path to recovery

«Слушай, ты реально выглядишь очень хреново». Юнги смеется над этим жестоким и честным замечанием, но тут же морщится от резкой боли, которую внезапно чувствует в боку. Сокджин замечает это и с силой хлопает Чонгука по плечу. «Не смеши его, придурок, — бормочет Джин. — Юнги больно». Чонгук насмешливо высовывает язык, пытаясь разозлить Сокджина ещё сильнее. «Но он, реально, дерьмово выглядит! Мне что, нужно спросить: «Ты в порядке?»  Хотя и так понятно, что нет». Сокджин безжалостно стучит костяшками пальцев по затылку Чона. «Не будь таким придурком». Он поворачивается к Юнги с абсолютно невинным выражением лица, пока Чонгук падает на пол от боли. «Что сказал доктор?» Юнги пытается улыбнуться, несмотря на боль: «Ну, сломанные костяшки пальцев, проколотые легкие, ушибы туловища, мышечное напряжение? Я не знаю, список был чертовски длинным». Чонгук и Сокджин молча протягивают руки и накрывают его ладони своими, чтобы хоть как-то утешить. Они больше не настаивают на ответах Юнги, потому что иногда лучше не знать вовсе. В любом случае, ещё слишком рано смотреть правде в глаза. Кто знает, что принесет нам будущее? (Он вообще поддерживает Юнги?) «Мы будем молиться за твое скорейшее выздоровление, — говорит Сокджин. — А еще мы принесли тебе нормальную еду, потому что больничная еда — полный отстой». «Аминь», — бормочет Чонгук и, как маленький засранец, первым протягивает руку за бутербродом. Намеренно игнорируя протесты Сокджина. Он ест его так, словно в последний раз. И это, действительно, может быть так, учитывая то, как Сокджин метает в него ножи. Юнги усмехается знакомой шутке. По крайней мере, хоть что-то обыденно. Больница едва имеет хоть какой-то распорядок. Чимин, медбрат, ухаживающий за ним, довольно милый. Много хлопочет о нем, следит, чтобы он съел все до последней крошки в каждом больничном блюде и помогает ему вставать и обратно ложиться на постель. Ещё Чимин рассказывает ему личные истории, вонзая иглу в вены Юнги, но на самом деле Мин не возражает. Сплетни помогают оставаться молодым и живым. «Уже много синяков рассосалось, — говорит Чимин. — Я думаю, что тебе стоит начать физиотерапию, если ты готов. Как твои ноги?» «Слабые». Чимин закатывает глаза: «Ладно, умник. Может, попробуешь дойти до уборной сам?» «Я думаю, что умру, — честно говорит Юнги. — Я не шучу. Я реально своих ног не чувствую. Ты не против посмотреть на мой член ещё немного?» Чимин шутливо прищуривается и ласково гладит Юнги по голове, из-за чего тот хмурится. «Я все еще старше тебя, придурок, — ворчит Юнги. — И я почти уверен, что я больше, чем та крошечная штучка, которую ты там упаковываешь». «Только из-за этого не хочу помогать тебе», — хнычет Чимин, все еще протягивая руку, чтобы Юнги взял ее. Мин смеется, изо всех сил стараясь опустить ноги с кровати. «Значит, я прав», — бормочет он себе под нос. Чимин щиплет его за бок, практически заставляя упасть лицом вниз. Юнги касается босыми ногами холодного пола, прежде, чем надавить на них, пытаясь понять их подвижность. Медбратская сторона Чимина вырывается наружу. Он хватает Мина за подмышки, приобнимает и помогает опуститься на пол. «Хочешь попробовать сам пройтись?» Юнги не может сделать и шага вперед. Чимин практически несет его в туалет, суетится, чтобы убедиться, что он не упадет и не умрет, пока писает, и в конце концов уходит, чтобы дать ему хоть немного уединения. Юнги вздыхает и проводит рукой по своим растрепанным волосам. Зеркало, висящее в углу ванной комнаты, насмехается над ним, но он, действительно, не хочет знать, как он выглядит. Не стоит подтверждать, что его внешний вид сходиться с самочувствием: он сломлен. «Хен? С тобой там все в порядке? Можно мне войти?» «Да, заходи». Чимин, шаркая, заходит внутрь и снова обнимает Юнги