как можно сильнее.       Однако этому не суждено было произойти, поскольку Эйрин, которая все это время без зазрения совести следила за перемещениями Калеба по переполненному борделю, легко вычислила его местоположение и, пройдя с другого конца бара к его столу, заняла свободное место прямо напротив удивленного Куинна.       Глупо было бы отрицать, что Калеба заинтересовала эта бесстрашная особа, одаривающая его таким искренним взглядом, от которого у ирландца на душе заскребли кошки. Он посмотрел на нее оценивающе, скорее рефлекторно, чем действительно хотел оценить: чистое лицо, игривые огоньки в глазах, рыжие волосы в приглушенном свете горели ярким пламенем. Ей едва ли было двадцать пять.       Он постарался выглядеть враждебно, вспомнив предостережение Розалинды, однако был уверен в том, что с этой девчонкой подобное вряд ли сработает — слишком уж пытливый ум имела Эйрин и, если недалеких проституток можно было спугнуть своим недружелюбным внешним видом, то с этой девушкой ситуация обстояла иначе. Она, словно прочитав мысли Калеба, решила принять правила его небольшой игры и проследила глазами от ортеза на колене до немного покрасневшей на боку белой рубашки и, наконец, раздробленной челюсти. Под таким изучающим взглядом Куинн почувствовал себя неуютно и поспешил прижать к губам стакан с виски.       — Как вы себя чувствуете, Калеб?       — Алкоголь помогает унять боль, — признался он. — Благодарю за заботу, Эйрин, но вам нельзя здесь находиться.       — Почему?       Куинн не заметил, как эта проворная девица передвинулась к нему ближе, и теперь они практически соприкасались коленями. Он чувствовал, как его напускная неприязнь постепенно тает, особенно, когда Эйрин смотрела на него так. Калеб долгое время не ощущал на себе подобных взглядов.       С течением времени Куинн привык к ненависти, которую испытывали к нему другие люди по разным причинам, но он также помнил, что так было не всегда. В молодости он частенько пользовался своей внешней привлекательностью: нередко она помогала ему добиться желаемого, да и многие девушки сами шли Калебу в руки — Куинн обладал определённой харизмой, отчего его хотелось узнать ближе, несмотря на тот факт, что он был одним из ненавистных всеми ирландцев.       Только вот раздробленная челюсть на пару с коленной чашечкой оказались губительны не только для здоровья, но и для самооценки, пускай Калеб не признавался в этом даже себе. По правде говоря, проститутки не только в этом борделе остерегались его, но и во многих других — члены Хелширской банды в перерывах между поимкой преступников были завсегдатаями подобных увеселительных мест, где алкоголь льется рекой, а звуки разврата можно было услышать в любом уголке помещения. И, если парни Куинна вовсю развлекались с пышногрудыми красавицами, то он же был этого лишен — ему не хотелось становиться объектом жалости. Тем более у проституток.       Вместе с тем Эйрин смотрела на него иначе, будто заглядывая Калебу в душу, с легкостью отыскивая его слабые места. Куинн чувствовал себя двояко от такого внимания: с одной стороны он хотел продолжить этот вечер в ее компании несмотря ни на что, а с другой он понимал, что Эйрин находится еще в том возрасте, когда девушки мечтают о принце на белом коне, который изменит их жизнь к лучшему. Калеб таковым не был и никогда не смог бы стать, а вселять в нее лживые надежды о чем-то серьезном с ним было бы попросту кощунством. Он сделал последнюю попытку призвать девушку к здравомыслию, но был уверен, что она обернется провалом.       — Потому что все, что обо мне говорят — правда. Я опасный человек и приношу своим появлением одни неприятности.       — Я не привыкла делать поспешных выводов, да ещё и основанных на чужом мнении.       Эйрин улыбается, но не кокетливо, как это обычно делают проститутки, а так, что вместе с губами улыбаются и ее глаза. Сквозящая искренность и чистота этой девушки режет Куинна на живую в этом переполненном порочностью месте. Она берет его руку, лежащую на столе, со всей осторожностью и разжимает грубые пальцы, сжавшиеся в кулак. Калеб не сопротивляется, да и не хочет. Однако на задворках сознания пульсирует веление хозяйки борделя и собственные принципы, которые эта едва знакомая девчонка разрушает с непринужденной легкостью.       — Ну и зачем тебе все это?       — Я вижу в тебе нечто особенное, Калеб Куинн, — неспешно проговаривает Эйрин, расчерчивая тонким пальцем ведомые только ей самой линии у Калеба на открытой ладони. — Такое, чего я не видела ни в одном из мужчин, что я встречала за все время.       Он позволяет ей поднять его руку вверх, а затем — приложить тыльной стороной к своей щеке. Куинн не теряет времени и сразу же обнимает ладонью левую половину ее лица, ощущая, как Эйрин льнет к нему, едва касаясь губами шершавой кожи практически на запястье.       — Неудивительно, ведь ты всю жизнь провела в борделе, — усмехается в ответ Калеб, принимая эту игру и одновременно поглаживая большим пальцем ее гладкую щеку. — Не самый лучший контингент, где стоит искать «нечто особенное».       — Мама говорит, что у меня большое будущее, но вместо этого держит меня здесь. Поэтому… Это единственное место, где я могу хоть что-то искать.       Куинн в очередной раз сталкивается с ней взглядами, на этот раз понимая, что эту девчонку действительно бы ждало «большое будущее», родись она в другое время в другом месте… Розалинда, очевидно, делала это из лучших побуждений, привыкшая к реалиям жизни — здесь в борделе у нее был стабильный заработок, способный обеспечить их обеих, Эйрин же избегает участи матери и не становится проституткой. Девушке, особенно с ирландскими корнями, рассчитывать на что-то другое в Линкольне не пришлось бы. Калеб хочет сказать это, но вовремя прикусывает язык.       Тем временем Эйрин переходит в наступление и, отвлекая Куинна пленительным взглядом зеленых глаз, приподнимает ступню вверх, практически вслепую под столом находит его пах, и надавливая на него, вырывая из Калеба шумный выдох удивления. Весьма грязный прием, наверняка подсмотренный у местных дам. Он усмехается, зная, что сдается без боя.       — Ты ведь не уйдешь просто так, правда?       Эйрин отрицательно качает головой, и у Куинна окончательно сносит крышу. Калеб резко поднимается с насиженного места и допивает оставшийся виски, прежде чем совершить внезапно задуманное. В голове крутится мысль о том, чтобы напоследок сказать ей, что он годится ей в отцы. Но молчит — Эйрин это прекрасно понимает.       — Где находится моя спальня ты знаешь, — Калеб наклоняется к ней, но не слишком близко, чтобы не вызвать подозрений. — Я пойду первым.       На этот раз Куинн делает Эйрин действительно последнее предупреждение и устремляется прочь, в глубине души надеясь на то, что чувство самосохранения не позволит девушке совершить подобную глупость.       Но знает заранее, что и здесь ошибается.

