Несовершенства

Две тысячи четырнадцатый год.

Крисанта Перес ужасно нетерпелива — так сказал Мартин Берротте за завтраком. Выразительные черты, в контрасте со строгостью взгляда бледно-голубых, миндалевидных глаз — лицо, способное топить корабли, принадлежащее женщине, натура которой признана Мартином гордой и непредсказуемой. Непримиримая противоположность ему самому — младшая, сводная сестрица. Их дороги уже много лет подряд идут параллельно, лишь иногда соприкасаясь друг с другом. Но прямо здесь и сейчас — в окружении каменных башен монастыря и бодрящего аромата росистой травы — он улыбается ей так же тепло, как и двенадцать лет назад. Непримиримое противоречие: с каждым годом такие её недостатки, как замкнутость, вспыльчивость — превращались в достоинства. Амбициозная женщина с умом стратега и не обделенный способностями оратора, красноречием и взрывным характером мужчина — опаснейший дуэт. Ни развод, ни расстояние, ни время не стало преградой для их многолетней привязанности. Плоский прямоугольный конверт с инициалами на обратной стороне прилетел к ней, в Новый Орлеан, прямиком из Флоренции — Мартин знает, что она поклонница винтажа, чёрно-белых фильмов и джаза. Он пригласил сестрицу в Италию. Лаконичный и сдержанный фасон платья-рубашки с накладными карманами и белоснежными манжетами, в сочетании с ярко-красной помадой и причудливым бежевым беретом воссоздал чёткий образ женщины вне времени и пространства. Американка старой закалки, затерявшаяся в прошлом — так подумал за завтраком Андрес де Фойнойоса. И тут же добавил, что существует предел, после которого уже терпеть невозможно. Дождливые весенние часы, проведенные с ним в маленькой библиотеке запомнятся ей. Иногда они играли в шахматы. Крисанта рассказывала ему о шумных карнавалах, джазовых клубах, уличных музыкантах и сумасбродстве Луизиана. Ему нравилось слушать. Она ему нравилась. Шах и мат. Ход конём. Никогда раньше они не виделись, но она слышала о нём — о Серхио Маркина. Они встретились лишь однажды — тем самым утром, за завтраком, когда он добавил, что терпение — основа мудрости, хоть оно и часто превращает энтузиазм в равнодушие. И она согласилась, хотя в тот день Крисанта Перес предпочла бы сохранить благородное молчание. Её сознание не участвовало в разговоре — перед глазами Крисанта все ещё стояли события прошлой ночи: два силуэта в маленькой комнате с камином, стопкой старых книжек, граммофоном и трещинами на потолке. Два силуэта — он и она. — Я женюсь завтра, — эта женщина не стесняется его взгляда — самодовольного и хитрого, лишь гордо вскидывает носик. — Поздравляю. Но мне кажется ты ошибся дверью, — но напускная серьезность в голосе не скроет оцепенения. Андрес де Фонойоса, вальяжно скрестив ноги, восседает на миниатюрной тахте, соединяя кисти рук кончиками пальцев — и сама элегантность позы, и хозяйское поведение, присущее мужчине, что непринужденно и без приглашения пересек порог её комнаты, говорит о многом. — Нет. Я там, где и должен быть, coriña. — Ты всё-таки пришёл прочитать мне на ночь сказку? — Крисанта картинно пожимает плечами, хотя всё очевидно до безобразия. Она не готова мириться с этой правдой. — Да, и она будет о том, какая ты высокомерная сука. — Сочту это за комплимент, — едкая, обличительная насмешка срывается с уст мужчины, предварительно театрально закатившего глаза. — Ты оставляешь монастырь в канун моей свадьбы. Мои чувства разбиты. — Уверена, виски и хороший секс тебя утешат. — Крисанта, я женюсь завтра. Здесь, — монотонные нотки в его голосе будоражат. — Ясно. Мне это известно. — Известно, что я не позволю тебе уехать без свадебного подарка? — он приподнимается с тахты и приближается к ней. — Это было бы не вежливо. Но справедливо. — Проще верить в справедливость, чем в абсурд. Я