за талию, приподнимая того с пола. Для стройного парня Чимин очень силен, он даже и не подозревал, что годы занятий балетом способны сотворить такое. Он снова кладет Юнги на постель. Чимин в который раз возвращает иголки и капельницы, аккуратно перевязывая раны. «Хен, всё будет хорошо, — говорит ему Чимин, перед тем, как выключить свет, чтобы дать ему поспать. — Это всё временно. Ты поправишься. Обещаю». Юнги засыпает и видит сон о катке и коньках… «Ну что ж, Юнги, я очень рад сообщить, что тебе разрешили выписываться». Юнги моргает, глядя на своего врача. «Что?» Доктор Ким что-то записывает в блокнот и улыбается. «Вы хорошо восстановились, чтобы выписаться. Однако я советую вам не заниматься какими-либо серьезными физическими упражнениями. И вам придется приходить по крайней мере два раза в неделю, чтобы продолжить сеансы физиотерапии, но в остальном вы можете быть свободны. У вас есть кто-нибудь, кто мог бы заехать за вами?» Вот так он и оказался неофициальным соседом Сокджина. Старший настаивает на том, чтобы присматривать за Юнги, пока он полностью не выздоровеет, потому что #мама, а кто Юнги такой, чтобы отказываться от бесплатной аренды и потрясающей домашней еды? «Юнги, перестань быть принцем и помоги мне приготовить ужин», — кричит Сокджин из кухни. Юнги послушно встает с дивана и идет накрывать на стол. Он намеренно избегает фотографий команды, разбросанных по всей столовой, потому что каждый раз, когда он думает об этом, что-то острое пронзает его сердце. Больно думать о хоккее, ведь так он все сильнее хочет вернуться на лед. Он знает, что Сокджин очень внимателен и не упоминает ничего, связанного со спортом, но чего-то просто-напросто не хватает. Юнги чувствует себя опустошенным, и он всё никак не может перестать думать, что это его судьба — отказаться от своей мечты. Статьи, которые он читал, ранили больше, чем он пытался убедить себя. Все они ужасны, но Юнги все равно продолжает читать их, пока не понимает, что его глаза снова наполняются слезами. Они ужасны, но не ошибочны. Мин Юнги, некогда многообещающий спортсмен, сравнённый с ничтожеством, красуется в заголовках нескольких статей в поисковике. Он читает, плачет, и читает ещё, пока Сокджин не находит его свернувшимся калачиком в постели. Джин выхватывает телефон из его рук и швыряет его куда-то через всю комнату. Юнги позволяет ему говорить о достоинстве и гордости, о том, как он восстановится и покажет миру, на что он способен, на что он всегда был способен. (Или, по крайней мере, того, кем он был раньше, но Юнги не осмеливается сказать это вслух.) Он хочет, чтобы Сокджин перестал быть таким чертовски оптимистичным, но, возможно, Юнги просто ведет себя как последняя сука. Так что он сидит так до конца лекции с покрасневшими глазами и замирающим сердцем. «Ты знаешь, что выйдешь на лед очень скоро? — тихо говорит Сокджин, держа вялые руки Юнги в своих. — Ты принимаешь свои лекарства. Твоя подвижность значительно улучшается, и даже физиотерапевт говорит об этом. Юнги, ты восстанавливаешься. Ты справишься с этим. Не беспокойся о том, что скажут эти глупые репортеры, они ни хрена не знают. Держи голову высоко и не теряй надежды, хорошо?» Но что, если он уже потерял надежду? Кем он должен быть без цели? Кто он такой, если не ставит перед собой главной целью — возвращение чемпионского титула и трофея команде? И всё-таки Джин выталкивает его наружу. «Ты разлагаешься, — говорил он, подталкивая не поврежденное плечо Юнги к двери. — Я хочу, чтобы ты прогулялся, выпил кофе или еще чего-нибудь, поухаживал за незнакомцами со своей милой, слащавой улыбкой и перестал жалеть себя». Юнги безумно хочет возненавидеть его. Он просто хочет утонуть и погрязнуть в жалости к себе из-за потери возможности играть в хоккей, но, как и всегда, Сокджин