***

      Эйрин заходит следом так быстро, что Калеб даже не успевает снять плащ. Он слышит лишь скрип приоткрытой двери, которую тут же захлопывают, стоит ему обернуться и обратить внимание на источник звука. Как только они остаются вдвоем, девушка быстро преодолевает расстояние между ними, вцепляется пальцами в рубашку Куинна на груди и приподнимается на носки, выклянчивая у ирландца поцелуй. Но Калеб противится и в последний момент отстраняется, качая головой.

      Играть будем по моим правилам.

      Куинн едва сдерживает в себе желание накинуться на нее, но добыча эта была бы настолько легкой, что ему становится неинтересно получать все и сразу. Калеб медленно проводит пальцами по острому подбородку и вынуждает Эйрин запрокинуть голову, для, как она думает, желанного поцелуя. Однако Куинн только дразнится, играя в гляделки, вовсе не собираясь так быстро давать того, чего она так сильно хочет.

      Смотри на меня.

      Он подмечает одну важную деталь — на ней слишком много одежды и в возбужденном мозгу эта мысль кажется крайне неправильной. Калеб обходит Эйрин со спины и помогает ей снять корсет, поскольку у нее, в отличие от проституток, он застегивается сзади, а не спереди. От количества этих чертовых застежек Куинна начинает мутить, особенно когда он чувствует кончиками огрубевших пальцев дрожь девичьего тела. Калеб надеется, что подобная реакция на его прикосновения вовсе не от страха, а другого… Более приятного чувства.       Его ладонь, словно невзначай, скользит по талии Эйрин, когда он стягивает с нее корсет и девушка нагло пользуется этим, хватает его руку у самого запястья и кладет на аккуратную грудь так, чтобы даже через слой одежды Куинн смог почувствовать затвердевшую бусинку соска. Подобная фривольность заводит Калеба — он поддается, грубо стискивая в ладони ее грудь под удовлетворенный стон, — но ненадолго: в конце концов, хватается за остатки самообладания и отстраняется, занимая заранее подготовленное место — деревянный стул около стола с пылающей на нем свечой. Куинн собирался покурить здесь перед сном, но ради такого насыщенного представления он с удовольствием займет первый ряд. Эйрин же смотрит на него недоумевающе, но Калеб видит эту несвойственную шлюхам искреннюю игривость во взгляде и ухмыляется, поднося к свече плотно набитую сигару.

      Разденься. Я хочу увидеть твое тело.

      Когда Эйрин опускает глаза, чтобы неспешными методичными движениями проворных пальцев развязать узел на коротком жакете с целомудренно длинным воротником, Калеб не может отвести взгляда, чувствуя, как тесно становится в районе паха. Во всех ее движениях, начиная от стянутого за просторные лямки верха до без особого труда скользнувших по округлым бедрам юбок под натиском заметно подрагивающих пальцев, Куинн замечает ту простоту действий без кричащей, наигранной развратности, какой обычно одаривают мужчин проститутки, и подобная мысль возбуждает его до чертиков.       Калеб не чувствует укол совести, когда с особым пристрастием осматривает открывшееся перед ним тело: гладкая кожа без изъянов, покрытые россыпью веснушек плечи, румянец смущения на щеках. Он замечает, как Эйрин становится не по себе от подобного взгляда, но ничего не может с собой поделать. Она пытается прикрыть хотя бы грудь только что распустившимися огненно-рыжими волосами, но Куинн отрицательно качает головой и глубоко затягивается в надежде, что дым от сигары поможет ему сбить накатившее возбуждение.

      Подойди.

      Эйрин делает несколько шагов вперед, но ставшие ватными ноги почти не держат ее. Куинн выставляет руку вперед и в очередной раз окидывает девушку взглядом, находясь с ней лицами практически на одной высоте из-за его роста. Ему не приходится призывно хлопать себя по коленям, потому что Эйрин понимает его без слов и тотчас оказывается сверху, протягивая ладони к его лицу, надеясь на снисхождение и мимолетный поцелуй, однако Калеб остается непреклонен — отворачивает от нее голову, а после прикладывает к неприлично приоткрытым губам палец в предупредительном жесте.

      Без поцелуев. И не трогай лицо.

