music in my mind.

       По дому проходится мягкая игра фортепиано, бледные руки концертмейстера пестрили на клавишах трелями, сложными комбинациями игры и растягивающиеся без труда ладони дотягивались до самых нижних и верхних клавиш. Словно колоратурное сопрано пело дуэтом с бассом максимально профессионально. Никто никого не заглушает своим верхним голосом, а наоборот оба показывают всю свою мощь редкого тембра. Смычок ловко касается струн, пальцы левой руки зажимают их, глаза прикрыты, но наблюдают за строчками нот, которые стоят на пульте, волосы слетают с плеча, падая рыжей волной на спину, и игра начинает становится всё ярче и глубже. Будто вытягивая всю красоту и величественность сложного инструмента, возвышая его перед клавишным. Молоточки строго бьют по струнам, идеальная настройка профессионала давала свои корни, а дуэт двух инструментов заливает весь зал. Так, соль, фа диез, си. Левая рука играет квартсекст аккорды, перескакивая туда-сюда, невозмутимое лицо отца, красно-карие глаза неспешно передвигаются по нотам, женственная рука мягко перелистывает страницы, тоже следя за течением мелодии, мальчик ловко переводит свой взгляд с нот на древнее фортепиано. Ми, ре, соль, ля, си, до. Ему не нужны они, он и сам в состоянии сыграть произведение. Беря дыхание с каждой новой музыкальной фразой глаза невольное закрывались, а локоть и плечо приподнимали скрипку, нос немного поднимался, чтобы рыжие пряди отстали от лица, пальцы крючками стояли на струнах, вонзаясь в кожу и оставляя там свой след. Ми, фа диез, соль, ля, какая там нота дальше, си, вроде бы до диез, до диез. Пианист резко останавливается и снимает руки с инструмента, поворачивая голову на ребёнка, девушка тоже кладёт на рыжего озадаченный взгляд.        — Чуя, на том же месте уже пятый раз, — отец явно выглядит не особо довольным, — запомни, до. Чистое до, — он опустил руку на белую ноту, не сводя взгляда с скрипача. Накахара, сглотнув образовавшийся ком в горле, провёл смычком вверх и вниз по струнам, подстраиваясь под инструмент, — вот так, — на выдохе прошептал Огай, вновь кладя руки на клавиши. Тот снова бросил глаза на сына, Накахара ловко положил скрипку на левое плечо и приставил смычок к инструменту, показывая всю свою готовность к игре. И снова, злосчастная мелодия разливается по комнате с прекрасной акустикой, пальцы перебирают свою партитуру, Чуя сначала переводит взгляд на свою мать, потом на пианиста, потом уже на ноты. Сделав очередной вдох, он вновь приподнимает скрипку, переступая с ноги на ногу, опять же начиная игру. На этот раз нельзя ошибиться, он не позволит себе. Он будто бы вцепился в струнно-смычковый инструмент мёртвой хваткой, в таком зажатом состоянии хочет играть. Ха, ну пусть попробует. Бедный Вивальди, в гробу крутится от такого, наверное. Звук становится слишком прерывистым и не очень чистым, на удивление холодный взгляд Коё падает на своего сына, который чуть ли не сгорбился, так вцепился в несчастное первое сопрано. Голубые глаза судорожно бегают по нотному стану, переводясь сначала дальше, потом на самый вверх, потом смиряясь с знаками, потом уже на бегущую мелодию. Ля, си, до ди-.. нет, до. Палец еле не соскользнул с нужного лада. Женщина раздражённо выдыхает, прикрывая глаза и, положив руку на деревянное фортепиано, показывает своему мужу, что игру нужно прекратить. Как только руки мягко спустились с клавиш, стройные ноги с грациозностью подходят к юному скрипачу, руки аккуратно берут скрипку, кладя её на женственное плечо, смычок в правой руке. Рыжеволосая кивает концертмейстеру, мелодия вновь разносится по залу, смычок ловко скользит по струнам, максимально профессионально она начинает играть произведение ребёнка. Плавная и красивая симфония проходится по стенам, глаза закрываются, корпус изредка перекачивается то на левую ногу, то на правую, длинные пальцы ловко перескакивают с одного места на другое, в то же место нежно и скользя по струнам. Резко остановившись, она переводит глаза на рыжего сына.        — Не зажимайся так сильно, — тихо выдохнула женщина, отдавая скрипку и смычок обратно, — и не вцепляйся мёртвой хваткой в инструмент, так звук не такой плавный, — она слабо улыбнулась ребёнку и положила руку на голову, немного потрепав. Медленно стуча каблуками высоких туфель, она вновь отошла к клавишному инструменту, положив локоть на верхушку фортепиано. Для Чуи мать была предметом подражания, он хотел играть так же, как она или даже лучше, поступить в высшее музыкальное училище, как она, и стать востребованным музыкантом, как она. Всё как она, только ещё лучше.        — На сегодня хватит, — Огай неспешно убирает ноты и пипитра, складывая их и, приподнявшись, берёт папку, положив несколько страниц формата А4 туда. Чуя выдохнул и, тоже сняв ноты с пульта, сжал их вместе рукой, так как его папка осталась на вверху фортепиано. Отец с явной усталостью выходит из зала, даже немного шёрхнув, чуть ли не запнувшись об дорогущий ковёр. Как только мальчик, пристав на носочки попытался достать зелёную папку, куда складывались ноты, рука сверху быстро перехватывает предмет, протягивая его к юному музыканту. Накахара приподнял голубые глаза на свою мать и слабо улыбнулся, только одними губами вымолвив благодарность, на что она одарила нежным прикосновением к щеке. Накахара жил в огромном достатке и никогда ни в чём не нуждался. У него есть своя комната, два инструмента, любимые родители, еда, большой и богатый дом. Его с детства приучали к музыкальной грамоте, ища самых лучших учителей по сольфеджио и музыкальной литературе по началу, но потом Накахара начал сам проходить программу наперёд, перегоняя свою группу, а на вопросы о помощи со стороны родителей отмахивался, отвечая, что ему совершенно не сложно проходить программу шестого класса, будучи в четвёртом. Он явно был очень талантливым музыкантом, это говорило всё. Быстрое обучение теории, схватывание программы практически сразу же, уча шесть произведений за четыре-пять месяцев. Быстро научившись проходиться смычком по струнам, родители были просто в восторге. Материнская гордость над сыном была действительно большой. Как скрипачка, по началу она была максимально против того, чтобы её сын занимался играть на таком сложном инструменте, но потом, когда ещё её учитель сказал, что у рыжика необъяснимый талант к ней, она всё таки согласилась, но её до сих пор терзают мысли о том, что Чуя может выйти из музыкального училища с нервным тиком и может, как она в своей молодости, разбить инструмент, закинув его невероятно далеко, выходя из учебного заведения с ёбаной коркой в руках, на которую она работала днями и ночами, с недоеданием и недосыпом, чуть ли не засыпая на парах, но записывая всё на диктофон телефона и переписывая весь материал, который она пропустила на занятии, будучи в состоянии овоща. Чуя, не смотря на свой юный возраст, прекрасно знал, что значит быть до жути уставшим. Это когда по шесть часов ты играешь надоедливое до дрожи в руках произведение, после чего утыкаешься носом в учебник, заучивая правила, потом же рассказывая их своему отражению, потом родителям, пока те даже не смотрят на сына, с закрытыми глазами изредка поправляя его речь. Чуя не жалеет. Совершенно не жалеет тому, что его учат музыке. Его подтолкнул отец, потом же пропустила мать. Первая маленькая скрипка была просто невероятным подарком для рыжего. Глянцевый корпус, красивые завитушки с двух сторон, четыре струны, чёрный гриф без ладов, такого же цвета колки. На ощупь очень приятное дерево и струны на вид не такие уж и страшные, но когда пальцы будут впервые зажимать ноты, на подушечках будут явные следы от них, потом уже стирающиеся в кровь пальцы, мозоли на левой руке, пластыри, с которыми до жути неудобно играть. Проще снять и получить очередную боль, чем мучаться, пытаясь зажать хоть что-нибудь. С каким же состраданием наблюдала Озаки, когда её сын, сглатывая слёзы, играл уже двадцатый раз один фрагмент из его первого произведения, но он сам согласился на этот сложнейший путь. Она с Огаем понимали его, как никто другой, только Мори стирал пальцы от безумной игры на фортепиано. Как он сидел всю ночь над инструментом, отрабатывая пассаж перед концертом. Как его мать, поправляя халат спрашивала, какого чёрта он так долбит одно и то же всю, мать его, ночь. Кажется, что у неё в ушах звенит этот грёбаный пассаж. Огай брал из музыки всё, что можно. Отодвигал все свои дела, лишь бы оттарабанить несчастные восемь часов над инструментом. Он и Коё были действительно очень уставшими людьми от всех концертов, всех репетиций и звенящей в ушах теории, но они продолжали заниматься этим, ведь это, во-первых, единственный доход, во-вторых, более менее любимое занятие. Как раз таки это приносило очень хорошие деньги, иначе они бы сейчас жили в скромной квартире на окраине. А сейчас, огромный дом на четыре этажа с множеством комнат, которые отдают своей роскошной красотой, множество коридоров, в которых и заблудиться не сложно, но глаза уже привыкли и мозг приспособился к этому.        