прав. Он еще не на том уровне пофигизма, где он просто сидит и ждет, пока не умрет, ну или чего-то подобного. Он одевается в то, что считает приемлемым. Он носит свои обычные черные рваные джинсы и слишком большой свитер. Впервые за долгое время он смотрит на свое отражение и легонько кивает. Он немного бледнее, чем помнит, и гораздо худее, но ему приятно видеть, что его мышцы не испортились до нуля. Большая часть его синяков прошла, и он рад, что по крайней мере, он намного сильнее, чем говорит его самочувствие. Когда он собирается уходить, его взгляд задерживается на маленькой сумке для коньков, которая висит у входа в квартиру. Не раздумывая ни секунды, он тянется к ней и перекидывает через плечо тонкие веревки. Знакомая тяжесть коньков впивается ему в спину, и он счастливо вздыхает. Он чувствует себя так хорошо, словно переродился. Он практически готов закончить со списком случайных заданий, которые ему дал Сокджин, но он решает, что это совсем другое дело, и, наконец, выходит на улицу. Так светло, что он физически вздрагивает от яркого солнца. Он немного удивлен, увидев, что уже осень, которая знаменует собой целый сезон, который он потерял для восстановления. Целый сезон он мог бы использовать для тренировок. Лето пролетело быстро, но оно прошло в темноте из-за того, что он отказывался идти куда-либо, кроме как под одеяло, боясь столкнуться лицом к лицу с реальностью, к которой он не был готов. Он все еще не знает, готов ли он, но уверен, что готов вернуться в свою колею. Если он хочет быть задрафтованным в НХЛ в следующем сезоне, он должен упорно работать для этого. Его нервы напрягаются, словно струны, и он делает глубокий вдох, прежде чем отправиться к месту назначения Прогулка до местного катка от квартиры занимает где-то десять минут. Подойдя ближе, он удивляется, схожести арены с коттеджем: потрепанный и разваливающийся, но уютный. На входе его встречает подросток, сидящий в небольшой кабинке. Он читал книгу, положив ноги на стол и держа во рту леденец. «Вы пришли покататься? — спрашивает подросток, даже не потрудившись и глаза поднять от книги, страницу которой перевернул. — Мужские раздевалки слева, внутри будет дверь. Она выведет на каток». «Хмм, а оплаты никакой или ещё чего-нибудь, нет что ли?» Мальчик поднимает глаза и наклоняет голову: «А вы готовы заплатить?» Юнги качает головой и приподнимает бровь: «Черт, я просто поинтересовался. Спасибо». Мальчик кивает и снова возвращает всё внимание на книгу. «Кстати, меня зовут Хаон. Я подумал, что тебе следует знать: похоже, ты будешь здесь завсегдатаем». «Я Юнги», — отвечает он. Мин буквально видит, как в голове Хаона крутятся шестеренки. «Юнги? Звучит очень знакомо», — бормочет Хаон, больше для себя, но все равно застает Юнги врасплох. «Хм. Ничего, если я буду называть тебя хеном?» Юнги кивает и машет рукой на прощание, направляясь к раздевалкам. Внутри его внимание привлекает яркая белая сумка. Она засунута под одну из скамеек и не похожа ни на одну из хоккейных сумок, которые он видел. Он садится рядом и достает из рюкзака свои коньки. Он практически плачет, когда снова берет их в руки. Юнги пытается не обращать на это внимания. Он чувствует себя таким глупым из-за того, что собирался бросить все это из-за глупой раны, от которой он восстанавливался. Он засовывает ноги в коньки, зашнуровывает их, и чувствует себя не совсем комфортно. Левая икра слегка напряжена, но он надеется, что это всего лишь от недостатка физических упражнений в течение последних нескольких месяцев. И так понятно, что он уже давно не в форме. Он слегка пошатывается, когда встает. Наверное из-за того что, он уже давно не надевал коньки. Он ковыляет из раздевалки к катку и чувствует, что голова начинает кружиться. Он ожидал, что каток будет