Никто не любит счастливых

Никто не любит скромных. Тех, кто сидит в сторонке от остальных, молчит большую часть времени, сильно переживает буквально из-за каждой мелочи и улыбается нечасто, лишь слегка приподнимая уголки губ. Не смеётся громко, не хвастается, не задирается, а содрогается всем телом при виде мёртвого животного на дороге и слушает вздохи матери, когда она называет «слишком уж добросердечным», потому что это «может принести боль однажды». На самом деле действительно стоило прислушаться к этим словам — мама как всегда оказалась права. «Никто не любит таких, как я», — убеждается новоиспечённый гимназист Сергей Жилин, в бессилии лёжа на кровати лицом в подушку по приходе с первого учебного дня. Умный кудрявый мальчик, девочка с короткими светлыми волосами, уже известные всей школе два друга — Роза и Яшка, — вот кто нашёл себе компанию в ту же секунду, как зашёл в класс. Для этого им даже необязательно было скромно улыбаться, пытаться делать комплименты или первыми осторожно начинать разговор — а ведь Жилин всю жизнь думал, что именно так заводят друзей. Его мягкость и дружелюбие, по словам бабушки, должны были стать настоящим магнитом для новых одноклассников, но почему-то не стали, так что теперь он чувствует себя просто отвратительно. Тело пронзает озноб, волна паники захлёстывает с головой, в уголках глаз скапливаются жгучие слёзы. «Ну почему, почему никто не подошёл ко мне? Почему смотрели как на пустое место, почему не улыбались в ответ, почему всё может быть только так, как мне меньше всего хочется?» За окном темнеет, подушка неприятно колет щёку, часы навязчивым тиканьем отмеряют пять часов вечера, на столе — несколько учебников в новеньких обложках и тетрадки. Первое домашнее задание. Через минуту, кажется, на часах уже полшестого, через две — шесть пятнадцать. А Жилин лежит всё также, не шелохнувшись, и это только самый-самый первый день самого-самого первого класса, а ему  семь лет недавно исполнилось. Серёжа любит людей. Он хочет помогать им, радовать и радоваться самому, потому что ничего для него нет приятнее того чувства, которое теплом отдаётся в груди, стоит осчастливить кого-то хоть ненадолго. И не важно, какая цена за этим будет стоять. Серёжа всегда был таким — мягкосердечным, каким-то невероятно тонко чувствующим настроение других и потому умеющим сделать приятно. Всех это поражало, сам он гордился своим даром, хоть никогда и не показывал этого, а теперь оказывается, что никому он особо и не нужен. Нужны самоуверенные, остроумные, не заботящиеся о том, чтобы кому-то понравиться — но только не такие, как Серёжа. И сказать бы «ну и ладно, сдались мне эти одноклассники», да только он совершенно так не умеет. / Третий класс после отчаяния первого и слабой надежды второго оказывается чем-то средним между ними, так что даже кажется нереальным, что столько времени прошло с того самого первого сентября, а Жилин находится всё на той же ступени социального положения в классе, а именно — на самой нижней. Барахтается, пытается ухватиться за любую возможность выбраться, но каждый раз попадает впросак из-за этой своей скромности, которую уже ненавидит всей душой, насколько этот человек вообще может ненавидеть. В классе кажется, что десятки глаз наставлены в спину, в столовой — что все пристально следят за тем, как он обедает, и не дай бог сделать что-то не так. Поэтому этот год оказывается с привкусом приторно-сладкого киселя, который держишь дрожащей рукой, звучит как тихий смех одноклассников, который раздаётся, когда выходишь отвечать к доске, а на ощупь он, как хрупкий, скользящий в руках мел. «Только бы не уронить», — в голове раз за разом, и раз за разом смешки ребят кажутся громче, громче, громче. Он знает их всех по именам и фамилиям, знает, какую