      Калеб сам загнал себя в эти рамки с того момента, как перестал заниматься любовью: с его стилем жизни завести серьезные отношения было невозможно, а проститутки, у которых он с периодичностью искал удовлетворения исключительно физиологических потребностей, были только рады, когда клиенты не лезли с бессмысленными поцелуями. Они казались Куинну чем-то более интимным, личным… Обещающим нечто большее, чем простое соприкосновение телами.       Вместе с тем Калебу до безумия хочется накрыть губы Эйрин своими, но он вовремя одергивает себя и разворачивает девушку спиной, чтобы та не успела заметить ту самую нотку желания у него во взгляде. Идеальное тело вздрагивает, выгибаясь к Куинну навстречу, стоит ему провести шершавой ладонью где-то в районе груди, то ли специально, то ли по чистой случайности не задевая ставший чувствительным сосок.       Наблюдая за трепещущей в его руках девушкой, ирландец прекрасно понимает одно — мужчины его времени по большей части эгоисты не только в жизни, но и в постели: они ни черта не понимают в женском удовольствии и попросту не способны доставить его никому, кроме себя. Калеб хочет доказать обратное, потому, не испытывая ни капли сомнения, ведет ладонью выше, и, доходя до тонкой шеи, надавливает на нее, заставляя Эйрин опустить голову к нему на плечо. А затем стремительно опускает ладонь ниже, скользя по жаждущему прикосновений естеству, вызывая у девушки новую волну дрожи и щедрую порцию стонов.       Куинн не собирается церемониться, потому что ему льстит то, как Эйрин широко открывает рот, на выдохе произнося его имя — он жадно впитывает глазами любое изменение эмоций на ее лице, и, когда они встречаются затуманенными вожделением взглядами, происходящее вынуждает его перейти к более активным действиям: проникнуть внутрь, ускориться, большим пальцем продолжая ласкать девушку снаружи. Калебу до одури хорошо, но не до конца — собственное напряжение пульсирует в паху, скрытое под толстым слоем ткани. Он тяжело дышит через широко раздувающиеся ноздри, представляя, как вместо терзающих горячее лоно пальцев, внутри оказывается он сам, целиком, и, кажется, в этот момент Эйрин переходит на крик, извивается, одаривая колено ирландца цепкой хваткой дрожащих пальцев. На мгновение их частое дыхание разрывает тишину комнаты, сливаясь воедино, позволяя им обоим перевести дух.       От чистейшего исступления у Калеба плывет перед глазами: он пытается зажмуриться, чтобы сбросить с себя наваждение, но это у него получается из рук вон плохо, особенно когда Эйрин сползает вниз на пол, и, игнорируя запрет Куинна, впивается наглым поцелуем в его губы. Ирландец рычит, но не противится, со всей присущей ему животной страстью отвечая на него, и взамен получает свою награду: бесстыдно упирающаяся в его пах девичья ладонь поспешно расстегивает пуговицу на ширинке. Эйрин опускается вниз, лицом оказываясь между ног ирландца, в свою очередь, доказывая Калебу, что не только бордельные шлюхи знают толк в плотских утехах.       Куинн не выдерживает подобных ласк: предательски стонет и прикрывает глаза, запрокидывая голову за спинку стула. Слишком много эмоций в одном моменте… Калеб, ослабляя хватку на огненно-рыжих волосах, проваливается в небытие под заманчивым взглядом зеленых глаз.

