Да ебись оно всё конём

Антон размешивает сахар в чашке, наслаждаясь размеренным утром. Только на этой кухне размеренное оно, кажется, исключительно только для одной персоны: можно ноги с комфортом вытянуть, любовно обвести взглядом пироженку, а на Ирку и Сенечку не поднимать глаза, они ему аппетит портят, сидят скукоженные и какие-то непонятные, как два не вставших члена, не на что тут даже посмотреть. А уж в хуях он с головой разбирается, или тут лучше ласково «с головкой»? Хули началось-то? Нормально ведь общались, вот он и продолжает строить невозмутимое ебло, когда крем с губ слизывает — вкусно же, и достаётся всё ему, так как он единственный из присутствующих на фигуру хуй забил. Антону, чтобы в тонусе себя держать, хватает забивать «в», а не «на», и футбол тут совершенно не причём. Только вот утро всё равно перестаёт быть томным. В него требовательно въедаются две пары глаз, и кусок теперь в горло не лезет, а в Иркиных вдобавок читается «лучше бы ночью, Антон, лучше бы ночью». Он прокашливается, рот тыльной стороной ладони вытирает, размазывая белую массу всё больше и больше, а кто-то — не будем показывать измазанным пальцем! — от этого багровеет, и они переглядываются, как Христофор Колумб и охуевший индеец. Что ж. Видимо, просто прикинуться мебелью не прокатит, потому что у Иры и к ней явные претензии. А Арсений… Арсений битый час ложкой по чашке стучит — нервное! — а ещё интеллигента из себя время от времени корчит. Опять всё в свои руки приходится брать, а ведь на них и без того висит слишком много… Снова прокашляться, взгляд ещё сильнее отвести к окну — была б его воля, он бы вообще вышел! — чтобы хоть как-то смягчить всю эту ахинею. — Ира пытается сформулировать, — сглатывает. — Что ей из-за отсутствия личной жизни очень тяжело терпеть, как ты за стенкой кончаешь раза два за ночь под своим бойфрендом. Откуда только вся эта борзость берётся? Из детства, наверное. Он тогда собаку просил, не купили, и в итоге сам ей стал, дотянулся, оказывается, до вполне достижимого идеала. — «Бойфренд» звучит отвратительно, — Арсений из-за кружки высовывается, голос подаёт, и сразу так смешно становится, что уже начхать, что Ира вместо копья как минимум готова швырнуть в рожу вилку. Откуда у неё вообще вилка, если она худеет и ничего не жрёт? — Это всё, что ты уловил из претензии? — Ну типа того, ага. * Вечерком, заёбанный и уставший — всегда всё должно быть по классике! — Антон вламывается домой. Едой не пахнет, зато пахнет пиздецом ровно в тот момент, когда он в коридоре натыкается на бабские кроссы, куртку и полное ощущение того, что их хозяйка осталась дома. У студентов разве может быть много курток, кроссовок и в целом всего того, что имеет не маленький четырехзначный ценник. Ну обещала же свалить, ну. А это Сенька всё: снимать втроём будет дешевле, мы сэкономим, жрать нормально начнём, квартира всё равно ведь двухкомнатная, ну, Антон, ну пожалуйста, а ещё туда и туда сходим. Он, Антон — да, а кто-то — гандон и даже под относительно красивой коробочкой не скрывается, а это всё потому, что он его без лишней мишуры каждый день видит. В этом, сука, блять, вся проблема! Практически сразу началось: вы мне мешаете, я спать/учить/читать/жрать/дышать/по телефону пиздеть не могу. А Антон ведь не железный, у него красивый любимый мужик под боком, ну как его можно не потрогать, не помацать, не приласкать. И если бы дело каждый раз заканчивалось только этим, он бы уже считал, что приобрел бессрочный абонемент в монастырь, а теперь вообще пиздец начнётся, прям пиздецовый пиздец в пиздеце. Ну, как так-то, блять. Лишнее всё с себя скидывает и первым делом к Ире в комнату заглядывает: поздороваться, обменяться любезностями по-дружески, как никак, по-соседски. Она лежит, уши подсами заткнула — денег нет, но вы держитесь! — в телефон увлеченно тычет, а когда вторжение замечает, фак почти в рожу показывает. Ну вот и чудненько, ну вот и поговорили. А дальше сразу к Сенечке. Он в отличие от этой на кровати с книжкой лежит и глазками красивущими по строчкам бегает. Сил нет смотреть, но во имя любви, большой и светлой, Антон их всегда находит. Иногда совсем уставшим приходит — желание жить, если и есть, то где-то в заднице навязчиво зудит, чтобы от него должным образом избавились — на кровать ложится и всё равно едва ли приоткрытыми глазами смотрит, что там его чудо в перьях делает. Мало ли, вдруг у него там вечерний ритуал изменился, а это важно! Антону всё об Арсении важно. Ну и надо же глаза порадовать. Сенька с кошачьей грацией по комнате всегда передвигается, с вечера себе шмот на завтра гладит — он же не может как Антон надеть первое, что из шкафа выпало и помялось — а ещё иногда масками рожу обмазывает так, что на первых порах всякое желание сосаться пропадает, но это только на первых. Антон бы от него не отказался, даже вывозись он весь в грязюке или даже говне. Поржал бы, конечно, это святое, но не отказался. Как от него откажешься? Он, даже когда долбоебствует, больше умиление вызывает, чем желание на серьёзных щах глаза закатить. Губы свои дует, а у Антона параллельно этому сердечко от любви в своих размерах расширяется, как воздушный шарик. И работает на максимум, хуй знает, хватит ли его, чтоб до старости с этим чудовищем дожить. На косяк дверной наваливается, надеясь, что хотя бы тут его правильными жестами на хуй пошлют. Антон так-то по-всякому не против, в конец опидорасился за этот счастливый год. Арсений на него реагирует — глаза свои невыносимые, невозможные просто от порядком потрёпанных страниц отрывает и въедается ими в лицо. Да ну ёбаный ж ты в рот. Можно ему ордер какой-нибудь или как там — запрет? — чтобы этот хуй на него не смотрел вот так и вообще, блять, не приближался. Ладошки почему-то в раз потеют, будто он до сих пор не привык. Привык, конечно. Просто сегодня с утреца привычный вектор в их отношениях слегка пошатнулся, и теперь как-то… волнительно что ли? Вдруг Арсений злится? Паникует? В жопу не хочет давать? За последнее браво, Антон. Парень года по версии журнала «Мурзилка». И пауза какая-то неловкая. Вроде к себе домой пришёл, а один хуй на пороге топчется. Всё ещё особое приглашение ждёт. В направлении на хуй, если кто-то забыл. А неловкие паузы нужно заполнять ещё более неловкой хуйнёй. Его этому устные ответы на экзаменах научили, как вспомнит что-то с этих пыток, так моментально то ли стыдно, то ли смешно становится. У людей-катастроф одно от другого не отделяется. — Ты, конечно, не ласты, но я бы тебя склеил. — А склеил их в итоге наш секс, — Арсений со скепсисом, который, кажется, можно даже пощупать, очки на носу поправляет. — Он же умер, ты знаешь? — Воскресим? — Иисусу это не очень-то помогло, чем секс лучше? — Он один, а секса много. У нас банально больше шансов на успех. Антон себя долбоёбом конченым чувствует, но долбоёбом, надо сказать, счастливым. Любимый мужик в дурку не сдаст, а при желании ещё по головке погладит, утешит, почти у всей страны кукуха с места сдвинулась, ну и что теперь, не жить что ли. Улыбается довольно и на кровать сверху заваливается, книжку отбирает под недовольное цокание языком. И очки, кстати, идут туда же, на тумбочку, они же пока не миллионеры, не хотелось бы пиздец какую не дешёвую штуковину разъебать. И несколько секунд просто наслаждается. Лежит и смотрит. Прелюдия у него такая: то, что нравится, глазами в себя впитывать, чтобы хуй вставал как по команде. Но Арсений нетерпеливо облизывает губы, а Антон моментально к успеху идёт. Двадцать лет, ума нет, зато бушующие гормоны всё ещё на месте. — Там Ира. Ира. Ира. Ира, блять. «Ира» это теперь какое-то новое хитровыебанное «нет»? Антону такой русский язык очень и очень не нравится. — Она всегда там. И она в наушниках. И сейчас не ночь, а только вечер. Ещё что-то не так? — Антон, блять. — Неправда, я завязал и теперь ебусь только с тобой, любимый! — Последнее тянет так слащаво, что самому становится приторно на языке, не он же сладкое жрёт на завтрак, обед и ужин. Арсений такой взгляд строит, поднимает бровки домиком, что сразу хочется вымученно простонать, что он, собственно, и делает. Нельзя держать все эмоции в себе, а то помрёшь быстро, а вот Ирка сто пудово их всех переживёт, женщина же, хули. А ещё в нём стонут какие-то отголоски совести. На самом деле трахаться, когда в квартире ещё кто-то