Шанс

Они оба знали, что времени больше не будет. Что такой шанс выпадает нечасто - пусть в комнате борделя, на грязноватой, пропахшей чужим потом постели, пусть под крики шлюх за стеной - пусть, главное, что появилась возможность снова… Сблизиться. И ни Джин, ни Армин упускать ее не собирались. Они уже делали это раньше, не раз и не два, - но после каждого момента интимной близости проходило слишком, слишком много времени. Каждый раз был как первый, каждый раз Армин смущался, тихо вскрикивал, но позволял продолжать. Каждый раз кусал пальцы, пытаясь заглушить болезненные всхлипы, но уже через пару минут успокаивался, сам подаваясь на встречу и раз за разом произнося имя Кирштейна. Каждый раз боялся делать что-то новое, пробовать новые позы - но такое однообразие Джину даже нравилось. Потому что только Армин был таким, только Армин вел себя так… Невинно и немного испуганно, только Армин боялся и одновременно дрожал от предвкушения так явно. Этот раз тоже был похож на все предыдущие, но вместе с этим был особенным, как и все их совместные ночи. Больше всего Джину нравилось самое начало. Крепко, но осторожно обнимать его, прижимать к себе изо всех сил, исступленно, но нежно целуя, пробегая пальцами по слоям одежды Армина, цепляясь за ремешки… Подхватывать их, оттягивая, пережимать тонкие ноги и ловить взволнованный вздох светловолосого своими губами… Обращаться с ним, как с взволнованным девственником - в этом есть своя прелесть. Конечно, как и с девственником, дальше возникают проблемы. Но только прозвучавшее "боюсь, не надо, давай остановимся" тут же стихает, стоит только Джину неторопливо расстегнуть брюки блондина, коснуться губами его напряженного органа, несмотря на все протесты, и помочь мальчишке расслабиться - уже в который раз. Дальше - интересней. Вот уже весь раскрасневшийся, раскрывшийся, тяжело дышащий Армин ерзает на простынях, приподнимаясь на локтях, и оглядывается через плечо на Кирштейна, который поглаживает упругие бедра, хитро улыбаясь, и подхватывает Арлерта под плоский живот. По телу того пробегает томительная дрожь, когда Джин ласково проскальзывает перепачканными в светлой жидкости пальцами по нежной ложбинке, аккуратно надавливая на тут же сжимающееся колечко мышц, потирает его, отчего Армин заливается краской… Вот как будто и правда невинен, настолько стеснителен и не развратен. Хотя, конечно, не все пассивы должны быть шлюхами, просто… Арлерт всегда такой. И в постели, и на тренировке, и в казарме – всегда и везде. Вот, одна рука Кирштейна крепко обхватывает член светловолосого, а пальцы другой проскальзывают внутрь тела Арлерта, раздвигая упругие стенки заднего прохода, поглаживают изнутри, ласкают, чуть поскребывая ноготками… Армин дышит громко, сбивчиво, и шатен целует его в плечо, чтобы успокоить – получается, и блондин уже доверчиво смотрит на него своими огромными голубыми глазами, такими глубокими, что, кажется, в них можно утонуть. И Джин тонет. В какое-то мгновение Армин прогибается, тихо вскрикивая сквозь плотно сомкнутые губы, чтобы никто, кроме Кирштейна, не услышал – и шатену это тоже нравится. Знать, что эти стоны – только его, что больше никто, никто не узнает, не услышит, даже не подумает. Этот же стон словно служит сигналом к продолжению – светловолосый все же слабо сопротивляется, когда Джин стягивает с него все еще не снятую рубашку, но снова поворачивается спиной к другу, и тот в который уже раз восхищенно вздыхает. Это тело, прекрасное, изящное, хрупкое… Только его. Джину не важно то, что после долгого перерыва Армин девственно узок, нет. Не важно, сколь плотно мышцы блондина обхватывают его, как чуть порозовевший после долгой и даже немного мучительной разработки пальцами вход принимает его в себя, сжимаясь и стягивая кожу на бедрах Арлерта, нет. Не важно, что Кирштейн, опустив руку на впалый живот любимого, чувствует движение собственного члена внутри него – осознание того, что Армин впускает его настолько глубоко в себя, невероятно возбуждает шатена – хотя, казалось бы, куда уж сильнее. Нет, это все не важно. Куда больше Джин любит наблюдать, как подрагивают худенькие плечи мальчишки – и плевать, что ему уже восемнадцать, внешне Армин все еще остается столь хрупким, - как сходятся острые лопатки, как прогибается поясница светловолосого, когда тот опускается чуть ниже, проезжая затвердевшими сосками по жесткой простыне. Ему нравится слышать, как тихо всхлипывает Армин, прикрывая рот рукой, наивно думая, что Джин не заметит хотя бы в этот раз. Нет, Джин замечает. Замечает, наклоняется к блондину и мягко целует его в шейку, касаясь губами нежной кожи, чуть покусывая ее острыми зубами… Обнимает его за талию, обхватывая своей рукой достоинство друга, чтобы и тот все-таки смог получить настоящее удовольствие. Шепчет на ухо всякие смущающие слова, от которых Арлерт краснеет еще больше, а потом со слезами на глазах содрогается – вместе с самим Кирштейном, который только и ждал этого момента, чтобы не закончить раньше. Ночь будет долгой, очень долгой. Она всегда, каждый раз накрывает этих двоих с головой, позволяя отдавать друг другу всех себя; Джин знает это. Знает, что в итоге сам он выдохнется быстрее, чем Армин, знает, что устало ляжет на спину, притягивая к себе щупленького блондинчика… Он знает все. Он знает, что времени больше не будет. Они оба знают. И поэтому используют этот шанс так, как могут.