На Васильковом поле

Хозяйка вбежала в комнату, но было уже слишком поздно. Она замерла в дверях, вскрикнув от досады и прижав пухлые ручки к груди, а я лежу. Делаю вид, что без чувств. Постойте, а почему «делаю вид»? Я и есть без чувств! Все мои чувства растоптаны и разбиты! Сейчас она осторожно подойдёт ко мне, оглядывая беспорядок и остерегаясь наступить на острое, а я лежу. Весь в осколках, опутанный блёстками и мишурой. Трагично-прекрасный... А ведь только утром меня внесли в дом крепко связанного,заснеженного и окоченевшего, поставили на самом видном, специально приготовленном месте, сняли веревки, и я начал медленно оттаивать и расправлять конечности. Всем было интересно: им — потому что я ведь новенький, мне — потому что я впервые был в доме. Они давай меня разглядывать, знакомиться. Я стою. Стесняюсь. Тот, что раскинулся и занят половину свободного пространства, назвался диваном. Те, что тикали надомной — часами. Был еще шкаф у стены справа, на того я и взглянуть не мог от ужаса — так от него смердело мертвечиной! А оказался славным парнем! Правда, с кучей потайных карманов. Пока мы знакомились и перебрасывались несколькими словами с местными, меня приводили в порядок, словно я прима Большого театра! Чего только на меня не прицепили, чем только не обмотали! Все даже примолкли, любуясь. Я стою. Разряженный в пух и прах, настоящий франт! И тут входит... Он. Расслабленной, полной достоинства походкой перекатывает блики по лоснящейся чёрной шерсти на лопатках. Какая грация! Перед диваном приостановился и принюхался. Это он почувствовал мой аромат! Я стою. Обомлел, но держу лицо. Ленивый поворот головы — и дикие зеленые глаза уставились на меня. Я стою. А у самого поджилки затряслись. Взгляд свирепый, хищный и немного удивленный. Да! Я хорош! Хорош, под стать тебе, зверюга! К счастью, чёрный абиссинец глядел на меня недолго, всего секунду, а затем отвернулся и прыгнул на подушку дивана, и я смог перевести дух. Волнение так и захлёстывало все мои члены, я даже, кажется, слегка звякнул чем-то. Если бы вы только видели, как он лежал на подушке! Это я сейчас валяюсь враскорячку, обесчещенный и никчёмный! А Он вытянул тогда свои прекрасные стройные лапы на край, показав острые когти, морду чуть запрокинул, изнеженно и горделиво прикрыл глаза... Сделал вид, что моё появление ничего не меняет, что он даже не обращает на меня внимания! Ну-ну! Дайте только срок! В стеклянных створках шкафа мое отражение было великолепно! Блистательно! От восторгая даже немного качнулся и сильнее «распушил свои перышки». Да! Абиссинец краем зеленого глаза сверкнул в мою сторону и тут же опять его прикрыл. Он развалился на подушке, подставляя взглядам мягкую шерсть на животе. И все смотрели только на него. И часы, ворчащие сверху, что он разбил прекрасную вазу на прошлой неделе, за что и был заперт в клетке на целый день. И шкаф, сетовавший, что это чудовище ободрало ему все углы своими острыми когтями и даже пробовало их метить. И даже диван, слезливо жаловавшийся, что ему совсем недавно залатали изодранный бок и очистили от шерсти. Все восхищенно смотрели на его черное гладкое тело, а я не просто смотрел — я созерцал, ловил его отражение разноцветными шарами, благодарно принимая на себя часть его неподражаемой красоты... Вдруг он потянулся. У меня закружилась макушка. У меня дрогнули ветки. Серебристый дождик пылал и струился по ним. Абиссинец спрыгнул на пол и замер, глядя на меня. Казалось, я горю от блаженства, пока он рассматривает мой наряд и вдыхает аромат моей хвои. Я благороден и прекрасен! Я завораживаю блеском своих украшений. Я так хорош, что даже Он не в силах отвести глаза! Как томительно мне пришлось ожидать, когда Он признает меня равным себе! Вот он сделал шаг в мою сторону, словно темная тень, скользнувшая по паркету. Его горящие глаза действовали на меня, как гипноз. Он смотрит, а я стою. Он приблизился почти вплотную. Я стою. Он поднял одну лапу и невесомо коснулся одного из шаров. Я задохнулся. Я ликовал. Он погладил нитку мишуры и задел края иголок на одной из веток. Ах! И в следующий момент мир закружился, я полетел!.. На пол... Скрип половиц, звон бьющихся шаров, треск электрической гирлянды — я повержен... И кончик его черного хвоста скрылся за поворотом.