Я — монстр.

Несчастный человек жесток и черств. А все лишь из-за того, что добрые люди изуродовали его. Михаил Булкаков «Мастер и Маргарита»

      — Я слышу их крики…       Ненависть и отвращение. Будто что-то липкое, вязкое, оно окутывает моё тело, через кожу впитывается внутрь. Я словно могу чувствовать этот запах, пары этой тягучей дряни становятся видными моему глазу, и терпеть это становится невозможным. Хочется убить, лишь бы избавиться от этого дрянного чувства, которое появляется, стоит лишь мне посмотреть на человека.       Люди… Все до единого лицемеры, эгоисты и просто моральные уроды, которые никогда не будут думать ни о ком, кроме самих себя. Можно ли вообще представить, чтобы чью-то жизнь этот червь, жалкий человек, был способен хоть на секунду поставить выше собственной? Нет. Никогда. А почему? Страх смерти, пусть даже совсем необоснованный в той или иной ситуации, маловероятный, заставляет этих тварей забыть об их хвалёной чести и достоинстве. Остаётся лишь грязь, истинная сущность, которая заключается лишь в инстинктах самосохранения. В этот момент добряк становится убийцей с топором, пацифист организует войну, а тот, кто кричал о важности жизни каждого человека в итоге готов выпотрошить кишки всем тем, кого однажды защищал. Близкие друзья воткнут нож в спину, а те, кому ты однажды помогла, чьи жизни пыталась спасти, в итоге сожгут тебя на костре как последнюю провинившуюся ведьму. Противно, правда?       — Я слышу их крики!..       Звон в ушах и слёзы на лице. Голова разрывается от внутренних мыслей. Возможно, кто-то из вас меня не поймёт. Конечно, пока не наденешь на себя шкуру другого, не испытаешь того спектра эмоций, боли, страданий. И всепоглощающего, ноющего чувства пустоты. Ты рвёшь ногтями кожу на своей груди, пытаешься вырвать волосы на голове, лишь бы убрать её, добраться до самой глубины души, чтобы вытащить её из тела. А потом понимаешь, что пустоту нельзя просто выкинуть, её нужно чем-то заполнить.       Я выжила. А значит, они умрут. Им надо было думать, прежде чем они решили оставить мне жизнь. Эти твари убили мою семью. Я же теперь готова истребить каждого.       «Я не виновата… Не виновата… Нет!» — вторю я себе в голове. С каждым новым разом мой внутренний крик становится всё громче, он разъедает черепную коробку изнутри, ищет помощи, старается оправдать смерть моих близких.       Но я всё ещё не найду причины.       В то время мои исследования основывались на поведении удушающих газов. Я изучала их применение в медицине в качестве противоядий, параллельно с этим работала хирургом в больнице. Кого ко мне только не привозили… Моя наивная, глупая душа всегда помогала этому сброду, хотя зачастую никто из них даже не кидал мне банальное «спасибо» за спасение их никчёмной жизни.       О моих исследованиях узнали люди свыше. Им вся эта идея показалась достаточно опасной. Меня выставили преступницей, что пытается сделать оружие массового поражения. У меня было очень много вопросов, но задала я лишь один из них: «Кто рассказал об этом?» Как оказалось, это те самые крысы, которым я помогала. Жизнь одного я вытащила из лап самой смерти, боролась за неё свыше тридцати часов. Как они мне отплатили? Дело было даже не в том, что они рассказали об экспериментах, а в том, что выставили меня той, кто делает это в корыстных целях. Я лишилась всего: работы, своего дома, дела всей жизни. От меня многие отвернулись, а если точнее, все, кроме моей семьи. Они были для меня единственным светом в жизни, всегда говорили о том, что я приношу в этот мир добро, стараюсь помочь людям, и в своё время это будет вознаграждено, хоть самой мне так и не кажется.       Моя мать была очень мудрой женщиной с улыбкой Мона Лизы, что скрывала в себе огромное количество опыта. До рождения Софи, моей младшей сестры, она работала юристом. Мама была тем человеком, который всегда поддержит и поймёт, она всегда старалась быть рядом в тяжелые моменты моей жизни: в университете, отношениях и даже во время моей работы с удушающими газами. Отец был менее мягок, скорее даже строг, но любил он меня ни чуть не меньше, просто считал, что мама своей заботой мешает мне увидеть, как иногда мир бывает жесток.       Ты был прав, папочка…       Несмотря на то, что правительство запретило мне продолжать свою работу, я не могла остановиться на достигнутом. Возможно, думала я, у меня получится переубедить их в момент, когда я смогу применять газы в мирных целях, ведь у меня почти получилось.       — Я слышу их крики.       Безразличие. Мне плевать.       Дом, где и проводились мои исследования, у меня забрали, поэтому пришлось переехать к родителям. Там, в подвале, я смогла восстановить мою лабораторию и комнату для исследований. Я отделила место для проведения экспериментов большой стеклянной дверью, куда и посадила моих подопытных крыс.       Надо было сажать людей.       