Пломбир на сливочках

      Елисей был как пломбир: светленький, сладенький и аппетитный, что и у заядлых сладкоежек ныли зубки не хуже, чем у новообращенных любителей молочного удовольствия. Только жирности в нем было совсем немного — диета и фитнес стояли на страже лишних калорий. Но прямо сейчас с мороженым его роднило то, что он вот так же позорно тек ручьями, правда, обливаясь не аппетитной белой талостью от удовольствия, а противненьким по́том в душном салоне шестьдесят девятого. Автобус вяло покачивало, и Елисея мутило в такт, стукая лбом о единственное прохладное место — большое стекло, куда он упирался, лишь бы не видеть ад из влажных человекообразных за спиной.       Рано или поздно, но эта долбанная жара его сегодня доконает. И если бы не личная подпись на приказе об отпуске, которую требовали в администрации, Лесик ни за что на свете не потащился бы сегодня в офис. Он уже привык работать из дома удаленно, в приятной прохладе кондиционера, со всеми удобствами на расстоянии вытянутой руки. Туда-то он доехал с ветерком, хотя из форточки будто строительным феном в морду дуло, а вот обратно общественный транспорт плелся еле-еле, попав в обеденные пробки и заглотив большую порцию кишащей толпы. Еще всего две остановки, потом мост — перетерпеть затор, и скоро он вытащит свое полуживое тело из консервной банки, а там два шага — и дома.       С каждым новым рывком он раздражался все больше, пытаясь убедить себя, что все это ради заветной цели, вот только часть отпускных придется отдать на ремонт двигателя его жопеля, что перестал охлаждаться в самый неподходящий момент, прямо как и хозяин, а там — полдня до моря, забронированные заранее апартаменты в пятнадцати минутах ходьбы от пляжа, и вот оно — счастье. Может, даже отпразднует ведерком фисташкового или крем-брюле, лежа на гальке у воды.       Мысленно он уже ругал себя, что лучше бы вызвал такси, но ехать всего-то ничего, казалось, перетерпит. А народу, как назло, перед мостом набилось еще больше, и его почти размазало по стеклу чье-то большое и крепкое тело. Тело тяжело дышало где-то возле правого уха над плечом и, когда оно уперлось широкой ладонью в окно, отрезав Лесику путь отступления слева, он понял, что оно определенно точно мужское. И волосатое, судя по предплечью. И пахло таким конкретным самцом, что Лесик едва сознание не потерял от дивного амбре. «Я с ума сойду в этом аду!» — мысленно заныл он, когда человек сзади буквально навалился, и Лесика неприятно вдавило ребрами в горизонтальный поручень. — Ну едрит твою налево! — возмущенно выругался он, болезненно поморщившись. — Прости… — раздалось над ухом низкое бархатное извинение, от которого у Лесика приятно заныло в районе пупка.       И хотя Елисей очень даже любил, когда его зажимали сзади, прямо сейчас он взбесился, едва не впечатавшись щекой в мутное стекло. Лесик поерзал задницей, отчего ущемитель его прав вдруг тихо застонал, и смог развернуться к парню передом, к перилам задом, чтобы уткнуться в крепкую шею с «ароматными» ключицами а-ля «я копал траншеи», которые почему-то так и хотелось укусить от нахлынувшей злости. Автобус резко тряхнуло из-за внезапного торможения, и по салону пронеслась волна возмущенных возгласов: какая-то бабка решила перебежать мост прямо по проезжей части. Высокий парень не удержался и буквально упал на Елисея, так что тому пришлось подхватить его за плечо. — Осторожнее, блин! Держись что ли за что-нибудь, а? — Извини, чувак… У меня сумка в руке, я не могу, — виновато сказал незнакомец.       