музыку кто любит и мороженое с каким вкусом берёт в магазине. Он удивился бы, если бы оказалось, что кто-то из них имеет представление о нём самом как о человеке, а не как о сгустке неуверенности, сидящем в классе за дальней партой. Им на это, конечно, наплевать. И он их не осуждает. Просто… Никто не любит неудачников. / В пятом классе пахнет цветами, которые Серёжа выращивает дома на подоконнике и которые, оказывается, просто обожает; пощипывает ссадина на скуле и из носа течёт струйка крови, но улыбка от уха до уха, потому что Серёжа любит собак, а издевающихся над ними восьмиклассников — не очень; звучат охи и ахи мамы, а спустя пару дней — новый друг встречает у порога с приветливым лаем; ноги утопают в снегу по дороге в гимназию ранним январским утром, и повсюду темно, а в портфеле лежат ещё горячие оладушки в пакете, которыми, конечно, ни с кем не поделишься; в пятом классе Жилин семь раз берёт на себя ответственность за проделки Яшки и Розы, двадцать раз подсказывает отвечающему у доски и десять раз получает за это тетрадкой по голове от учителя, не слышит ровно ни одной благодарности за все домашние работы, которые давал списать, расстраивается, не спит целыми ночами и на следующий день опять с улыбкой приходит на помощь одноклассникам, потому что где-то внутри теплится надежда на хороший финал. Ни разу ожидания не оправдываются, но Серёжа продолжает пытаться — он теперь такой, упрямый и старательный, потому что решил милицейским стать. Людям помогать. Только есть одна загвоздка — какой же это милицейский, которого никто не воспринимает всерьёз? Наверное, слишком наивный. Никто не любит наивных. / Седьмой класс — внезапная любовь к учёбе, полное игнорирование со стороны одноклассников, длинные сочинения о том, кем мечтает стать в будущем, твёрдая уверенность в своём выборе профессии и не сходящая с лица улыбка при мысли, каким будет его будущее на работе в милиции. Примерка формы двоюродного дяди-лейтенанта, восторг, уйма прочитанных книг, запах бумаги. Безрезультатные попытки разговорить одноклассников хотя бы во время того, как они переписывают его домашнюю работу, жгучий стыд, когда учительница вслух зачитывает сочинение перед классом и улюлюканье ребят, которое не забудется никогда. Погасающий, едва успев разгореться, огонёк в глазах, злость, вопросы к самому себе о том, что он вообще здесь делает. Расползающаяся по тетрадному листу клякса, солёный привкус на языке, тошнота, отчаянное желание раствориться в воздухе и больше не находиться здесь, в этом кошмарном месте, только не тут. «Никто не любит мечтателей», — думает. Одноклассники смотрят насмешливо, будто он сделал что-то не так, забылся и перешёл грань дозволенного, а теперь его будут медленно уничтожать его же мечтами до конца школы, просто потому что нельзя быть радостным. Даже недолго. И тем более ему. / В девятом классе всё переворачивается вверх дном. Полный хаос событий и мыслей, сбивающие с ног эмоции, шум в голове, который не могут заглушить даже сигареты, ещё пару месяцев назад прочно укрепившиеся в кармане куртки. Их вкус, их запах — точно не то, что всегда придерживавшийся здорового образа жизни Жилин хотел бы когда-то ощущать, но сделать с этим уже ничего нельзя, даже если бы он и старался. Первым делом в классе появляется новая фигура. Учительница рассказывала что-то на первом уроке, но Серёжа поставил на свой разум защитную плёнку от любой информации об одноклассниках, так что с трудом услышал только, что имя этой фигуре — Игорь. Игорь тоже не завёл друзей сразу, на него все тоже глазели не стесняясь, но как-то по-другому, иначе, чем на Жилина. В любопытных взглядах не читалось насмешки или раздражения, а, на самом деле, даже какой-то испуг и настороженность. Серёжа не понимает этого