Вместе с тем я устроилась на работу в одну больницу медсестрой. Это было низко для моего уровня, но сидеть на шее у родителей мне не хотелось. Тогда я ещё не осознала, что эти жалкие людишки не достойны даже того, чтобы я подала им стакан воды. Я верила, что те, кому я спасла жизни однажды просто не поняли меня, испугались возможных последствий, не более.       Вместе с тем и жизнь начинала налаживаться. У меня был уютный дом, где меня ждут, любящие родители, милая маленькая сестрёнка, которая готовила мне на завтрак подгоревшие печеньки. И работу свою я почти закончила. Оставалось лишь всё это законспектировать, сосредоточить и опробовать.       По возвращению домой, я никого не обнаружила, хотя верхняя одежда по прежнему висела на крючках. Во всём доме не было ни души. Оставался лишь подвал, но я до последнего и представить не могла, что они пошли туда. Пока не услышала какой-то треск. С облегчением выдохнув, я направилась туда.       Сердце пропустило удар. Вместо того, чтобы увидеть там Софи, которая просто играла в прятки с родителями, моему взору предстали четверо людей в чёрных костюмах с оружием. А родители с малышкой были в той самой комнате, где проводятся эксперименты. Отец с матерью были связаны, а сестрёнка безуспешно пыталась развязать своими маленькими ручками верёвку отца.       — О, а мы думали, ты уже и не придёшь.       Вперёд вышел мужчина со светлыми волосами и ужасным взглядом. Меня до сих пор выворачивает, стоит лишь его вспомнить.       — Что вы делаете?! Туда нельзя входить людям, это опасно! — я потянулась к ручке двери, но путь мне загородили остальные трое уродов, взяв меня под руки.       — Тебе ведь дали шанс, идиотка. Работа с этими газами строго запрещена, какого же чёрта ты творила? Хотела убить других?       Я пыталась вырваться. Мне уже не нравился тон его разговора.       — Это не для убийства, а для помощи им. Многие смертельные яды используются в качестве помощи людям, почему же тут не может быть так? — я смотрела на родителей и извинялась одними глазами. Отец был занят тем, что шептал Софи, как развязать узел, а мать смотрела на меня со слабой улыбкой. Она до последнего верила в меня и показывала это своим безграничным спокойствием.       — Ты лжёшь. Зачем тебе это, если не для убийства? В этом мире следует подчиняться правилам, а если ты на это не способна, придётся преподать урок. Итак, на какой из рычагов мне следует нажать?       Блондин двинулся к панели управления, и если раньше я как могла старалась выбраться, то сейчас я стала вырываться, кинулась на него в страхе за свою семью.       — Не смей, не делай этого!       — Я отобью у тебя желание в убийстве людей. Итак, правый, левый или тот, что посередине? Именно тебе выбирать, долго ли будет умирать твоя семья.       По моему лицу потекли слёзы, я закричала, пыталась убрать с себя руки этих уродов. Внезапно они стали словно обжигать меня, одно их прикосновение стало вызывать во мне тошноту, желание их отрубить.       — Заставьте её смотреть.       Софи, милая моя Софи, остановилась в попытках развязать отца и обеспокоенно стала смотреть на меня. Этот милый, безвинный цветок, никогда не переставал меня удивлять. Она всегда была для всех образцом женственности, красоты, доброты, заключённом в одном маленьком тельце. Её зелёные глаза смотрели на меня с любовью и переживанием. В этот момент отец начал что-то говорить девочке, из-за толстого слоя стекла я не могла услышать его. Софи улыбнулась мне и приложила руку к стеклу. Я не слышала, что она сказала, но по губам смогла прочитать: «Не плачь. Мы любим тебя».       Я закричала сильнее, опустила голову, лишь бы не смотреть на них, но один из мужчин схватил меня за волосы и снова заставил их увидеть. Отец прижался телом к матери, а она позвала к себе Софи, та обняла её. Я видела боль в их глазах, отец опустил голову и что-то говорил с виноватым видом, а мама поцеловала его в щёку и легонько подтолкнула. Она взглянула на меня. И прошептала: «Не вини себя».       — Итак, попробуем это? — мужчина надавил на левый рычаг, пустив к ним в комнату фосген. Меня кинуло в дрожь, я готова была умереть на месте.       — Нет, стой! Убейте меня, делайте, что хотите, но оставьте их в покое! Хотя бы ребёнка! Прошу вас!       Уши заложило. Я смотрела на то, как задыхается моя сестра, как бьётся в агонии отец, как мать отворачивается от меня, лишь бы я не увидела её смерти. Я будто слышала их внутренний крик.       А потом осознала, что и сама кричу.       — Я слышу их крики!       Явное удовольствие. Мне нравится чувствовать чью-то смерть на своих руках. Люди забрали жизнь у моей семьи, я же убью их всех. Малой кровью не отделается никто. Меня не остановить.       Они убили их. Убили самых светлых людей в моей жизни, которые никому ничего не сделали. А за что? За то, что я хотела помогать людям?       Я нашла, чем заполнить внутреннюю пустоту. Убийствами. Только ощущение, что кто-то каждый раз страдает за смерть моей семьи, делает меня живой.       — Да, я — монстр. Но вы сделали меня такой. Не забывайте.