And I love... him.

      Солнце ненавязчиво и очень аккуратно пробирается в окно. Уже часов десять, уже наступило то позднее утро, которое отдаёт привкусом подгоревшей яичницы, сладостно-выспавшимся ощущением и перечно-мятной зубной пастой, мигом превращающей тебя из вялого сонного существа в совершенно обратное.       Я люблю просыпаться пораньше, неважно сколько я проспал. Уже в семь утра у меня сна не было ни в одном глазу. А ты можешь проспать до обеда, я-то знаю. Но я не стану будить тебя, просто не хочу. Ты такой милый, когда спишь. Знаю, знаю, звучит заезженно, но других слов просто нет.       При свете дня ты — Джон Леннон, бывшая гроза девчонок и хулиганов из соседней школы, нынешняя звезда местечкового масштаба, девятнадцати лет от роду. Ночью — властный, до безумия шикарный и сексуальный. А утром ты — просто мой. Очень домашний, немного беспомощный в своей близорукости, ты слишком хорошо выглядишь, когда маленькими пятнышками на тебя ложатся тёплые утренние солнечные зайчики.       Ты спишь, немножко по-детски обняв подушку, ночью перетянув на себя одеяло, но сейчас почти всё оно валяется на полу, а тебя прикрывает жалкий кусочек, причём прикрывает в самом интересном месте. Меня такой расклад вещей не раздражает, а лишь озадачивает — зачем тебе одеяло, если ты его всё равно скидываешь? А мне не холодно, я плед нашёл под кроватью.       Я уже часа два пишу стихи, смотря на тебя. Сердце замирает, как будто впервые тебя вижу и снова, в тысячный раз, влюбляюсь. «Я отдаю ему всю свою любовь — Вот и всё. И, ох, посмотрите только на него — Сразу же влюбитесь. Люблю его…»       Карандаш летает по строчками, кое-где перечёркивая и подправляя. Я стараюсь не шуметь, но предательский грифель предпочитает сломаться, вместо того, чтобы сохранить сон моего Джонни.       Ты протираешь глаза, зеваешь, вглядываешься в моё лицо. И у тебя в глазах нечто такое трогательно-твоё, такое, что заставляет меня буквально ахнуть от восхищения.       Ты словно бы одним взглядом спрашиваешь: «Ты ведь тут, никуда не ушёл?». И я отвечаю: «Я здесь, я никогда не уйду». Одними глазами.       Потом ты порывисто тянешься ко мне, совершенно не стесняясь как моей, так и собственной наготы. Хотя, чего там ещё можно стесняться, особенно после вчерашнего? Добравшись до меня, тихо ойкаешь от того, что плед колючий, жмешься ближе, заглядываешь в разлинованную тетрадь, в которой покоится почти готовый стих. Первое четверостишие ты читаешь про себя, а потом, очевидно смутившись, начинаешь читать вслух. С тобой всегда такое. «Он отдаёт мне всё. И, так нежно, Целует лучше всякой девушки. И — я люблю его. Наша любовь не умрёт, пока ты есть рядом.»       — И всё? — шепчешь, не заглядывая мне в глаза. Точно, смутился.       — Хочу что-то ещё добавить, но не знаю.       — А ты тут пишешь, что любишь… меня, — заметил ты.       Я улыбаюсь.       — Ну да… потому что так и есть. А ты, Джонни? Любишь меня? — моё сердце пропускает удар. Не хватало мне сердечного приступа в семнадцать, ну нет.       — Да, Поли. Люблю тебя, — отвечаешь ты. И я пытаюсь запомнить тебя таким, какой ты сейчас тут лежишь, почти на мне. Твой хрипловатый голос. Твои губы, которые прижимаются к моим в длинном поцелуе. Навсегда, да, Джон? Скажи, что навсегда…       — Вчера ночью ты был… ох, — ты снова впиваешься в мои губы. Впиваешься в воспоминания. Ты, Джон Леннон, впился в мою жизнь двумя годами ранее, загородив меня от всего чертова мира таким слишком прекрасным собой.       — Джон, когда Мими вернётся? — дышу тебе в губы.       — М-м-м, дня через два… или три… или пять… или давай к чёртовой бабушке убежим отсюда в Шотландию, купим домик, я буду продавать картины, а ты будешь писать музыку просто для себя и меня, — в перерывах между поцелуями бормочешь ты.       — Идиота кусок, на кого мы оставим Джорджа, Пита и… Стю? — снисходительно посмеиваюсь я.       — Похер на них, я тебя одного люблю. Вообще люблю пиздец как, я даже и не думал, что так в жизни бывает, — ну всё, ты ударился в дворовую философию. — правда, я…       — У тебя такой потолок красивый… я раньше не замечал… — я указываю вверх, на жёлтые и белые бумажные звезды, кое-как прилаженные к потолку двусторонним, очевидно, скотчем.       — Эй! — возмущенно вскрикиваешь ты. — Я тут ему, значит, признаюсь в любви, а он тут, значит, на потолок мой запал!       Мы оба фыркаем.       — А вообще, — ты протягиваешь руку, приобнимая меня. — Вообще я лет в пять увлекался всякими планетами и звёздами, начитавшись Маленького Принца. Поэтому мы с дядей Джорджем решили создать свою Вселенную, а потом на это забили. Мими ругалась — ты бы видел! — «испортили потолок!», бла-бла-бла. Но звезды не сняла, — довольно улыбаешься.       — А звезда Мэри-Джулия тут есть? — тихо спрашиваю я, улыбаясь в ответ, намекая на эпизод, произошедший чуть больше года назад.

