when it finally ends...

Иногда в жизни наступает такой момент, когда ты не знаешь, как тебе жить дальше. Словно стоишь на краю пропасти и смотришь вниз. В такие моменты оглядываешься назад, пытаясь найти что-то в своём прошлом, поворачиваешь голову в бок, ища того, кто поможет, но и там никого нет. Осознание того, что помощи тебе никто не окажет и что у тебя есть только ты — самое жуткое чувство. Оно известью осаждается на стенках твоей души, царапая их. Если бы через десять минут ваша жизнь поменялась бы с ног на голову, что бы вы сделали? Начали бы все строить с начала или попытались починить то, что разломали тогда? Честно говоря, Лиам Пейн думал об этом все восемь лет за решёткой. И сейчас, сидя в приемнике с привычными наручниками на запястьях, мужчина смотрит на часы, пытаясь вспомнить кем же он был до тюрьмы. Его волосы отросли и немного завивались, под карими глазами были глубокие мешки, а взгляд был потрёпанный и пустой. Будто бы его жизнь уже давным давно кончилась, а его бренная туша до сих пор старается выжить. На сильных руках наколоты татуировки — 5 точек между большим и указательным пальцем, паутина на локте, на рёбрах красовалась роза, обязательное ACAB на голени, под глазом, тенью, лежала чёрная слеза. Но ему больше всего нравился портрет парня восточной внешности на сердце — наколка, сделанная в память о Нем. Относительно недавно Меситель попросил местного кольщика набить ему два глаза внизу живота в знак того, что он больше не боится быть собой. Попав в тюрьму в восемнадцать лет, когда ты не знаешь о жизни особо много, тебе сложней всего. Постепенно вливаешься и вся жизнь до начинает казаться каким-то сном. Поэтому люди покрывают себя наколками — чтобы помнить и знать, что можно ожидать друг от друга. — Пейн, на выход, — сказал офицер, выдавая ему бумажку, — каждую неделю будешь посещать куратора и отмечаться, из города год нельзя выезжать, ну, ты все знаешь, — высокий надзиратель провёл его до выдачи, — обратно к нам собираешься, а, Меситель? — он похлопал его по плечу, — в любом случае, такой как ты вернётся назад, я вас знаю. За стеклянной перегородкой сидел полный мужчина, заметив Лиама, тот встал и положил содержимое жёлтой коробки на белый столик через маленькое окошко. — Проверяем все ли вещи на месте. Пейн молча кивнул, дотрагиваясь до вещей так, будто сейчас они растворятся в воздухе и он проснётся на своей койке. Его чёрная кожаная куртка с кучей нашивок, ключи от дома с брелком в виде автомата, пачка помятых сигарет. Больше у него ничего не было в этом мире. Он повернулся к офицеру, как во сне, наблюдая за тем, как коп снимает с него наручники. Лиам потер запястья по привычке, забирая свои вещи и направляясь к выходу. Впервые эти двери открывались перед ним, а не закрывались. — Скоро увидимся, мистер Пейн, — фараон помахал ему, сжимая другой рукой дубинку. — Надеюсь, что нет. Мужчина прошёл вперёд по насыпанному щебню, вдыхая грудью свежий прохладный воздух. Он смотрел на куртку, замечая на ней маленькие капельки крови. Его жёсткие пальцы прошлись по всем вышивкам, приходя к красной полоске на рукаве с чёрной свастикой. Раздался сильный гудок и открылись ворота, выпуская Пейна на волю. Лиам оглянулся по сторонам, думая, где поймать автобус. Его внимание привлёк мужчина, стоящий около столба. Ему казалось, что он когда-то его уже видел. Силуэт двинулся, подходя ближе, чтобы его было лучше видно. Резко Лиам рухнул на колени, словно ноги больше не держали. Его большие ладони накрыли лицо, чувствуя, как горячие слёзы текут по его щекам. Тяжёлые плечи дрожали, выдавая всю боль, что он испытывал. Человек опустился на колени перед ним, аккуратно дотрагиваясь до его ладоней, отнимая их от лица. — Это действительно ты? — прохрипел Лиам, протягивая руку до чужих щёк. — Да, я… Чертов Лиам Пейн, ты ни капли не изменился за восемь лет, — мужчина начал стирать с лица скина слёзы, забывая про свои. — Зейн… — прошептал Лиам, хватая Малика за лицо, втягивая в горький поцелуй. Они сминали губы друг друга, а ногти впивались до туда, куда дотягивались, зубы сталкивались друг об друга, а по их щекам и шеям текли слёзы, но им было на это наплевать. Столько боли мужчины познали, столько ложек горькой соли было съедено, столько им пришлось пережить, что сейчас все это вулканом взорвалось. — Что ты здесь делаешь? — прошептал Лиам, всматриваясь в карие глаза напротив, — почему ты не в Пакистане? — Я сбежал от туда, когда узнал, что тебя выпустят по УДО. Больше не могу там жить… не могу видеть этих людей, считающих, что я не достоин жизни. Почему ты поцеловал меня? Разве ты не боишься, что кто-то узнает? — спросил Малик, поднимаясь с колен и аккуратно взяв Лиама за руку. — Видишь это? — он поднял футболку, показывая те самые глаза, — даже в тюрьме люди знали, что я гей. Если я не боялся рассказать им, убийцам, дилерам и ворам, думаешь, испугаюсь обычных людей? Мне надоело жить и не быть собой. Когда Зейн улыбнулся ему, сердце Пейна кольнуло. Он так боялся оказаться снова у себя в камере. — Иди сюда, — сказал Лиам, обнимая Малика, — я не верил в то, что мы когда-либо встретимся. Мужчина ударил кулаком в широкое плечо Пейна, получая в ответ шлёпок по бедру. Тихая улица наполнилась их смехом. В их глазах горела истинная радость, которую не подделаешь. — Ты не замёрз? — спросил Лиам, смотря на Зейна в лёгкой куртке. — Если честно, Англия всегда была слишком холодной для меня, но я помню эту куртку и не надену ее, ты знаешь об этом. Лиам остановился, смотря прямо в глаза Зейна, и оторвал красный пришитый рукав со свастикой и отлепляя липучки с молниями на ключицах, кидая их в помойку рядом. — А так? — не дожидаясь ответа, мужчина накинул болотную куртку на его худые плечи. Он больше не верил в то, что они — высшая нация, не верил в то, что такие, как Зейн не стоят и гроша, не верил в то, что такие, как он, достойны смерти за их любовь. Малик подошёл к нему ближе, влезая под руку, и прошептал: — Знаешь, я ведь вернулся к тебе, чтобы найти себя.