Молча спускаясь по большой лестнице, Чуя, поправляя лямку от чёрного чехла с скрипкой, направлялся к долгожданному выходу. Четыре часа в музыкалке явно измотали ученика выпускного класса, поэтому хотелось поскорее придти домой, доделать уроки и завалиться на кровать, перед этим рассказав родителям о сегодняшних уроках. На фортепиано он сегодня два раза запнулся в элементарной части произведения, в тоже же время тарабаня сложную часть с этими скачками по октавам в левой руке, пассажами в правой, да ещё и педали нужно менять. Ох уж этот Григ. С него все учителя требовали максимальной силы на занятиях, а одногруппники часто сквернословили за его спиной, мол: вот, папочка и мамочка у него богатые. Если бы они были бедными, он бы тут не учился. Чуя старался закрывать глаза на этот бред, не все знали, что он один из немногих, кто учится здесь на бюджете, да и если бы не на бюджете, он бы все равно учился музыке здесь. Ему всё равно, вкладываются в это деньги или нет, для него главное – достичь высоты, чтобы смотреть на всех оттуда. Как только нога соскользнула с последней мраморной ступеньки, Чуя тяжело выдохнул, положив пальцы на свои виски, голова болит. Зажмурившись, Чуя немного постоял спиной к лестнице, а потом уже, оклемавшись, направился к выходу из дорогущей музыкальной школы. Пройдя ещё пару ступенек вниз, он поднял голову вверх, смотря на высотки, в которых кто-то жил или же работал. Накахаре не была интересна жизнь других людей. Он всё детство провёл за интрументами и учебниками теории, его не интересовали какие либо точные науки, четвёрка по математике и славно. Он более менее разбирался в гуманитарных предметах, ему была интересна история и литература, ничего более. Пройдя пару шагов по дороге, рыжий подошёл к привычному месту, где обычно встречал его водитель, но на этот раз его не оказалось. «и где он, мать твою» — задал он вопрос сам себе шевельнув только губами, и порылся в кармане клетчатых брюк. Достав телефон, на его глаза упало сообщение. Как вовремя. «Сынок, водитель задержится минут на десять. Пока подожди его. Всё, целую». Краткость и чёткое изложение без всяких соплей, за это он любил свою мать. Коротко написав «хорошо.», тот вновь засунул телефон в привычное для него место. Десять минут, так десять минут. Чуя недолго постоял на одном месте, потом медленно отошёл, начиная ходить то туда, то сюда. Он решил, что было бы неплохо немного отойти от музыкалки. Посмотреть, что тут и как. Сделав пару шагов вперёд, рыжий прикрыл глаза, вдыхая весенний воздух, который отдавал сакурой. Розовые лепестки то и делали, что липли к лицу или волосам. Отвратительный запах, Чуя совершенно его не любил. По дороге проезжают машины, изредка слышна громкая музыка с грубыми битами, которые врезались с чуткий и нежный слух, когда-то просто звук колёс. Ничего необычного. Пройдя ещё немного, вдалеке как будто буду слышна какая-то мелодия, которая казалась совершенно незнакомой и необычной, сделав ещё пару шагов вперёд, перед голубыми глазами промелькнул силуэт высокого парня, держащего что-то в руках. Чуе, почему-то, показалось интересным посмотреть, на чём он это играет. Или это не он вовсе. Молча пройдя чуть быстрее, он увидел высоченного парня с каштановыми, немного вьющимися волосами, бледной кожей и прикрытыми глазами. В руках была электрогитара, Чуя ни разу не встречал таких. Подойдя ещё ближе, тот поправил скрипку на своей спине и начал вслушиваться в его игру. Бьющая в слух арматура и сильный динамик заводили в ступор. В правой руке гриф, левая держит какой-то предмет меж пальцев и быстро перебирает каждую из струн. М, левша, значит. Чуя чуть ли не с открытым ртом смотрел, как парень правой рукой так быстро перескакивает с лада на лад, другой рукой цепляя струны каким-то пластиком. Он сам даже не заметил, как пялится на человека без всякого стыда, и даже не краснеет. Будто бы заметив на себе какой-то левый взгляд, шатен приоткрыл карие глаза, кинув их на Чую с интонацией, мол: че уставился? Потом, резко сделав последние аккорды, он вновь перевёл тяжёлый взгляд на Накахару, встряхнув рукой.        — Чего смотришь? — резко выпалил гитарист, отчего Чуя невольно вздрогнул и машинально поправил лямку чехла, — язык проглотил, блять?        — А что? Нельзя уже посмотреть, как тут свою попсу тупую на всю улицу играют? — токсично ответил Накахара, поправив рыжие волосы и поднимая голубые глаза на парня.        — Ага, очередной маменькин сынок с скрипочкой пришёл поучить уличного музыканта, что ему играть? — едко прищурив глаза, шатен чуть наклонился к невысокому парню.        — Не смей назвать меня так, уёбок, коль тебе гитара дорога, — процедил голубоглазый, стиснув зубы.        — Ой-ой, пора мне бежать. Что мне следует такой мелкий пиздюк, извини за мой французский.        Резкий звук бибиканья машины сбивает ответ юного скрипача с толку. Поэтому, выдохнув, он вывалил мелочь из своего кармана в чехол из под гитары шатена и медленно развернулся, — можешь не благодарить, придурок. Надеюсь, твоя гитара упадёт с моста, игра отвратительна, — проговорил Чуя на прощание, посмотрев на шатена через плечо. Одарив улыбкой гитариста, Чуя начал потихоньку растворяться вдалеке, силуэтом садясь в чёрную машину, которая вскоре гналась по дороге.

Дазай Осаму. Уличный музыкант.

Чуя Накахара. Скрипач.