поначалу, но всё осознаёт сполна через пару минут, когда над ухом неожиданно раздаётся хрипловатый, заспанный голос. —Я п-присяду? Перед ним стоит высокий парень, чьей целью явно не было выглядеть опрятно в свой первый день в новом классе. Рубашка заправлена в брюки частично, расстёгнута на пару пуговиц, волосы — абсолютное гнездо, пряди разметались по измазанному какой-то сажей лбу, а глаза прищурены, почти закрыты, и взгляд затуманенный. И кто вообще пустил его в школу, где абсолютно всех учеников обязывают быть чистюлями? Жилин никогда таких людей не видел, смотрит с открытым ртом, забывает про заданный ему вопрос, хотя новый сосед и не нуждается в ответе. Просто плюхается на стул рядом, который пустовал все девять долгих лет, будто так и нужно было. И утыкается лицом в парту, через пару минут дышит ровно, глубоко. В девятом классе всё действительно переворачивается вверх дном, потому что теперь этот год пахнет, как Катамаранов — потом и машинным маслом, весь изляпанный в котором эта балда частенько приходит утром; на вкус, как дешёвый алкоголь, украденный Игорем у папы и предложенный Жилину как-то раз после уроков, за школой, когда «т-ты поменьше себе наливай, я т-то уже пробовал, а ты можешь коньки откинуть» звучит почему-то невероятно тепло, как Серёжа ещё ни разу в жизни не слышал; на ощупь, как Катамарановы волосы, когда их рукой ерошишь; а звучит этот год, как сбивчивая, понятная одному лишь Жилину речь его нового, самого первого друга. Весь девятый класс — Катамаранов, разговоры с ним на переменках, его максимально внимательный вид, когда рассказываешь о своих мечтах, смех, постоянно переходящий в икоту, и протяжное, по-доброму насмешливое «ме-е-ент». Перекуры вдвоём за школой, ошеломлённые взгляды одноклассников, тепло Игоревой ладони, то горячей-горячей, то холодной, как лёд, странноватая кривая улыбка, дыхание совсем рядом, непонятное чувство, пронизывающее всё тело от макушки до кончиков пальцев, посиделки просто так, у какого-нибудь болотца, в полной тишине, нарушаемой только беспрерывным бульканьем Игоря о каких-то грибах, трубах и редисе. Жилину не хочется знать смысла — главное, что этот бешеный сидит рядом, да ещё и почти что спокойно. —Я когда милиционером стану, — говорит Серёжа мечтательно, — тебе, Игорюш, буду помогать, если тебя кто обижать захочет. —И н-не надо мне помогать, я сам справлюсь. Если ты меня всегда спасать будешь, то некогда станет преступников ловить… —Сначала тебе помогу, потом уже всем остальным. Потому что ты первее остальных, конечно. Но их я тоже спасу, нельзя же, чтоб их обижали. Никогда нельзя никого обижать, да. Ни-ко-гда. Катамаранов обдумывает услышанное какое-то время, потом кивает, соглашаясь в чём-то сам с собой, и снова начинает бубнить, только теперь рукой чертит что-то на песке, а взгляд странный, смущённый даже. —Ме-е-ент, — протягивает уже погромче, улыбаясь, и Серёжа думает, что его в жизни никогда так ласково не называли, даже мама с бабушкой. Девятый класс — Катамаранов, Катамаранов, Катамаранов… и на этот раз ладонь Игоря оказывается такой тёплой и мягкой. / С началом десятого года оказывается, что никто не любит ни Жилина, ни его новоприобретённого друга. Если первого считают попросту тряпкой, то от второго шугаются в стороны с диким визгом, будто Игорь сейчас накинется и просто-напросто сожрёт, а дуэт этих двоих вызывает в одноклассниках просто гигантскую волну неодобрения. Заберутся куда-нибудь за пределами досягаемости Катамаранова и давай издеваться. Что только ни делали: и книгами кидались, и подножки ставили, тут же убегая, и жаловались учителям непонятно на что, и пару-тройку раз Жилина побили, когда он один был. В живот, в нос, ногами ещё добавили немного — «мент наш будущий даже сдачи дать не может!», а потом