***

Мужчины остановились около магазина, адрес которого был написан на бумажке англичанина. — Вот сюда меня должны трудоустроить, вроде как, — он подошёл к магазину, осматривая его как в первый раз. Зейн видел то, как Лиам жадно смотрит по сторонам, боясь что-то пропустить. Он буквально пялился на прохожих и витрины магазинов, пожирая окружающий мир глазами, будто у него сейчас его отнимут. Было видно то, насколько сильно ему не хватало быстрой и настоящей жизни, не ограждённой колючей проволокой. Они зашли внутрь небольшого продуктового магазина. За прилавком стоял темнокожий пожилой мужчина с еле видными старыми татуировками. Он улыбнулся им, спрашивая: — Здравствуйте, чего желаете? Зейн напрягся, вспоминая то, как Лиам относился к таким как Малик и владелец магазина в последнюю их встречу. — Здравствуйте, эм, я только что освободился из Джордж-Эмиля, и мне сказали, что вы можете меня взять на работу… Я был бы очень рад у вас работать… — и тут Пейн первый протянул руку темнокожему продавцу, улыбаясь. Малик чувствовал, как его глаза слезятся, но он не мог отвернуться. В ответ, мужчина пожал бывшему скинхеду руку. Пакистанец смотрел на это, желая запомнить этот момент навсегда.

» — Им тут не место.» « — А что такое? Боишься, что тебе понравится? Или тебе уже, Мусульманская шлюха?» « — Заткни свой грязный рот! Из-за твоего существования я хочу убивать таких, как ты, ещё сильнее. Уродов, чья кровь смешалась с нашей, а вы ещё требуете что-то и рушите весь этот мир…»

— проносилось у него в голове, вновь и вновь. Малик отвернулся, вытирая слёзы с впалых щёк, лившиеся то ли от счастья, то ли от прожитых обид. Лиам о чем-то разговаривал с владельцем, попутно собирая некоторые продукты в бумажный пакет. Тюрьма действительно меняет людей, но Малик не думал, что в лучшую сторону. — Тогда я приду в понедельник, Эрл! Рад с вами познакомиться, — он снова пожал руку старику, улыбаясь. — Я рассчитываю на тебя, докажи мне, что слеза под твоим глазом — огромная ошибка, а не часть тебя, молодой человек, — сказал ему в след мужчина, смотря как они уходят за дверь.