пуст, но, к его удивлению, на льду уже кто-то есть и исполняет программу, полную сложных прыжков, так точно, что Юнги уверен, что парень не может быть никем иным, кроме как фигуристом. Это немного пугает. Юнги не хочет выставлять себя дураком. Он даже не знает, умеет ли кататься на коньках. Некоторое время он слоняется по трибунам и наблюдает за парнем. Он симпатичный, думал Юнги. Очень, очень милый. Фигурист, должно быть, почувствовал, что кто-то наблюдает за ним, потому что внезапно остановился и обернулся, встретившись взглядом с Юнги. Мин краснеет и тут же отводит взгляд, как последний идиот, смущенный тем, что его застукали с поличным. «Привет! — говорит парень, махая рукой и указывая на лед. — Знаешь, мы можем и вместе покататься здесь. Я не кусаюсь». Юнги на секунду замолкает. «Э-эм, привет. Ох, … — он пытается мысленно сформулировать слова. — Не думаю, что мне следует это делать. Мне как-то неловко кататься с таким профессионалом, как ты». Глаза парня засияли. «Не говори глупостей! Обычно здесь только я. Было бы неплохо найти компанию. Ты впервые катаешься на коньках?» Юнги морщится. Напряжение в его икре усиливается. «Впервые за долгое время, — говорит Юнги, потирая затылок. — Мне не хватает практики». «Ну, так и чего же ты ждешь? Я буду кататься с тобой!» Чего же он ждет? Черт, он нервничает. Красавчик улыбается ему так ярко и заставляет Мина нервничать. Юнги нерешительно снимает свои чехлы для лезвий и кладет их на скамью. Он медленно шаркает по льду и замирает. Будет ли он слишком жалким, если он сейчас пропустит несколько слез? Он привыкает к этому ощущению в течение нескольких секунд, прежде чем отталкивается правой ногой, скользя к миленькому пареньку. «Я Хосок», — говорит красавчик. «Юнги», — отвечает он. Хосок улыбается ему, протягивая руку, чтобы он взял ее. "Ну что, давай кататься?» После нескольких визитов на каток Юнги ставит чашку горячего шоколада на стол Хаона. Подросток отрывает взгляд от комикса и хмурится. «А это еще зачем?» Юнги пожимает плечами. «Я думал, ты замерзнешь. Работаешь здесь уже несколько часов, верно? А ещё, тебе нужен сахар, малыш». Хаон фыркает, но делает глоток напитка в знак благодарности. «Да, кстати, Хосок-хен уже на льду». Юнги пытается скрыть всплеск возбуждения, который он испытывает при упоминании миленького фигуриста. Он кашляет и отворачивается, чтобы скрыть румянец, раскрашивающий его лицо. «Спасибо, — хрипло говорит Юнги. — Ладно, тогда я пойду». Он пытается не обращать внимания на слащавую ухмылку на лице Хаона. Когда он добирается до катка, весь укутанный и готовый кататься, Хосок уже на льду, практикует что-то, что очень напоминает чертовски сложный прыжок. Это чересчур сложновато для людей, катающихся на коньках для отдыха; требуется мастерство и чрезвычайно хорошее чувство равновесия. Юнги задается вопросом: «Является ли Хосок профессиональным фигуристом?» А затем он пытается отбросить эти мысли, потому что образ Хосока грациозно катающегося в блестящем костюме на катке в свете одинокого прожектора появляется в его сознании. Он качает головой. Сейчас не лучшее время для подобных мыслей. Но он снова вспоминает об этом образе, когда возвращается домой и уединяется в своей комнате. Он ищет «фигуриста Хосока» и приходит в шок, видя столько же статей, сколько и под своим именем. Он вздыхает, убирая телефон, и пытается заснуть, чтобы увидеть улыбку, пробирающую до самого сердца. «Давненько мы не ужинали вместе», — говорит Сокджин, затаскивая Юнги и Чонгука в свой любимый ресторан. Это маленькая корейская закусочная, где подают большие порции (и еду с бесплатным обслуживанием, так как бабушка, которая управляет ею, находит Сокджина красивым и милым, и в какой-то степени он напоминает ей ее собственного внука). «Как продвигается твое