***

      Солнечный свет, прорываясь через едва закрытые шторы, неприятно светит Калебу в глаза, и тот нехотя просыпается, неспешно оглядываясь по сторонам. Он все еще в спальне борделя, но рядом с ним никого нет, только пустующее место на кровати. Куинн пытается восстановить события вчерашнего вечера по полочкам и переворачивается на другой бок, стискивая зубы от внезапной боли: видимо, ночное бесстыдство не прошло бесследно, потому как повязка снова пропиталась кровью. В голове у него мелькает мысль по новой перебинтовать рану, но он отвлекается на хорошо различимый в утренней тишине борделя звук выстрела.       Калеб сидит на кровати еще несколько секунд, устремив взгляд на закрытую дверь спальни, пытаясь понять, не сыграло ли его воображение с ним злую шутку? Но через минуту раздается еще один выстрел, и Куинн, четко осознавая, что ему вовсе не кажется, вскакивает с постели, еле успевая накинуть на себя чужую рубашку, подхватывает стоящий у стены Искупитель и, прихрамывая, несется на первый этаж.       Куинн едва успевает пригнуться от пролетевшей над головой пули: кто-то тянет его за рукав рубашки и он, не до конца понимая, что происходит, остается лежать навзничь за барной стойкой. Джим, который все это время оставался единственным мужчиной в здравом сознании, пытался сделать хоть что-то, но малейшая попытка показать нос выше барной стойки заканчивалась разбитой от выстрела посудой на верхних полках стеллажа.       — Что, черт возьми, здесь происходит? — прошипел Калеб. Он попытался выглянуть из-за угла, но ворвавшиеся в бордель головорезы лишь рассмеялись в ответ на такую самонадеянность — один из них сразу же спустил курок.       — Чертов Келли со своей шайкой, Куинн, — злобно прошептал Джим, пряча голову от свистящих пуль. — Ворвались сюда чуть свет и начали палить во все подряд, пытаясь найти тебя.       — Кто-нибудь пострадал?       — Пока нет, — продолжил бармен. — Розалинда заперлась с девочками в одной из комнат на этаже, остальные, что не успели за ней, прячутся здесь.       На этот раз Калеб окинул взглядом зал чуть осторожнее: несколько проституток перевернули столы и, сжавшись, сидели за ними, иногда вскрикивая от звука выстрелов. Куинн перебирал в голове варианты того, что они вместе с Джимом смогли сделать, но реальность оказалась не так радостна, как ему того хотелось: они были в меньшинстве и вряд ли вдвоем смогли что-либо противопоставить вооруженным до зубов парням Келли.       — Где мои ребята?       — Большая часть спит в полной отключке со вчерашнего вечера, сэр, — ответил бармен, переводя взгляд то на Калеба, то на стоящих у входа в бордель бандитов. Они оба знали — все это лишь начало представления. Им некуда было спешить. — Те, кто успел проснуться и оказать сопротивление… Боюсь, мертвы.       Краем глаза Куинн действительно заметил тушу мужчины, лежащую прямо посередине зала на животе: около головы натекла лужа крови. Это был один из самых сильных парней Хелширской банды — одним своим видом этот исполин по имени Гарри внушал страх в противников, однако ума у гиганта было маловато.       Этим он и поплатился.       — Вылезай, Куинни! Иначе я сначала поимею, а затем выпотрошу всех этих шлюх. Всех до единой!       Предупредительный выстрел из револьвера в потолок оказался отличным сигналом для Калеба, что тот был настроен крайне серьезно.       Мейсон Келли был крайне скользким типом, который, однако, был хорошо защищен количеством денег и бандитами, работающими на него. Куинн предполагал, что такой человек как он, творил беспорядки просто потому, что ему это нравилось: провернув какую-либо преступную схему один раз и не получив за это должного наказания, Келли начал совершать их снова и снова, чувствуя полную безнаказанность за свои действия. На его счету было множество удачных ограблений по всей стране, поэтому не было ничего удивительного в том, что тюремщик заинтересовался этим преступником.       Когда гарпунное ружье было готово к бою, Калеб услышал до боли знакомый воинственный женский крик, а следом и грохот упавшего на пол тела. Куинн, рискуя головой, приподнялся из своего укрытия, несмотря на протестующие шипения Джима и увидел, как Эйрин, появившись будто бы из ниоткуда, схватила один из стульев, и как следует вдарила им по голове одного из бандитов да так крепко, что тот сразу же потерял сознание, свалившись навзничь.       Калеб хотел окликнуть ее, предупредить, но было поздно: сам Келли, навалившись на девушку, схватил ее, сразу же заламывая руки и приставляя к ее виску револьвер.       — Смотрите-ка, кто сразу выполз, — Мейсон безумно рассмеялся, крепко держа в своей хватке изо всех сил вырывающуюся Эйрин. — Неужели мы поймали личную шлюшку гончей тюремщика?       Бордель разразился громким хохотом, когда Калеб, окончательно покинув стойку, вышел вперед. Невзначай он бросил кроткий взгляд на девушку: белая длинная сорочка едва прикрывала тело, рыжие волосы были растрепаны после вчерашней бессонной ночи, в глазах, несмотря на происходящее, полное отсутствие страха. Должно быть, она проснулась немногим раньше, прежде чем все это началось.       — Куинн! Какого хрена ты делаешь?!       Джим, пытаясь воззвать к рациональности Куинна, зарытой в этот момент где-то глубоко внутри ирландца, попытался остановить его, но пуля, разбившая очередной стакан для виски прямо у него за спиной, вынудила бармена пригнуть голову и вновь спрятаться за укрытие.       — Отпусти ее. Я сделаю все, что вы от меня хотите.       Келли смеется снова и проводит дулом револьвера по лицу Эйрин на потеху своим парням, отчего пальцы Калеба моментально сжимаются в кулаки.       — Мне нужен только ты, Куинн, эта шлюшка мне ни к чему, — медленно проговаривает Мейсон; мерзкая улыбка даже не думает сходить с его лица. — Мне нужна твоя жизнь. Что скажешь, а? Отдашь свою жизнь за эту девку?       Калеб переглядывается с Эйрин: та скалится, поскольку тяжелая рука бандита теперь держит ее за волосы, но она продолжает упрямо смотреть на Куинна так, будто видит его в последний раз.       Если бы Калеб только знал, что она замышляет…       — О, не ожидал от тебя сентиментальности, пес тюремщика! Неужели эта шалава так хорошо отсосала тебе, раз ты за нее впрягаешься?       Секундного промедления хватает для того, чтобы Эйрин, вырвавшись из ослабевшей хватки, резко достала запрятанную в кудрявых волосах заколку и со всех сил всадила ее острой стороной Мейсону в глаз.       Калеб помнил только то, что дальше все происходило, будто в замедленной съемке: Келли, сразу же взвыв, хватается за окровавленное лицо и пятится назад, а Эйрин, не успевая сделать и шагу, оказывается лицом к лицу с головорезом по имени Оскар. Как узнает Куинн чуть позже, он окажется родным братом Келли, и, когда Калеб будет убивать Мейсона собственноручно, не оставляя на подонке и живого места, тот обязательно вспомнит про него и его бесславную смерть.       Оскар наводит револьвер Эйрин на грудь и стреляет без предупреждения.       Куинн выкрикивает ее имя и кидается вперед, но уже слишком поздно: белоснежное платье девушки быстро окрашивается в цвет ее крови, и она клонится назад, не отрывая взгляда от Калеба.       «Я опасный человек и приношу своим появлением одни неприятности».       «Я не привыкла делать поспешных выводов…»       «…да ещё и основанных на чужом мнении».       Люди из шайки Мейсона подхватывают Келли под руки и тащат назад, к выходу из борделя, пока Калеб, рассвирепев от ярости, накидывается на заглядевшегося по сторонам Оскара. Келли что-то кричит, когда Куинн, повалив соперника на пол, стреляет ему в лицо из его же револьвера. Вплотную. Как поступают только крысы, как поступил и сам Оскар. Калеб стискивает зубы и бьет уже мертвого мужчину кулаками по голове до тех пор, пока не превращает ее в кровавое месиво, думая, что так у него получится отомстить за то, что он совершил.       Когда Куинн подбегает к Эйрин, она еле дышит, и это сиплое предсмертное дыхание отпечатывается у Калеба где-то глубоко в сознании — оно будет еще долго преследовать ирландца во снах. В борделе снова становится тихо: как только банда Мейсона ретировалась, Джим и прятавшиеся за перевернутыми столами проститутки теперь облепили их, словно мухи, не смея произнести ни слова.       «Мне неприятности не нужны».       Калеб наклоняется к ней, а Эйрин из последних сил тянет к нему окровавленную ладонь и Куинн, повинуясь умирающей, дарит ей последнее прикосновение в виде переплетенных пальцев. Он не знает, что говорить, но ей и не нужны слова — она все понимает без них. И кладет другую руку на его израненную щеку, будто желая излечить все старые раны.       — Ты — особенный, Куинн… Я вижу в тебе этот свет.       Эйрин делает последний вздох и замирает. Теперь навсегда.

***

      Куинн оглядывает взглядом небольшую могилу: прошел уже год, а воспоминания были свежи, будто плач, крик и проклятия Розалинды в его адрес были вчера. Рядом с надгробной плитой лежат свежие цветы — очевидно, мать Эйрин позаботилась об этом, раз не смогла сделать ничего другого для своей дочери.       Разумеется, после случившегося Джим вылетел из борделя вместе с Калебом или по его вине, как сам Куинн привык считать, так что ирландцу пришлось взять его в свою команду. Пускай бармен не умел драться, зато с ним о выпивке можно было не беспокоиться. Да и, несмотря на длинный язык, со временем Калеб понял, что более верного союзника он вряд ли смог бы найти.       Ирландец наклоняется и кладет свои оранжевые георгины прямо рядом с красными розами. Завтра они вместе с Хелширской бандой пойдут штурмовать Гленвейл, где скрывается Мейсон Келли со своими головорезами. Завтра он, наконец, отомстит за невинно погубленную жизнь и вернет своих людей. А пока…       Калеб разворачивается и уходит прочь. Только внезапно поднявшийся ветер слышит, как он дает себе обещание больше не рушить ни одну чужую жизнь.