Елисей сразу заметил, что он как-то странно дышал. Тяжело, болезненно, — не будь они в душном автобусе, можно подумать, что ему слишком хорошо, до того, что почти дурно. Сам Лесик мог сравнить это с тем, как в зад входит большой фаллос. К сожалению, уже давно только резиновый, зато с красивыми рельефами. Ну ничего, уж в отпуске-то он найдет себе приключение с шикарным настоящим дилдо, осталось всего лишь потерпеть пару остановок…       Вдыхая головокружительный запах парня, который стоял вплотную, Лесик задумался о членах и не сразу заметил, что все еще сжимает его плечо, не давая тому снова упасть. Он раздраженно закатил глаза и поймал затуманенный темно-карий взгляд. Его обладатель едва не касался приоткрытым ртом носа Елисея, а пониже уже конкретно прижимался к нему животом. Бесячий, но красивый… Кустистые брови, манкие губы и длинная крашеная челка густых волос, с немного мокрыми кончиками у висков. Мокрые кончики… Кажется, у Елисея уже все пропиталось по́том: рубашка, зад в хлопковых шортах и даже ладонь, что упиралась в незнакомца. Что странно, сам парень почему-то таким потным не был. Какое-то время они косились друг на друга, пока тот страдальчески не прикрыл веки и не сглотнул, а Елисей жадно поймал взглядом движение соблазнительно выпиравшего кадыка. Даже на мгновение забыл, что они все еще в автобусе — давно он не находился с кем-то настолько близко. Вдруг рукой ощутил, что тело перед ним стало будто обмякать, у парня подкосились ноги, и Лесик в ужасе среагировал, обхватив его вокруг грудной клетки. «Не хватало еще прямо тут упасть, ебанарот! — подумалось ему. — Хотя куда? Все битком!» — Эй, придурок! Ты в порядке? Эй! — с трудом удерживая незнакомца, он попытался похлопать его по спине. — Ннн… не свсм. Звини. Мне… мне надо выйти, — еле слышно пробормотал тот и подозрительно икнул. — Водитель! Пассажиру плохо! Остановитесь!       Жизнь научила Елисея приспосабливаться и быстро соображать в нестандартных ситуациях, особенно с чужим подбородком у себя на плече и жарким ртом на шее. Сбоку запричитала какая-то женщина, подсуетилась и протянула бутылку минералки, и Лесик даже выдавил из себя вежливую благодарность. По автобусу пробежали взволнованные голоса, и наконец информация достигла водителя. Тот выкрикнул в ответ: — На мосту нельзя! Переедем его, и остановлю, терпите!       И чьи-то руки пронесли по салону дорожную аптечку. Обливаясь по́том, Елисей пыхтел, приняв на себя вес гребаного парня, будто мешками картошки нагрузился. Заботливая пассажирка поднесла к носу пострадавшего ватку, смоченную в нашатыре, и его запах шибанул в мозг так, что Лесик и сам моментально взбодрился. — Охх… звини. Пжалста. Ты такой прхладнький… — О, живой? Как твое имя? — Не… кит-та… — Никита? Терпи, сейчас мост проедем, и выйдешь на воздух. На вот, хлебни. — Ага, — шевельнулся тот и неуверенным движением взял бутылку, из которой сразу отпил половину.       Парень едва держался на ногах, обхватив Лесика свободной рукой вокруг шеи, и тому ничего не оставалось, кроме как продолжать обнимашки в душном автобусе. Хотя Елисей сейчас чувствовал себя уже не мороженкой, а молочным коктейлем: еще немного, и у самого случится разжижение мозга. — Что с тобой? — Не знаю, глава кржитца… Тошнит немног и дышать тяже… лоу.       Голос над ухом звучал глухо и неуверенно. — Ну блин… Ты это, только постарайся на меня не наблевать, окей? — раздраженно вздохнул он, хотя злость все же начала уступать беспокойству за этого бедного Никиту. — Общать не бещаю… но буд страца. — Если плохо будешь стараться, купишь мне новую футболку. И к твоему сведению, я масс-маркет не ношу. — Догрились…       Никита уткнулся носом в Лесика, весь какой-то неестественно горячий, а особенно — рот, которым он прижимался к его шее, вызывая волны мурашек и лихорадочных ощущений. В обычной ситуации Лесика это бы завело, но теперь он пытался не беситься, зажатый со всех сторон с полуживым парнем на руках. Вдруг что-то плюхнулось ему на ногу. Скосив взгляд в пол, он увидел спортивную сумку. — Ты спортсмен что ли, Никит? — Ага… Тип того. Еду с фдбола. — Гонять мяч в такую жару, ну ты вообще! — Лесик пытался поддержать разговор, лишь бы парень снова не отъехал. — Да мы с ребятами целый месяц собирались.       