выздоровление, хен?» — спрашивает Чонгук, накладывая себе гарниры. «Неплохо, — говорит Юнги. — В последнее время я много катаюсь на коньках». Сокджин бросает на него тяжелый взгляд. «Н-не так, — вздрагивает Юнги, отшатываясь назад. — Просто катание. Этого достаточно, чтобы можно было поддерживать форму». «А, — говорит Сокджин, откидываясь на спинку стула. — Я и забыл. Ты ведь катаешься с этим фигуристом, верно?» Чонгук быстро и резко поднимает голову. «Какой фигурист?» Лицо Юнги становится свекольно-красным при упоминании Хосока — в его сознании сразу же всплывает образ его яркой улыбки и греховного, но прекрасного тела. «О боже, Юнги-хен чертовски покраснел». Сокджин смеется и гладит Юнги по голове. «Тебе нравится этот фигурист, Юнги?» Он шлепает старшего по руке и дуется, отводя взгляд, чтобы отвлечься от всего. «Он мне не нравится». Чонгук морщит нос, запихивая в рот еще больше еды: «Почему ты катаешься с ним? Вы оба точно не на уровне новичков, я уверен». Глаза младшего расширяются, когда он обвиняюще показывает на Юнги палочками для еды: «Погоди, ты что, притворяешься, что ты дерьмово катаешься или что-то типа того, чтобы он мог держать тебя за руки и кататься с тобой? Как с малышом что ли?» Юнги хмуро щелкает Чонгука по лбу: «Завались, я бы так низко не опустился». «Я уверен, что все именно так и происходит. Так ведь, Сокджин-хен?» — спрашивает Чонгук с большими невинными глазами, чтобы не столкнуться с гневом Юнги в одиночку. Сокджин смеется, но качает головой, приказывая Чонгуку прекратить: «Есть новости от тренера?» Юнги кивает: «Да. Написал мне несколько дней назад, спрашивая, как у меня дела. Мне кажется, он налаживает контакт со мной. Он слишком верит мне и доверяет». Чонгук фыркает: «Конечно, доверяет. Ты его лучший и любимый игрок, хен. С аварией или без, но ты все еще номер один в его сердце. Он порекомендовал бы тебя в мгновение ока». Ноша, лежащая на его плечах, давит сильнее, чем боль в коленных суставах. «Я не… я не думаю, что я тот самый звездный игрок, которого он знает, — бормочет Юнги. — Есть много вещей, которые я все еще не могу делать. Я даже кататься толком не могу. Я просто… я не знаю. Может быть, для меня все кончено». Сокджин бьет его по затылку. «Может ты хотя бы чуток в себя верить начнешь? Люди не исцеляются за один день, Юнги-я. Ещё много-много месяцев до начала тренировок. Если ты этого хочешь — усердно работай. Делай по маленькому шагу день за днем. Вопрос в том, хочешь ли ты этого по-прежнему?» Чонгук и Сокджин смотрят на него так пристально, что у него замирает сердце. Он сглатывает, сжимает кулаки и кивает. «Больше всего на свете». Чонгук улыбается и поднимает бокал, произнося тост: «За выздоровление Юнги-хена». Хаон вновь одаривает Юнги своей слащавой улыбкой, когда видит. «Так скоро вернулся? — Хаон дразнится. — Может быть, дело в одном фигуристе?» Юнги хмурится и опускает кулак на голову Хаона: «Ты такой говнюк, — бормочет Юнги, впиваясь костяшками пальцев в голову младшего. — Ты такой же зануда, как и еще один говнюк по имени Чонгук». Глаза Хаона расширились от этого имени: «Подожди, как Чонгук, как в «Чон Чонгук»? Хоккеист из НХЛ? Ты его знаешь?» Именно в этот момент он понимает, что облажался, сорвав свое прикрытие. У Хаона отвисает челюсть: «Подожди, блядь, ты же Мин Юнги, так ведь?» Юнги секунду колеблется, пытаясь сформулировать, как он может отрицать этот факт, но Хаон уже вскакивает со своего места, лихорадочно ища на столе фломастер. «ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОСТАВЬ НА ЛИЦЕ АВТОГРАФ!» — кричит Хаон, падая на колени и подставляя щеку. Юнги вспыхивает от неожиданного взрыва энтузиазма младшего и хватает Хаона за руку, чтобы поднять его на ноги, игнорируя тихие всхлипывания: «О, Господи, Мин Юнги коснулся