***

      Лето-1958.       Два абсолютно пьяных, ещё совсем мальчиков восемнадцати и шестнадцати лет, обнявшись, идут в сторону парка. Вот как мы с Джоном, наверное, выглядим.       Мы пытаемся не грустить. Джон не плакал сегодня, даже странно. Когда… когда моя мама умерла, я плакал почти весь день. Оно и понятно. Джон сильнее меня, во всём сильнее. Мы с ним почти сбежали с поминок, предварительно употребив N-нное количество алкоголя. Мими будет ругаться на Джона, непременно будет. Но если бы мы не свалили оттуда, мы бы просто задохнулись оба.       Сознание какое-то поплывшее, внутри очень тепло. Почти впервые пробую алкоголь, вот такой правильный мальчик. При других обстоятельствах ты бы подтрунивал надо мной ещё недели две, но нет, сейчас ты молчишь. В твоих очках, чуть съехавших набок, бликуют фонари, поэтому глаз твоих не видно. Ты знаешь, что твои глаза недоступны моим, ты можешь заплакать. Я об этом не узнаю, давай.       Но ты снова молчишь. Молчишь, когда заходим в парк. Только потом, когда мы добираемся до первой же лавочки, из тебя вырывается:       — Всё, Макка, я устал, — и ты со вздохом валишься на лавку.       Я следую твоему примеру, подталкивая тебя, чтобы подвинулся. Ещё пару минут мы хихикаем и толкаемся, пытаясь нормально разместиться. Опьянение немножко мешает нормально двигаться, это да. В конце концов, ты воздеваешь ноги к небу, облокачиваясь ими на спинку лавки. Я снова повторяю за тобой, и моему взгляду предстает удивительно ясный сегодня бархат ночного неба, усыпанного звездами. В парке фонари погасли, мигнув пару раз на прощание — значит, уже полночь. От этого небо начинает казаться черной столешницей, по которой рассыпали крупную соль.       — Знаешь, Макка, — вздыхаешь ты. — знаешь, как-то это всё… непонятно.       — Что непонятно, Джон? — воздух кажется слишком свежим, и я жадно им дышу, прикрывая глаза.       — Да как будто всё. Зачем мы здесь, на этой планете? Почему не на Марсе или не на Венере? Почему всё происходит именно так, как происходит?.. — впервые на моей памяти ты кажешься таким растерянным.       — Происходит что?.. — запинаюсь я, отчаянно пытаясь сосредоточиться.       — Ну, всё. Почему я родился именно девятого октября? Почему ты так удачно оказался на нашем выступлении? Почему Джулию… почему этот идиот сбил именно Джулию, а не какую-нибудь Хелен Уилсон?.. — твои слова звучат очень горько, а голос подрагивает.       — Джон… знаешь, — я всё ещё пытаюсь собрать мысли в кучу, и они неожиданно собираются. — знаешь, именно из-за таких вопросов люди придумали религию… чтобы искать ответы, наверное…       Ты молчишь.       