Он в ответ хотел было возразить, но тут автобус очень вовремя выбрался из пробки и, съехав вправо, затормозил у обочины и распахнул двери. — Вы там живы? Неотложку вызываем? — крикнул водитель. — Эй, Никитос, тебя спрашивают! Может, скорую? — Да не, спсиб, я норм, — зашевелилось тело, подхватило свою сумку и медленно поползло к выходу мимо расступившихся пассажиров. Крайние даже вышли, чтобы пропустить его.       И, внезапно ощутив некую пустоту, Елисей неосознанно выскочил следом, хотя до остановки оставалось еще несколько минут езды. Было слегка за полдень, солнце палило нещадно, от автострады несло жаром и выхлопами, и Лесик чувствовал, что у него даже нос забило пылью. Неуверенной походкой его случайный попутчик направился вниз, под мост к реке, и ноги сами понесли Лесика следом. Теперь он будто чувствовал за него свою личную ответственность. Нагнав Никиту на лестнице, ведущей к какой-то неухоженной промзоне, Елисей схватил парня за плечо и развернул к себе: — Эй, припадочный, ты куда? Город в другой стороне! — Не… Я это… окунуться хочу. — С ума сошел? Вот в этой антисанитарии? Только попробуй! — Да я сейчас хоть в фонтан прыгну, и без тельняшки! Ох, ё, — вместо ответа он облокотился на металлические перила лестницы, — что ж так херово-то…       И с тяжелым вздохом стащил с себя футболку, а затем вылил прямо на голое тело остатки воды из бутылки. А Лесик тем временем залип на шикарном торсе, расписанном какими-то причудливыми азиатскими цветами. Хризантемы вроде бы. Да такие крупные, детальные, раскинувшиеся на плечевой сустав и уходящие тонкими лепестками на мускулистую грудь. — А ты далеко живешь? — осторожно поинтересовался Лесик. — Ага… На конечной шестьдесят девятого почти. Погоди-ка, а ты кто такой вообще? — Спаситель твой! — почти что выкрикнул Елисей, который и раздражался, и одновременно почему-то переживал. — Теперь, значит, он тут вопросы задает! А как на мне в автобусе повиснуть — это молча можно, да?!       Он тут со всей душой по-доброму самаритянствовал, подставлял бедному несчастному разные части тела, а его, видите ли, даже в лицо не признали! Кажется, случайный знакомый подметил его недовольство и улыбнулся: — Ну и как же тогда величать тебя, о великий? — Елисей. — В натуре, королевич, блин! — засмеялся Никита, протягивая ему ладонь, но потом закашлялся, прикрывая глаза. — Проводи меня до водички, а, Елисей? Пожалуйста!       И таким жалостливым взглядом посмотрел, что Лесик едва за сердце не взялся от волнения: еще не хватало ему тут новых обмороков! — Извини… Что-то меня совсем ушатало. Перед глазами все скачет… — Ну и дурак же ты! Все-таки давай скорую вызывать! — И ждать ее на солнцепеке? Тогда уж лучше сразу труповозку! — Значит, ко мне пойдем. Я в двух кварталах живу. Оклемаешься и уедешь в свои ебеня.       Немного подумав, Никита согласился: — Ладно, так и быть! Хуже ведь уже не будет. Спасибо тебе, кстати! Надеюсь, ты не псих какой-то… — Пока псих тут только ты! — буркнул обиженный Лесик и принялся отчитывать непутевого Никиту за халатность.       Ну кто так делает-то, в самом деле? Прямо зла на него не хватало! Гонять в футбол по жаре, а потом в душном транспорте трястись! Еще бы он себе тепловой удар не заработал! А в мутной воде бы искупался — и кишечную палочку заодно бы подхватил! Ух, если бы Никиту не шатало, он бы ему сам уже этот удар прописал! Ибо нефиг!       Избегая открытых нагретых участков асфальта, они по тенёчку добрались до улицы, на которой жил Елисей, лишь ненадолго остановившись возле торгового лотка-холодильника, чтобы купить новую бутылку воды, которую Никита почти полностью опустошил по дороге. И вот уже оба облегченно выдохнули, войдя в приятную прохладу подъезда. В общем-то, Лесику было не впервой таскать к себе домой малознакомых парней, но руку помощи он им там протягивал совершенно в другом смысле. На лестнице, по пути на второй этаж, Никита схватил его за плечо, едва не упав и протерев спиной не слишком чистую стену: — Ох, сейчас бы мороженое… — Никита, едритвоюналево! Какое нафиг мороженое? — Ну такое… беленькое, холодненькое. Как твоя шея…       Ошарашенный таким признанием Елисей еле дотащил пострадавшего и его дурацкую сумку с футбольным мячом до двери своей квартиры и тут же зашвырнул парня в ванную, попутно тыкнув его мордочкой в чистое полотенце, надеясь, что он там не отъедет в иные миры. А сам включил кондёр и юркнул в спальню, чтобы скинуть с себя мокрые от пота тряпки. Которые, как он внезапно заметил, теперь пахли не совсем Елисеем.       