***

Этот дом завис во времени: казалось, что в нем совершенно ничего не поменялось. Все та же красная дверь, серый диван и кровать с белыми простынями. — Куда уехала твоя мать? — спросил Зейн, проводя рукой по пыльному столу. — После того, как меня посадили, они с отцом развелись, ведь я ему все рассказал. Сейчас он живет где-то у Лондона со своей новой пассией, а мать уехала жить к своей сестре, купив небольшую квартирку. Дом не получилось продать из-за меня, поэтому пока что он мой. Или вроде того, — Пейн прошёлся по комнатам, стягивая покрывала с вещей и проветривая затхлый воздух. — Я не был тут почти 10 лет, а все как стояло, так и стоит, — Малик подошёл к телевизору, проводя рукой по кассетам, — сейчас все начинают пользоваться дисками, представляешь? — Да, нам иногда приносили фильмы и мы смотрели их. И телевизор я тоже там смотрел. Я все-таки был в тюрьме, а не в ебучих джунглях, — Лиам поставил чайник на плиту, вынимая из пакета что они купили на их небольшой бюджет. — И про башни тоже слышал?.. — мужчина лишь кротко кивнул, — я надеюсь, что ты понимаешь, что не все мы такие. — Вроде бы понимаю, но я все ещё учусь понимать людей по-другому. Мне нужно время, чтобы научиться жить по-другому, — он подошёл к Зейну ближе, притягивая его за талию к себе. Он положил свою голову в уголок между шеей и плечом, вдыхая аромат, а его руки пробрались под чёрную футболку. Смуглая кожа ощущалась под пальцами, как шёлк. — Я видел тебя во снах так часто, — прошептал Лиам, подхватывая пакистанца по бедра, целуя. — Знаешь, я ведь тоже думал о тебе каждый день, — тонкие пальцы Малика сжали отросшие волосы бывшего скина, — мне нравятся твои волосы, ты выглядишь чудесно. Зейн целовал его шею и щеки, пока тот поднимал их по лестнице в комнату Лиама. Дойдя, Пейн уложил мужчину на кровать, отходя и любуясь им. Никогда он не видел никого красивее, чем Зейн. Его длинные ресницы щекотали кожу при поцелуе, в носу сверкала серьга, чёрные мягкие волосы кудрявились. Он больше не был таким худым, как в последнюю их встречу. О его глубоких каштановых глазах можно было говорить вечность, как собственно и смотреть в них. — Мать ненавидела эти флаги, но они когда-то столько для меня значили… — пробубнил скин дотрагиваясь кончиками пальцев до ткани на двери и стене. Он посмотрел на пакистанца, который наблюдал за ним исподлобья, и резко дернул красный флаг вниз, давая ему упасть на пол. — Знаешь, когда я только попал туда, я думал, что не выживу. Если тебя избивали — нельзя было идти в медчасть, туда ходят только стукачи. Я прибился к компашке нацистов, которые барыжили наркотиками. Торговал вместе с ними, ведь не хотел быть убитым. Также я работал — мастерил стулья, столы с другими парнями. Я попал к выходцам с ближнего востока, и не было и дня, когда мы с ними не разбивали друг другу что-то, — мужчина подошёл к другому флагу, срывая его с клёпок, — время шло, я начал понимать что к чему. Все эти «настоящие арийцы» — лживые ублюдки на самом деле. Все, что они могут — насиловать смуглых женщин, а потом продавать азиатам шмаль. В них нет ничего, что я хотел видеть в тех, кто гордо называет себя скинхедами. Даже в еврее Урагане было больше национализма, чем в них, — он ходил по комнате, собирая и разрывая все плакаты, вырезки и значки, кидая их в мусор, — Я подружился с Альфридом… Он прикрывал меня от своих и помог, когда я ушёл от нациков. Они этого не простили и… — Лиам покрутил головой, словно пытался выкинуть это из