После ливня

После ливня все вокруг — дорога, лес, даже небо — перемешано, переломано в кашу, залито грязной водой и перепачкано склизкой тиной. Цзяню И холодно. Он давно переоделся в сухое и напился горячего чаю — спасибо бабушке Ли! — но внутри его колотит так, будто это его, а не Хэ Тяня, снесло потоком и несет до сих пор, ударяя о стволы, царапая корнями, не давая толком вздохнуть. Цзяню И плохо, и он инстинктивно тянется к единственному, кто способен его согреть — пусть даже подзатыльником. Ну как тянется? Напрыгивает на сидящего на диване Чжаня Чжэнси, упирается рукой в спинку, коленями в сиденье, нависает над ним, улыбается до ушей, щуря глаза, пряча потерянный взгляд. Тянет свободную руку взлохматить ему влажные волосы, но Чжэнси перехватывает ладонь на полпути, не пускает. Цзянь улыбается ему глазами, зубами, волосами, смешной надписью на футболке, а Чжань Чжэнси… Чжань Чжэнси отворачивается. И улыбка замирает на губах Цзяня, как у куклы. Это больно, стучит в висках, отдаваясь в груди. Знаешь, Чжань Чжэнси, это ведь больно. Зачем ты так? Вспышкой в голове, невольно, слепяще — то, как Мо обнимал там, у дерева, своего Хэ Тяня. Тот самый Мо, который день за днем шипит единственную мантру — «отъебись». Обнимал так, будто у него жизнь отняли, а потом вернули. Нет, Цзянь не завидует. Просто… А Чжань когда-нибудь обнимет его так? Или всегда будет отворачиваться и пережидать нападение влюбленного идиота, как слишком яркое солнце? Может, Чжаню просто не отсыпали этих чертовых бабочек в животе, зато выдали мешок подзатыльников, горсть пиздюлей и кучу пинков и сказали, что это все для Цзяня? Цзянь И вспоминает десятки случаев, когда он выхватывал от лучшего друга за прикосновения, за объятия, за желание быть как можно ближе к нему. Он ничего не забыл – ведь это их общее, их жизнь, но всегда считал, что Чжань прав — действительно, не стоит переходить черту. Но вот Мо перешел ее, и плевать он хотел на чье угодно мнение. Это просто порыв. А у Чжаня порывов не случается. Это потому, что он очень сдержанный, всегда говорил себе Цзянь И. Может, это потому, что ему наплевать, думает Цзянь И сейчас. Чжаню не нужна любовь Цзяня И, которую тот взращивал годами, носился с ней, как щенок с грязным носком. Ему нужен обычный хороший, близкий друг. А все остальное придумано Цзянем. Воздушный замок. И сегодняшний ураган, похоже, разметал его без следа. Цзянь И смотрит на профиль Чжаня, на устремленный в сторону взгляд и думает, что эти глаза никогда не посмотрят на него так, как Мо смотрел сегодня на Хэ Тяня. Так, будто сердце свое потерял в потоке грязи и чудом нашел. Чжань не будет так смотреть на него никогда. Осознание, как камень, снесенный потоком, пришибает Цзяня в этом уютном горном домике, на мягком диване. Он изучает на сто раз зарисованный памятью строгий профиль Чжаня Чжэнси и отчетливо чувствует: ничего больше нет, бабочки улетели. Он свободен и пуст, как осенний сад. И это даже не больно, только нудно, тоскливо тянет внутри. Цзянь хочет выпрямиться и отойти, но рука, зажатая в руке Чжаня, не пускает. А потом Чжань поворачивает голову и смотрит прямо на него. И в его глазах Цзянь И видит и ливень, и водный поток, и грязь, и тину, и поломанные деревья. Ураган, скрытый за невозмутимой серой радужкой. — Цзянь И, — говорит он, и его голос слишком серьезен для того, кого Цзянь И только что разлюбил. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь. — Что угодно, — пожимает плечами Цзянь И, настораживаясь. — Пообещай, что никогда не рискнешь жизнью, спасая меня. — Что? — Что не поступишь, как Хэ Тянь. Не оставишь меня одного. Его глаза темнеют, и Цзяня затягивает в эту свинцовую серость, в ураган боли и отчаяния, что бушует в голове Чжаня. Цзянь И снова вспоминает, но теперь другое, то, чего тоже было много, через край: от протянутой руки в детском саду до недавнего дня рожденья, до объятий под мостом, до сегодняшнего дня, когда Чжань вытолкнул Цзяня вперед себя, подальше от потока, а потом упал сверху, прикрывая от камней и обломков. И Цзянь вдруг понимает, что годами не замечал очевидного, слушая только себя, страдая от избытка собственных чувств. Воздух в маленьком домике заканчивается молниеносно, и Цзянь никак не может вдохнуть. — Я… — сипит он, — Чжэнси, я не могу… Как я пообещаю… Смотреть, как ты… А что потом со мной… как я без тебя?!! Похоже, он переходит на крик, потому что все оборачиваются. Но Цзяню, конечно, плевать. Непривычно, что и Чжаню плевать. — Я не смогу, если буду знать, что ты пострадал из-за меня, — говорит он почти спокойно. Цзянь чувствует пульс в пальцах, особенно в тех, что переплетены с пальцами Чжаня. И в горле. Вот что мешает дышать. — А я, — почти шепчет он, — как я-то, если буду знать, что не спас тебя? Зачем мне тогда… зачем? Он выдергивает руку из ладони Чжаня, обхватывает его, обнимает, вжимается всем телом, носом в теплую шею, притискивает, впечатывает в себя. Шепчет, губами чувствуя соленую влажность кожи: — Давай лучше пообещаем, что вместе… что бы ни случилось — вместе… Теплые пальцы пробегают по щеке, заправляют за ухо волосы. Ладони ведут по спине. — Я просто хочу, чтоб ты жил. Что бы ни случилось. — Забудь. — Цзянь И шмыгает носом. — Я не буду жить без тебя. Не нарочно. Просто не смогу. Это ты сильный, ты бы смог. — Смог бы, — соглашается Чжань. — Пожалуй, смог бы. Только я не хочу без тебя. Слышишь, И? Не хочу. Не хочу. Не хочу. С каждым «не хочу» он сжимает руки все сильнее и как будто не собирается отпускать, совсем. А Цзянь весь превращается в пульсирующее сердце, состоящее из одной только любви и немного — из бабочек. — Вот если бы на нас сейчас свалился метеорит, — гнусавит он в Чжэнси, — я был бы счастлив. Ну, идеальный же конец, правда? — Ага, — соглашается тот над ухом. — Только не сейчас, а лет через пятьдесят, можно? — Договорились, — шмыгает носом Цзянь. Он действительно не против метеорита прямо сейчас, но не хочет спорить. — Тогда давай завтра сходим поесть мороженого? — Какое тебе мороженое, — бурчит Чжэнси, — ты и так, похоже, простудился. Вон какой горячий. Не поэтому, думает Цзянь И и еще крепче стискивает своего СиСи. И про себя клянется, что не оставит — никогда.