спасались как могли, когда Игорь всё узнавал и шёл разбираться. —Игорь, перестань. Не болит у меня уже ничего, не иди ты к ним, прошу тебя, хороший мой, правда. Пустяки это всё, — без особого энтузиазма пытается убедить «будущий мент» Катамаранова. В носу торчит ватка, ссадины щедро обработаны зелёнкой, а в ушах всё ещё гудит, но Игорю идти не стоит, конечно. —Да тебя… да они… да я… Тот задыхается от возмущения, нетвёрдой походкой ходит взад-вперёд перед другом. —Честно, не болит. Пошли ко мне домой, хочешь? Или лучше к болоту, а? Только уйдём отсюда… —Сам же говорил, что обижать никого нельзя, а тут сразу «уйдём»! Не уйдём, не уйдём… —Ну и что, что говорил? Я много чего говорил. Я им не могу понравиться, я плохо пытаюсь. Вот увидят, что я хороший — ещё и извинятся полезут. Ты же увидел, — Жилин пытается улыбнуться, но выходит как-то криво и очень грустно. В голове одно: «Никто не любит слабых, глупых, тихих, скромных, кротких, безвольных, ужасных. Никто не любит таких, как я», и от этого глаза мокрыми против воли становятся. —Э-эх, — вздыхает Игорь, обречённо качая головой и стискивая зубы, и в этом вся ярость, беспомощность и отчаянное желание помочь, которое он испытывает и которое не может выразить словами. Пинает траву ногой, сжав кулаки до побелевших костяшек, опять начинает что-то зло бубнить, а затем поворачивается к другу и кидается к нему. —Ты чего, плачешь что ли? Не плачь, Серёга, я тя прошу, пожалуйста… Ладонями поднимает покрасневшее лицо, большим пальцем утирает слезу и тем самым пачкает щёку Серёги в мазуте. —Перестань, переста-ань. —Игорь, я ж такой… ужасный… —Ты хороший, самый хороший. Слышишь? Запомнишь? Ну хва-атит. —Нет, нет, нет, я слабый и беспомощный, а ещё милицейским стать хотел. Какой из меня милицейский, а, Игорь? Меня никто не любит, понимаешь? Никто-о… Игорь кусает губы, ёрзает на месте, мычит, фыркает и сам себя затыкает, прежде чем слова вырвутся из его горла. Боится того, что хочет сказать, и реакции боится. Серёжа — не отцовская машина, не подболотники, не что-то там неживое, у него есть свои чувства, и с этими чувствами надо считаться. Серёжа навряд ли любит, когда ему говорят глупые вещи, а у Игоря проблемы с коммуникацией. —Ну Серёж, Серёж, зачем тебе это надо, а? Не любят и не любят, потому что ты думаешь об этом сильно много, хочешь, чтоб любили, вот и получается. Я тебя люблю, ага, и ты себя люби, и нас уже двое будет. Всё, успокоился? Жилин тихонько всхлипывает, взгляд отводит в сторону, но в груди что-то живо отзывается на эти слова, так что от разлившегося тепла губы сами собой растягиваются в робкую улыбку. —Да, двое — это уже что-то. Мне нравится. / «Никто не любит таких, как мы», — думает Жилин, созерцая перекошенные гримасой отвращения лица своих одноклассников, когда они с Игорем заваливаются в класс вместе — оба в болотной тине, с порванной в нескольких местах школьной формой и с рассованными по карманам грибами странного происхождения. Смеющиеся и радостные, потому что Серёжу удалось в самый последний момент вытянуть из болота, и он даже почти не успел нахлебаться воды — а что ещё надо для счастья? «Наверное, действительно никто», — он падает за парту, не переставая глупо улыбаться, а рядом оказывается Игорь, и, как Жилин надеется, так будет всегда. Двое — этого вполне достаточно, должно хватить на ближайшую жизнь. Двое — это когда и робкий, и тихий, и скромный, и даже неудачник — значит счастливый, значит, это самое главное. Выходит странно и забавно, не ломает с треском изнутри, не заставляет ощущать пустоту там, где должно быть тепло, не ранит, не бьёт, даже не затрагивает, а вовсе вызывает полупрозрачную улыбку, одно простое, что раньше понять почему-то было так непосильно сложно — «просто никто не любит счастливых».