Паутинки

— Мама! Мама!       Я вновь кричу во сне и просыпаюсь в холодном поту. Трясущимися руками вытираю слезы. Но они все катятся и катятся. Не остановить. И не хочется. Сердце в груди ноет. Болит. Тоскует. Столько лет прошло, а память все еще ночами возвращает меня в тот страшный 46-й год, и я вновь, как наяву, вижу нашу маленькую комнатку с одной панцирной кроватью в двухэтажном стареньком доме. Это было такое счастье — забегать со двора в дом и, пробежав по темному коридору, оказаться только в нашем уютном мирке. — Зоя, руки вымой, — заслышав топот моих ног, не оборачиваясь, сказала мама. И я, скинув в угол ботинки, доставшиеся мне от подросшей подружки Марьи, что жила с родителями в соседней комнате, послушно направилась к умывальнику, приколоченному прямо к стене. Намылив руки и потеребив рукомойник за носик, я смотрела, как вода, ударяясь о пустое дно, разбрызгивается по стенкам жестяного ведра. — Дочка, не балуйся и иди ужинать, пока суп не остыл.       И, словно в ответ на ее слова, мой живот заурчал. Я хихикнула, глядя, как в маминых усталых глазах засветилась улыбка, и забралась на высокий деревянный табурет. Их у нас было целых два! А еще был большой шкаф, который плотник дядя Толя сколотил еще прошлой весной для нас. Это было такое счастье. Помню, как хвасталась подружкам во дворе и звала в дом, чтобы показать.       Как же мало мне тогда надо было для счастья... Я даже не понимала, почему однажды мама перестала улыбаться. А когда на улице все кричали: "Победа! Победа!", мама тихонько плакала, уткнувшись лбом в металлическую спинку нашей кровати. Ее плечи так вздрагивали, что казалось: вот-вот и превратятся в крылья. А я тогда сидела рядом и думала, что ее опять расстроила на работе начальница. Мама работала в сберкассе простым счетоводом, а начальница ее — Варвара Федотовна — была очень строгой. До сих пор, вспоминая ее холодный взгляд поверх очков, невольно ёжусь.       Тот день запомнился невероятно солнечным для поздней осени. Мы с Марьей лепили на пне старого тополя торт из грязи. Было уже почти готово, и тут я вспомнила, что за домом видела ещё не отцветшую веточку львиного зева, замечательно подходящую для украшения верхнего "коржа". Но когда я возвращалась, торжественно сжимая в кулачке маленький осенний букет, гордая за добытый клевер и белый тысячелистник, увидела, как мужчина в форме выносит из дома табуретки. Их я узнала сразу, потому что на ножке у одной из них я гвоздем нацарапала "мама". Марья тогда взялась учить меня грамоте. Вот я и училась... — Дяденька, — громко крикнула я, вставая у него на пути. — Это наши табуретки!        Но суровый мужчина даже не взглянул на меня, просто отшагнул в сторону и понес табуретки в грузовик. А потом из дверей показался другой человек в такой же форме, он нес мамино настенное зеркало, доставшее ей от бабушки. А потом еще двое выносили стол...        В нашей комнате стоял такой беспорядок. Мужчины в форме скидывали в расстеленное на полу синее покрывало мамины платья, мои гамаши, тарелки, ложки, любимую мамину сухарницу — плетеную, с расписным фарфоровым донышком, даже шпильки вытряхнули из ящичка на пол. Они забрали всё. А мама просто стояла бледная и молчаливая, пустым взглядом смотря куда-то в сторону. Я бросилась к ней, крепко-крепко обняв за талию и уткнувшись лицом в ее теплый живот, вдыхая успокаивающий аромат простого мыла, исходивший от нее.       И когда эти люди ушли, в нашей комнате осталась только голая кровать. Нет. Еще тот мужчина, которого я остановила на дорожке, вернул нам одну табуретку. Ту самую, со словом "мама" на ножке...       Мама устало села на табурет и протянула ко мне руки. Ни слезинки не было на ее худом лице. Я обняла ее так крепко, как только могла, и разревелась, только сейчас понимая, что испугалась. От моих слез мамина штапельная кофточка на плече вся промокла, но она лишь гладила меня по спине и ласково шептала: — Ну, Зоинька! Не плачь, Зоинька! Все хорошо, доченька.        Утром меня разбудила Марья. Оказалось, что, когда я уснула, мама попросилась на ночь к соседям. Я осмотрелась, моргая еще сонными глазами, понимая, что мамы в комнате нет. — Она уже в вашей комнате, — понимая мой испуг, тут же ответила соседка. Выбравшись из-под теплого одеяла, я, как была босиком, так и побежала по коридору.       В комнате нашей было пусто и тихо. Мама, рассматривая свое отражение в окне, аккуратно и тщательно укладывала волосы.       Ближе к обеду в комнату вошли два солдата. С винтовками. Я, как во сне, смотрела на них и не понимала: зачем они пришли; почему мама идет с ними; почему соседи шепчутся про тюрьму? Какая тюрьма? Причем здесь моя мама?        Машины во дворе не было, а потому мы шли пешком. Я помню, как плакала. Громко. Навзрыд. Помню, как мама попросила разрешить взять меня на руки или хотя бы за руку, чтобы я не потерялась, но получила в ответ грубое: — Шагай молча, пока прикладом не огрел!       Как же быстро они шли. Я едва успевала, до ужаса боясь потерять маму из виду.       Подошли мы к тюрьме. Протяжно и уныло скрипнули железные ворота, надолго скрывая от меня мою маму. И я осталась на площади одна. Тюрьма в нашем городе стояла на центральной площади. Она и сейчас там стоит... Только теперь в ней располагается управление МВД.       Наступил вечер, но мама не вернулась, и никто не вышел ко мне и не отвел меня домой. А когда заморосил дождь, передо мной вдруг присела пожилая татарка, с пониманием заглянув в мои заплаканные глаза. Столько лет прошло... Я не помню, сколько времени прожила у них и даже имен их не помню, но память моя бережно сохранила вкус салмы, которой они меня кормили, и руки той татарки, уверенно и легко колдующие над тестом.       Только спустя несколько месяцев из другого города приехала моя бабушка и забрала меня домой...       Столько лет прошло... В соседней комнате спят мои дети. Сейчас им столько, сколько мне было той осенью 1946 года. А я до сих пор ищу и зову ее во снах...