Из окна ближайшего дома раздается какая-то песня на французском, кажется, Далида поет. О любви, наверное, — я ничегошеньки во французском не смыслю, я немецкий учил. Я смотрю на тебя, задумчиво заложившего руки за голову. Взгляд мой путешествует по всему твоему лицу, по румяным щекам, по очкам, сидящим на самом кончике твоего носа, по губам, почему-то задерживаясь там дольше, чем нужно, по челюсти…       Я моргаю и внезапно влюбляюсь в эту ночь, в этот парк, в эту французскую песню, в тебя. Пока я пытаюсь осознать и смириться с новым непонятным мне чувством, ты тихо говоришь:       — Видишь, там звезда? Самая яркая, вон там, смотри!.. — ты вытягиваешь одну руку вверх.       — Д-да… — машинально выдыхаю я, почти в трансе.       — Знаешь, это звезда Мэри-Джулия. Когда меня с тобой рядом не будет, ты можешь просто взглянуть в небо, найти эту звезду и помахать мне. Я тебя увижу оттуда и тоже помашу, и ты всегда будешь знать, что я рядом… — и как-то не хочется возражать, что это Полярная звезда на самом деле. Особенно когда твоя рука опускается совсем рядом с моей, переплетая наши пальцы.       Бабочки в животе устраивают бал, не иначе. Я медленно поворачиваю свою голову к тебе. Наши губы так близко. Смешно — я же ни разу даже не целовался. Чёрт, о чём я вообще думаю?..       — Всё хорошо, Поли… — зачем-то шепчешь ты, пытаясь оказаться ближе. Подождите… «Поли»? Джонни, Джонни, неужели и ты…?       Мой взгляд словно бы проговаривает мои мысли.       — Всё хорошо… — повторяешь ты и (наконец, наконец!) целуешь меня. Прямо в губы, да. Я не знаю, что мне делать, но ты сам двигаешься, да так, что я начинаю чувствовать тесноту у себя в штанах.       — Я на тебя… запал, Макка, ты знаешь? Я… я не могу это остановить, прости… — виновато говоришь ты мне почти в самые губы.       — Джон, — я, кажется, слишком громко дышу. — если ты еще р-раз попытаешься извиниться, то я т-тебя… я тебя зацелую до смерти, — еле слышно говорю я, и весь эффект от, вроде бы, лихого ответа, обрывается к черту.       — Это кто кого, а, самое главное, — где ещё зацелует, малыш, — хрипло выдыхаешь ты мне в ухо. — Тебе уже есть шестнадцать, да ведь?..

***

      — Я знаю, что ещё можно добавить сюда, Макка, смотри, — ты бесцеремонно выхватываешь у меня тетрадку, вытаскиваешь из ниоткуда погрызенный карандаш, и быстро что-то пишешь, не показывая мне.       Когда ты соизволишь явить свою работу миру, и, в частности, мне, я увижу там несколько строчек, написанных вкривь и вкось, гласящих: «Звезды сияют ярко, А небо — темное. Я знаю, что моя любовь никогда не умрёт, И я люблю его.»