своих мыслей. Сердце Зейна сжалось, он покорно ждал, пока тот закончит свой рассказ, — каждый день я жил с воспоминанием о тебе, о фильмах, которые мы смотрели, вспоминал отца, мать. Я не хотел убивать Джанаха… я так сожалею о том, что забрал его жизнь… Мечтаю все исправить… Я так часто представлял, что я выйду на приём гостей, а там ты, сидишь такой же худой и больной на вид, но невозможно прекрасный. Придумывал, что скажу тебе или как обниму, чтобы ты все понял, но понимал, что ты там, далеко, со своей женой и детьми. И вот наступил этот день, я никого не ждал, мать слишком занята, чтобы встретить меня, а ты был лишь моей самой смелой мечтой. Он лёг рядом с Зейном, глядя в его глаза и обнимая. Спустя столько лет они наконец могут быть собой, могут не бояться каждого шороха и могут начать жить свою жизнь. — У меня нет детей, слава Аллаху… а жена осталась там, ей будет лучше без меня. Я пытался полюбить Ираду, правда пытался, но я не могу пересилить это. Соседи косо смотрели на нас ещё очень и очень долго, шептались о том, что я ложусь под мужчин, пока жена не видит. Говорили, что это я на самом деле убил Джанаха… пару раз меня даже ловили в подворотне… — Малик потянулся к рёбрам, словно там что-то болело, — я молился до того момента, как язык начинал болеть, лишь бы это все кончилось. Ирада прекрасная хозяйка, очень красивая и добрая, но она не для меня. Родители приезжали только к ней: меня они ненавидели, особенно отец. Я был чужим на своей земле. За окном начинало садиться солнце, окрашивая комнату в рыже-персиковый цвет. На постели лежали уже два взрослых мужчины, исследующих тела друг друга. — Лиам, я так скучал по тебе, — стонал Зейн, прижимаясь своей голой кожей к чужой, шипя от обжигающих прикосновений. Губы англичанина не пропускали ни миллиметра бархатной кожи, кусая и зализывая маленькие ранки. Его ладони то и дело сжимали горло пакистанца до хриплых стонов. Зейн хватал каштановые волосы Пейна, а юркий язык залезал в ушную раковину, возбуждая Лиама до пика. Тонкие пальцы гуляли по телу, покрытому чернилами. Его кожа была прохладная на ощупь, а мышцы перекатывались с каждым движением. Если ещё тогда, восемь лет назад, Пейн был большим, то сейчас… Ох, его тело можно было снимать для рекламы белья. Только наколки и шрамы напоминали о том, насколько это были тяжёлые года. Лиам обхватил тёмный сосок губами, сжимая его между зубов, сдавливая второй пальцами, играя с горошиной. — Тебе нравится, да? — прохрипел Лиам, его рука спускалась ниже к резинке чёрных трусов, сжимая вставший член через тонкую ткань. — Да! Ещё… — прошептал Зейн толкаясь в руку и припадая губами к шее Пейна, обводя кадык языком. Держась на одной руке, мужчина залез в трусы к Малику, проводя по влажной головке большим пальцем, наслаждаясь громкими стонами. Зейн впивался ногтями в широкую спину, оставляя за собой красные следы. Он начал аккуратно надрачивать твёрдый, как камень, пенис пакистанца, чувствуя, как тот выгибает свою спину словно змея. Мужчина сжимал основание, аккуратно переходя к яичкам, слегка поглаживая их. — Ты — лучшее, что случалось со мной, — прохрипел ему в ухо Лиам, стягивая ненужные трусы с мужчины, кидая их прочь. Вместо ответа, Зейн направил свои руки к белью Пейна, поглаживая накаченные ягодицы и надавливая на поясницу, пытаясь их с него стащить. Его горячее дыхание опаляло ухо мужчина, обжигая холодную кожу. Они были как огонь и лёд: им нельзя было быть вместе, но эти запреты их не волновали.