меня». «Заткнись блин, — говорит он. — Я подпишу твою чертову каморку, если ты реально так этого хочешь». Хаон нетерпеливо кивает и смотрит, как Юнги расписывается на столе. Он чувствует себя немного довольным, зная, что у него все еще есть поклонники. «Боже, я никогда не думал, что настанет день, когда Мин Юнги будет кататься на моем катке, — мечтательно говорит Хаон. — Я догадывался, что вы выглядите знакомо. Ты такой неженка по сравнению с тем, кто ты на льду. Я помню, как смотрел одну из твоих игр, и ты с кем-то повздорил, а потом…» «Ладно, я думаю, этого достаточно, — обрывает его Юнги, щеки которого вспыхивают при упоминании о его прошлых, не особо приятных моментов. — Там. Теперь у тебя есть целая задница, которая стоит больше, чем твоя зарплата». Хаон выглядит так, будто вся его жизнь закончена. Он опускается обратно в кресло, тает, и машет рукой Юнги: «Я все еще могу называть тебя Хен, верно?» Юнги улыбается и нежно ерошит волосы мальчика. «Конечно. Я все еще Юнги-хен для тебя. Понял?» Улыбка, расцветающая на лице Хаона, настолько яркая, что может соперничать с улыбкой Хосока. «Хен, — говорит ему однажды Хосок, когда они сидят на скамейке, развязывая шнурки. — Через несколько дней у меня будут соревнования по фигурному катанию». «Угу» — отвечает Юнги. Хосок застенчиво смотрит на свои колени и возится со шнурками. Его щеки ярко-красные, но Юнги дает ему некое преимущество, думая, что это от холода. «Я хотел спросить, свободен ли ты в тот день? Чтобы прийти посмотреть на меня», — уточняет Хосок. Юнги моргает, глядя на младшего: «А? Ты хочешь, чтобы я был на твоем конкурсе?» Прошло уже несколько месяцев с момента последней официальной публичной вылазки Юнги. Он обязательно привлечет внимание прессы, если пойдет на такое мероприятие, особенно на соревнования по фигурному катанию. Но — «Т-тебе и не надо!» — мило заикается Хосок, размахивая руками в разные стороны. «Просто, знаешь, мы уже какое-то время катаемся вместе, и было бы здорово увидеть знакомое лицо в толпе». Юнги смеётся и берет ладони Хосока в свои, чтобы предотвратить ожидающийся взрыв: «Хосок-а, конечно, я приду. Просто напиши мне время и место, ладно?» Хосок слишком милый, чтобы сказать «нет». И Юнги считает, что стоит рискнуть статьей или двумя ради широкой улыбки, которая появляется на лице Хосока, особенна, когда он знает, что именно он её вызвал. «Просто предупреждаю тебя сейчас, хотя, — бормочет Хосок. — Не удивляйся, когда увидишь, во что я одет в день соревнований. Я пережил много дерьма, чтобы получить уважение, которое я хочу и заслуживаю», — он поднимает голову и смотрит Юнги прямо в глаза. В нем есть проблеск предупреждения и что-то незнакомое, что-то, что требует его внимания. «Я не думаю, что ты мудак, хен, но я предупредил». Юнги кивает и сжимает руки Хосока: «Я уверен, что ты будешь выглядеть сногсшибательно во всем, что наденешь, — успокаивающе говорит Юнги. — Я буду смотреть только на тебя, не волнуйся». (Сейчас неподходящее время говорить Хосоку, что он видел его во сне в костюмах и прочем дерьме, верно? Возьми себя в руки, Мин Юнги, чертов извращенец). В день соревнований Юнги надевает кепку, которая закрывает его лоб (лбы выдают многое, ладно?) и тащит Сокджина к месту встречи с ним. Сокджин заливисто смеется над Мином всю дорогу. «Заткнись, заткнись», — ворчит Юнги, постукивая по своей карточке, чтобы купить огромный букет кроваво-красных роз. Сокджин не перестает смеяться. «Хен», — хнычет Юнги, занимая место во втором ряду трибун, которые ему посоветовал Хосок, потому что оттуда открывается лучший вид. Сокджин фыркает и щиплет Юнги за щеки. «Ты такой потрепанный. Мой ребенок уже вырос, раздает розы и прочее дерьмо», — воркует Сокджин. Юнги даже не пытается сопротивляться. Вместо этого он крепко