женюсь в пятый раз — сплошной абсурд, не так ли? Но я так сильно люблю женщин. И бриллианты. И эту жизнь. — Ты в отчаянии, Андрес. Тебе всегда мало — ты никогда не насытишься женщинами в бриллиантах, ты боишься не успеть вдоволь насладиться ими, пока не станет поздно. Сорок лет подряд тебя имеет твоё же эго. Вот такая жизнь. Так она устроена. — Я бы не любил её так сильно, будь она совершенна, — Крисанта вдруг заливается смехом. — Ты сказал мне, что Татьяна — идеальна. — Слишком красивая, слишком остроумная, но покорная. Татьяна точно не заставила бы меня прождать час в маленькой комнате с камином, стопкой старых книжек, граммофоном и трещинами на потолке. — Ты не захотел бы ждать её, coriño. — Именно. Я готов сделать исключение только ради любви. — Исключение? — Я женюсь завтра. Во имя любви к жизни, но не к женщине. Оно того стоит, — и звучит это гордо, почти торжественно. — Ты сейчас сам себе противоречишь. — Я абсолютно серьезен. — Мартин составит тебе компанию. Убирайся отсюда. Достаточно пафоса. — Сколько тебя помню, ты способна предостаточно раз сдерживать себя, лишь бы удержать искушение. Но единственный способ победить его — поддаться, уступить. То самое исключение ради любви — и оно одно из лучших на планете. Сделай его. Позволь ему выиграть. — Ты пьян, Андрес. — Идиотка. — Тебе действительно нужно уйти. — Никто из нас этого не хочет. Мы оба слишком эгоистичны. Ответь мне — смогла ли бы ты сделать исключение во имя любви, даже если это перечит всем твоим нормам, законам и кодексам? — Например? — Я женюсь завтра. Но во имя любви к этой жизни, хоть я и джентельмен, я возьму тебя прямо сейчас на этом столе. Это исключение я разделю с тобой. Я научу тебя делать неправильные исключения. Но в этом и смысл. Прекрасное всегда несовершенно. Секунда. Вторая. Третья. Победа принадлежит ему. Всегда принадлежала. Но она возьмёт реванш. — Умница. Ты хочешь этого? — и её резкий выдох означает безоговорочное «да». Момент и результат — её губы впиваются в его, сплетая их языки, дразня жаром томных прикосновений полупрозрачную кожу. Андрес властно притягивает её за шею, запустив руку в иссиня-черные кудри. Крисанта, смяв ворот его безупречного пиджака тонкими пальцами, стонет сквозь сжатые губы — она поддалась искушению, но не пожалела, уступила обезоруживающей жажде слияния их тел воедино, но не пожалела. Она проиграет ему и возьмёт своё одновременно — ради жизни, ради любви, ради него. Её придыхания, порожденные агонией наслаждения и тишиной восторга, учащаются, когда каждая клетка пропитывается желанием к мужчине, губы которого жадно скользят по её шее, покусывая. Обнажив узкие плечи, язык Крисанты снова соскальзывает между его губ, аккуратно приоткрывая их и Андрес де Фонойоса издаёт протяжный рык ей в рот. Он поддался, но не ради любви к ней, а ради любви к себе. Она обвивает его торс ногами, когда он нетерпеливо усаживает её на дубовый, узорчатый стол. Сбитое дыхание, колебание, оцепенение — рука Андреса безжалостно и обезоруживающе проникает прямо под её белоснежный сарафан, возбуждение наготы заполняет всё пространство вокруг: они грешат в священном месте. И не стыдятся. Словно его плоть врезается в её плоть, грубым, резким толчком он входит в неё. Здесь, в этой маленькой комнате с камином, стопкой старых книжек, граммофоном и трещинами на потолке, он губит её так жестоко, так бесчестно, тяготя взаимной разностью двух горячих, содрогающихся в экстазе тел, отныне навсегда принадлежащих тесным стенам монастыря, потому что за его пределами они разрушают всё, к чему только осмеливаются прикоснуться. И вот, сейчас они прикоснулись друг к другу. Предначертанный сбой в системе разрушения — исключение ради любви: его любви к жизни и её любви к нему, так или иначе, суждено сломаться пополам.