Больше нет.

— Как же я долго этого ждал, — прохрипел Малик, когда англичанин стащил с себя белье, освобождая ноющий член, — иди сюда, большой мальчик, — ловкие острые зубки укусили мочку мужчины. Зейн резко приподнялся, хватаясь за чужую шею и садясь на колени к любовнику. Он взял его ладонь, забирая два пальца себе в рот, начиная активно их сосать, смотря прямо в карие глаза напротив. Лиам наблюдал за этим с открытым ртом, хватая пакистанца за шею и перекатывая пальцы, трогая мягкий язык. Он приставил мокрые пальцы к входу, смазывая и вставляя внутрь. Мягкие горячие стенки обволокли его, а, без этого каменный, член дернулся, твердея. Медленно и нежно, лаская, Лиам водил ими в анусе, попутно обсасывая его шею, пытаясь навсегда запечатлеть эти стоны в своей голове. — Давай же, я готов, — прохрипел Зейн, начиная сам насаживаться на пальцы мужчины. На тумбочке аккуратно лежал презерватив, приготовленный заранее. Лиам быстро разорвал упаковку, ощущая на себе тяжелый и томный взгляд Малика, раскатывая латекс по члену. Придерживая пенис за основание, Малик, шипя, сел на него до шлепка бёдер. Его голова взмахнула вверх, а глаза закатились от того, как давно он не был настолько заполнен. Сильные руки впились в его тонкие бока, сдавливая до синяков. Зейн начал активно опускаться вверх-вниз, придерживаясь за шею любовника. Его губы были искусаны до боли, а щеки раскраснелись — Пейн не сводил с него глаз, чувствуя, как сильно он хочет кончить. — Я тебе нравлюсь? Все правильно делаю? — прохрипел Малик, сжимая в пальцах мягкие коричневые волосы, прыгая на твёрдом большом члене, стараясь задеть простату. — Блять, это самый лучший секс в моей жизни, — прошипел сквозь зубы Лиам, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть все сейчас. Тугой анус приятно сдавливал его пенис, а нутро все горело, обнажая желание и страсть, что кипела между ними. Малик начал двигаться быстрее, шлепая мокрыми бёдрами о чужие, не в силах больше терпеть. — Я сейчас… — прошептал Зейн, насаживаясь до самых яичек, кончая без прикосновения и оплёскивая пресс Лиама горячей спермой, сжимая его член в себе. Пейн обхватил худое тело руками, насаживая в последний раз, вдыхая аромат пряностей и дезодоранта, наполняя презерватив белой почти непрозрачной жидкостью. Он аккуратно положил Малика на постель, вытирая полотенцем и выкидывая использованный презерватив в мусор. Солнце уже село за горизонт, отдавая небо Луне. — Расскажи мне о них, — сказал Зейн, проводя пальцем по татуировке. — Эта роза, — длинные пальцы сползли на рёбра, — знак того, что меня посадили в 18 лет, — точки, — он поднял руку, показывая, — то, что я был заключён в четырёх стенах тюрьмы. Паутина, — мужчина повернул локоть, чтобы пакистанец лучше увидел, — как напоминание того, сколько лет я пробыл за решёткой. ACAB… Я думаю, ты знаешь, что это такое, — он ехидно улыбнулся, — а слеза… — Это знак убийства, да? Я видел по телевизору, — Лиам постыдно кивнул, опуская глаза. — А это ты, — Зейн положил руку ему на грудь, прямо где сердце, — я хотел, чтобы ты хотя бы здесь остался со мной навсегда. Ты напоминаешь мне о том, что мы сами выбираем кем нам быть. Вслед за портретом я наколол эти глаза — буквально крича на всю тюрьму, что я гей. Каждую ночь, смотря на твою фотографию, я вспоминал то, что так и не успел побыть собой. Не успел по-настоящему открыться, ведь эта ненависть, страх и боль съедали меня изнутри. — Я хочу, чтобы она исчезла, — Малик провёл по старой фашисткой татуировке Лиама, которую он хотел стереть металлической губкой, — она никогда не делала тебя тобой, это лишь напоминание о том, какие ошибки мы совершали. Я боюсь провернуться и увидеть группу мужчин, преследующих меня тёмным вечером, боюсь проснуться там, рядом с бывшей женой, боюсь последним в своей жизни услышать «Пидор». В их глазах стояли стеклянные слёзы, которые бриллиантами спадали с щёк. Им больше не восемнадцать, они не могут списать свои ошибки на глупую юность. Их тела украшали шрамы, следы от наказаний и осуждений, что они получали за то, кем были. Истрёпанные души были покрыты заплатками и ранами, которые только предстоит залечить. Возможно, тогда им не повезло, судьба сыграла с ними злую шутку, разлучив их. Или же так и должно было быть? Эту жизнь трудно было назвать сказкой: от разбитых носов и скул, гематом и ссадин до убийства, от горячих поцелуев и объятий до разлуки почти на десятилетие, от боли и ненависти до любви. Когда это наконец кончилось, наступило время улыбаться. — Я люблю тебя, — пробили их сердца в унисон. Жизнь не идеальна, она не будет такой, как в романах про любовь, что пылятся у вас на шкафах. Она ранит, она болит, она ноет.

Так почему же нам не начать все сначала?