сжимает стебли роз и игнорирует покалывание, которое чувствует. Он так взволнован, что едва может думать. Он никогда не видел, чтобы Хосок катался всерьез, так как их время на катке всегда проходит неторопливо, но иногда, когда Юнги еще не дает знать о своем присутствии, он ловит младшего, который делает несколько впечатляющих движений. Он задается вопросом, насколько хорош Хосок? Свет в зале начинает тускнеть. Юнги сидит на краешке стула и судорожно глотает воздух, когда слышит имя Хосока, названного самым последним участником. Он вытягивает шею и задерживает дыхание, когда Хосок выходит из темноты, легко скользя к центру, где его ждет свет прожектора. Когда Юнги видит его, у него отвисает челюсть. Хосок одет в цветастый белый топ, немного спадающий с его плеч, демонстрируя его ключицы и грудь и делая его волшебным, от чего привлекал всё большее внимание зала. Узкие черные брюки, обтягивающие его ноги, делают его тело невероятным. Юнги пребывает в абсолютном благоговении. «Это твой возлюбленный? Он похож на гребаного Ангела», — шепчет ему Сокджин. Юнги кивает. Чертовски красивый. Юнги не может оторвать глаз от фигуриста на протяжении всей своей программы. Он даже не думает моргать, упиваясь каждым прыжком, поворотом, акселем и другими сложными частями всей программы. Он знал, что Хосок хорош, но никогда не думал, что настолько. Честно говоря, он сам не знает, чего ожидал. Хосок выглядит пластичным, как будто музыка движется вслед за его танцем. «Твою мать», — шепчет кто-то у него за спиной. Юнги понимает. У него нет других слов, чтобы выразить то, что он видит и чувствует. Программа заканчивается тем, что Хосок замирает в элегантной позе, и весь зал приходит в бешенство, бросая розы, фрукты и другие сомнительные вещи на лед, чтобы выразить свою благодарность. Хосок кланяется и улыбается, катясь по кругу. В самом конце их взгляды встречаются, и Юнги клянется, что его улыбка стала еще ярче. Хосок что-то говорит ему, и Юнги изо всех сил пытается прочитать по губам, когда Сокджин внезапно хватает его за руки и вытаскивает с места. «Хен!» — вопит Юнги. Сокджин не замедляет шаг и ничего не говорит, пока тащит Юнги через несколько коридоров. Он оглядывается назад и понимает, что каким-то образом СМИ узнали его, «кэп встал» и все такое, и теперь преследуют его, чтобы получить ответы и фотографии. «Юнги-Хен! Сюда!» Внезапно его затягивает в маленькую комнатку. Он наклоняется и прислоняется к стене, чтобы перевести дыхание. «Хосок, верно? Мне очень понравилось наблюдать за вашей сегодняшней программой. Это было прекрасно», — слышит он голос Сокджина. Хосок хихикает: «Спасибочки!» Юнги тут же вскидывает голову и тает, увидев Хосока, все еще в костюме с выступления. Сейчас он видит, что Хосок нанес немного макияжа на лицо: блестки сверкали на глазах и щеках. Вблизи он выглядит еще красивее, и от этого у Юнги перехватывает дыхание. «Привет, — говорит Юнги. Он чувствует, как его щеки краснеют, когда он сует букет роз в руки фигуристу. — Это тебе». Хосок сияет и наклоняется, чтобы понюхать их: «Спасибо! Они прекрасны», — он кладет их на стол и слегка надувает губы. Юнги хочет поцеловать их прямо сейчас. «Из-за чего поднялся шум снаружи?» Сокджин смотрит на Юнги, приподняв бровь, как бы говоря: «Ты такой идиот. Ты всё ещё не сказал ему, что ты один из самых популярных игроков НХЛ в Корее?» Юнги качает головой и потирает затылок. «Прости, — говорит Юнги. — Я скоро все объясню». Хосок, похоже, не возражает. Он целует Юнги в щеку и улыбается. «Все в порядке. Я доверяю тебе. Я просто рад, что ты здесь». Юнги усмехается и дразняще проводит большим пальцем по нижней губе Хосока: «Кстати, ты прекрасно откатал. Первое место, определенно, твое». Хосок краснеет от похвалы. «Насчет этого я ничего не знаю. Пока