Так он и стоял в одних трусах, зарывшись носом в свою футболку, когда в дверях показался озадаченный и тоже полуголый Никита с — ебтвоюматькакойжеэтопиздец — большим натуралистичным дилдо в руках, с которым Елисей развлекался накануне, помыв и оставив красиво сушиться между шампунями. — Слушай, я случайно увидел, тут, кажется, твоя девушка кое-что забыла… — парень смущенно вертел в руках телесный фаллос. — Угу, — вякнул Лесик, — только у меня, это самое, девушки нет. — Как так? А это тогда чье?       Вместо ответа Елисей выхватил злополучный резиновый член и зашвырнул его подальше в шкаф. — Моё, но это не важно… Все, он тебя не укусит, иди мойся, а то того и гляди в обморок грохнешься!       Когда через полчаса пободревший Никита показался на кухне, Елисей даже испытал легкую радость: труповозку вызывать не понадобилось. Все это время он подходил к двери и прислушивался, есть ли шевеление по ту сторону, а постучать и спросить почему-то стеснялся — у него перед глазами все еще стоял образ озадаченного парня с дилдо в руках. — Мороженое заказывали? Получите-распишитесь! — щедрый хозяин выдал гостю эскимо в упаковке. — Спасибо! — просиял Никита, и, схватив одной рукой угощение, второй притянул Лесика к себе.       И самозабвенно стал нализывать его шею. — Эй, ну-ка рот свой убрал! — Елисей делал вид, что брыкается, а сам таял и даже начал немного поскуливать, когда к губам на его коже добавился влажный язык. — Ммм… вкусно, — мурчал ему в кадык Никита, рисуя кончиком языка круглые буквы на пришельском. — Знаешь, я хотел тебя отблагодарить за помощь, ну там, проставиться может… Но резиновый хуй в ванной кардинально меняет дело…       Все, что видел Елисей, — это распрекрасные, даже какие-то хищные цветы, маячившие у него перед глазами, цветы переплетались с другими узорами и спускались по крепкой спине до лопаток, будто расписная живая скатерть. Пальцы сами потянулись потрогать эту красоту, а их обладатель уже вовсю желал обладать Елисеем: хозяйничал языком по его скулам, спускался до ключиц и попутно избавлял от упаковки обе мороженки, что держал в руках. Первая, съедобная, тут же отправилась сначала ему в рот, а потом — по шее Елисея, оттуда к соскам, заставив его ахнуть от неожиданности и контраста ощущений. Никита быстро обхватил сосок губами, всасывая холодное лакомство, что успело на нем растаять. — Какой же ты сладкий, Елисей! Можно, я буду звать тебя Лесик? — шептал Никита, внезапно ставший таким бодрым и активным, что Елисей лишь слабо поддакивал, ощущая легкое головокружение, и уже теперь он сам повис на парне, совсем позабыв, как почти тащил его на себе всю дорогу и лишь смутно испытывал странную усталость и слабость.       Внезапно он вспомнил, что сам, вообще-то, еще не освежился, а просто дал коже остыть и обсохнуть, пока ждал своей очереди в душ. — Эй, чудила, чего творишь! Сожрать меня хочешь? — возмущался он, боясь, что еще немного, и Никиту отпугнет его пропахшее автобусом и по́том тело. — Мне тоже надо в душ, хватит меня облизывать! — Да-да, конечно, — дыхнули ему в ухо, — ты пойдешь в душ, извини… — За что извини-то? Отпусти меня сначала, псих! — Чуть попозже. Как только, так сразу, — прошептал Никита и, спустившись на колени, впился губами в его пупок, одновременно водя пломбиром на палочке по низу живота. — Ааах! — вырвалось у Лесика, когда холодное мороженое коснулось его напряженного члена. — Придурок, холодно же! — вопил он, а его руки хаотично ерошили волосы парня. — Лесик, ты прелесть, — доносилось бархатное мычание снизу, будоража своим дыханием нежный пупочек, — такой миленький и такой концентрированный!       «Прелесть» от такой фамильярности пузырилась раздражением, все еще не понимая, как так произошло, что крепкая ладонь Никиты, которую он разглядывал на стекле автобуса, теперь настойчиво наглаживает его член. А уж когда к деловой руке добавилась обжигающая прохлада эскимо на палочке, у Лесика снесло все остатки здравого смысла. Его в жар бросало от чередования холода и горячего рта у себя в паху, нестерпимо хотелось пить, выть и еще треснуть по лицу Никиты, но стоило тому поднять на Елисея свой затуманенный взгляд, как тогда, в духоте автобуса, как Лесик мгновенно желал, чтобы его только сильнее зажали и не останавливались.       Наигравшись с розовой головкой уже полностью возбужденного члена, Никита бодро развернул поплывшего Лесика животом в кухонный стол, слегка нагнул и провел подтаявшим мороженым по манящей промежности. Лесик жалобно хныкнул, проворчав что-то сквозь стоны, но Никите было уже все равно. Лесик понял: сам его притащил — сам и виноват. И четко осознал, как именно он будет сейчас это расхлебывать, когда между бедер потекло талое мороженое, и Никита кинулся его слизывать, пробираясь языком все выше, пока не обвел предательски сжавшийся от холода анус. Какое-то время от холода Елисей ничего не ощущал, и удивленно охнул, когда внутри него пошевелили сразу двумя пальцами. По ногам текло липкое, внутри все хлюпало, и он даже боялся открыть глаза, лишь крепче жмурился и забористей ругался: — Ах ты сволочь, я за него — хрен знает кого вообще, переживал всю дорогу, а ты! Неблагодарный! — Ну почему же, — ответил ему бархатный голос прямо над ухом, — очень даже благодарный! — и вставил в зад Лесика горячую головку. — Каждый день теперь благодарить буду! И жизнь мне спас, и вон, какой вкуснятины сегодня перепало!       И с этими словами Никита сунул ему в рот остатки пломбира, чтобы тот уже наконец замолчал, освободившейся рукой загнул его к столешнице и принялся так сочно трахать, что Лесик свой пломбир едва целиком не проглотил. Затем его перевернули передом, хотя одновременно и задом, выхватили изо рта палочку с мороженым и еще раз основательно прошлись между ягодиц, почти засовывая его внутрь. — Идиот! Что ты делаешь! Холодно же! — вопил Лесик, а сам руками задирал себе ноги повыше, подставляясь под горячий стояк и совсем уже злиться перестал, когда Никита его член теплой ладонью сжал.       Круглый кухонный стол плясал бешеным ритмом, на тумбе в чашках звякали ложечки, и Елисей тяжело дышал, облизывая сладкие от пломбира губы, когда член Никиты внутри него, став будто каменным, надавил на простату так сильно, что ощущения накрыли его и унесли куда-то в неведомую страну, жаркую, влажную, где текли молочные реки и кисельные берега. И где-то сверху стонал, кончая, басистым голосом Никита, а его рука размазывала по животу Лесика растаявшее мороженое вперемешку со спермой. — Ты как, живой? — спросили Елисея, когда он открыл глаза. — Не уверен…       Он смотрел снизу вверх на крепкое спортивное тело, плечо в татуировках, мысленно погладил точеный подбородок и остановился на манящих Никитиных губах. — Я вот тоже еще бы попробовал, и не один раз, — усмехнулся тот и вдруг засосал его, словно эскимо в жаркий день, так, что Лесику даже с трудом дышалось и думалось.       Потом, конечно, дышалось уже легче, а думалось — счастливее. И недовольство Лесика мгновенно зацеловывали, прячась под низким пляжным зонтиком, стоило ему начать ворчать, что Никита опять перегреется на солнышке, вон в теньке пускай лучше загорает! И привычка есть мороженое до, во время и после секса у них теперь стала почти традицией. А уж какой там на море вкусный пломбир продавали! Такой и размазывать друг по другу жалко было, приходилось ведрами покупать.