я занимаю первое место в твоем сердце». Юнги смеется: «Всегда, Хосок-а, — обещает Юнги. — Всегда». Он совсем забывает, что разведка начинается примерно через неделю. Он получает еще одно сообщение от своего тренера. Ты нормально катаешься чувак? Ответь, если хочешь продолжить тренироваться со мной. Это твой год, Юнги. Я чувствую это. На данный момент еще есть место, я приберег его для тебя, но и оно не вечно. Дай знать, я хочу, чтобы ты вернулся, и команда скучает. Юнги выключает телефон и ещё глубже закапывается в одеяло. Он не знает, готов ли он. Он не знает, будет ли. Через несколько дней после соревнований они снова встречаются на льду Хаона. Хосок катается задом вперед, когда они вместе катаются на коньках. «Я хоккеист из НХЛ», — выпаливает Юнги. Хосок поднимает бровь, но замечает, как Юнги нервно сглатывает. Он протягивает ладонь, чтобы ободряюще взять Юнги за руку. «Не хочу показаться высокомерным, но я был одним из самых востребованных корейских хоккеистов, которых призывали в лигу… по крайней мере, до аварии на мотоцикле». «Огромный грузовик, перестраиваясь, врезался в меня. Я сломался. Буквально. Я пролежал в больнице несколько гребаных месяцев. Пропустил целый сезон. Потребовался еще сезон, чтобы снова обрести подвижность». Юнги закусывает губу и с трудом сдерживает слезы. Хосок сжимает его руку. «Врачи говорят, что я чудом выжил. Сокджин-Хен заботился обо мне. Я занимался физиотерапией. Чонгук, еще один мой близкий друг, тоже поддерживал меня на протяжении всего периода выздоровления. Мне становилось лучше, но этого было недостаточно. А потом, в один прекрасный день, я нашел этот каток». Юнги поднимает голову, встречается взглядом с Хосоком и улыбается: «А остальное уже история. В течение последних нескольких месяцев здесь я катался на коньках, чтобы снова научиться кататься. Мой тренер хочет, чтобы меня взяли в команду в этом году, а это значит, что я скоро начну тренироваться. Я действительно, колебался, но… решил, что сделаю все возможное, чтобы достичь своей мечты. Что ты думаешь?» Хосок замедляется и в конце концов останавливается. Его глаза искрятся радостью. «Значит, мне нравится крутой хоккеист?» — спросил Хосок. Юнги замирает. «Что? — он задыхается. — Извини, что?» Хосок обхватывает его лицо ладонями, притягивает к себе и целует. Ум Юнги очищается от всех мыслей и заменяется на «Хосок-Хосок-Хосок». Губы фигуриста такие мягкие и нереальные, и на вкус они как гребаная клубника. Юнги целует его чуть сильнее и кладет руки на талию младшего, желая все больше и больше. Хосок первым отстраняется, тяжело дыша. Юнги лениво улыбается, довольный тем, что их поцелуй был так хорош. «Мне нравится чертовски горячий фигурист», — глупо говорит Юнги, чувствуя себя окрыленным. Хосок смеется и наклоняется, чтобы поцеловать его снова, на этот раз целомудренно. Юнги все равно наслаждается этим. «Значит, это официально? Ты собираешься вернуться в НХЛ?» «Я надеюсь, — говорит Юнги, смеясь. — Я чертовски на это надеюсь». Позже, когда они вернулись в раздевалку, обменявшись еще несколькими затаенными поцелуями, Юнги достает из сумки ветровку со своей фамилией и номером. Он набрасывает его на плечи Хосока и чувствует, как его сердце сжимается. «Мы что, в старших классах? -шутит Хосок — Болельщица носит имя и номер игрока на его матче». Но именно это и делает Хосок. В самом первом матче открытия сезона НХЛ тренер Юнги называет его имя, чтобы играть за первый и стартовый состав команды. Когда он выкатывается на лед, чтобы занять позицию переднего правого крыла, он ловит взгляд своего возлюбленного с трибун через свой закрытый шлем. Он трижды постукивает клюшкой по льду. Я люблю тебя. Хосок улыбается, пожимает плечами, показывая, что он одет в ветровку, и откидывает ее назад. Я тоже тебя люблю.