есть, реально такое себе. На любителя. Но с другой стороны, чем это от других соседей отличается, из квартиры сбоку, например, между ними всё та же самая стенка. Тем, что их не приходится видеть с утра с недовольным ебалом, Антон. Кому-то стоит задуматься насчёт экскурса по нормам приличия. Ебал он их, честное слово. Кровать скрипит. Арсений орёт. Антон пыхтит как танк. Секс — это слишком сложно, короче. Может, лучше в тетрис поиграть? Соединить в одно другие детальки. — Пошли, — тянет, прёт танком с такой настойчивостью, будто век не ебался, хотя вчера с лихвой своё взял: получите, распишитесь, ну не на лицо же, блять! Сеньку с комфортом размещают у стенки и тут же по заднице бьют — ну как бьют, шлёпают — будто так и надо, но если это кому и надо, то совершенно другому человеку на букву «А» в этой рискующей разорваться от почти физически ощутимого возмущения комнате. Он не шипит чудом, подзапыхался, пока его как на буксире сюда тащили, да и от охуевания затих. А Антон этим пользуется, реагирует быстро — рот рукой зажимает, а второй продолжает со знанием дела мацать за зад, прислушиваясь к себе и своим ощущениям по поводу этого легкого садомазо. И знаете: ну, не плохо, можно что-то на вооружение взять. Сенька не дёргается, но он его всё равно сильнее в эту самую стенку, как куклу какую-то, у которой батарейки сели, и она не может выдавить из себя даже «агу». И это уж очень на него не похоже. Тоже пока привыкает, что и как? Лицом в стенку. Так спокойнее. Без глаз этих, от которых он совсем дурнеет. Радуется в который раз, что там рука между, и что не с тёлкой встречается, а то пизда бы пришла обоям, он как-то один раз практиковал. Одной рукой штаны — пусть и легкие, свободные, домашние — стаскивать сложно, или просто кому-то опыта не хватает, но не суть. Да и Антон пытается горячо сделать, чтоб прям как в кино! А ещё на ушко шепчет, как возбудитель хуев (и хуёв): — Максимально тихий секс. Всё как вы и заказывали, — важное, однако, заявление. А после всяких важных новостей обычно проёбы следуют, по масштабам ни чуть не уступающие. Так и тут, так и тут. Кто-то разве сомневался? Смазка же ещё нужна! Как в кино не получается. Что-то Антон не помнит, чтоб в хорошей порнухе в разгар этого самого кто-то, сломя башку, удирал за чем-то таким, а он подобных фильмов в своё время не мало посмотрел — у человека, может, тяжёлая юность была: комплексы, уши идиотские, прыщи и всегда на всё готовые ладошки. Теперь вот Арсений есть. И что он только нашёл в нём таком непутёвом? — Стой тут. И не съеби никуда, уебу. Dirty talk у вас, молодой человек, так себе получается. Когда Антон возвращается, жмякая добытое в руках, Сенька голову поворачивает и смотрит на него как на идиота. Тоха его не осуждает, он этот взгляд в зеркале каждый божий день видит, привыкший. — У меня щас хуй упадёт. — Ничё, всё равно никуда дальше пола не денется. Сенечка лбом в стенку упирается, выгибается даже слегка, аж глаз радуется, но что-то ему подсказывает, не от удовольствия это. Ох не от удовольствия. Что-то — это истерический смех. Тут главное не отчаиваться. Жопа. Антон её через трусы оглаживает, и лично у него настроение очень быстро на нужный лад возвращается: чувствует мягкое и тёплое под ладонью, шершавое, и этого вполне достаточно. Да и всё равно не успел бы он, как следует, от всех этих смехуечков остыть. Смазка пока на полке рядышком, а Антон лапает всеми руками и всем собой, а то это не дело, когда трахаться собираешься, а второй участник этого дохуя важного процесса из ебанутого веселья вернуться никак не может. Возвращается. Дышит шумно и еблом вжимается в незамысловатый узорчик, там цветочки какие-то, но насладиться им сейчас не получится, перед глазами уже всё явно мутнеет и плывёт. А у Антона мозги плавятся, и там как у подростка «трахаться, трахаться, трахаться». Ему нравится, кстати — вечно молодой, вечно с Сенькой. Трусы вместе с штанами окончательно спускаются к коленкам. Эх, сейчас бы эти коленки руками накрыть, губами, глазами в каком-то смысле тоже, но имея не ценим, а потерявши… но что есть теперь, то есть, чего лишний раз разглагольствовать. Ещё раз уже по реально тёплым, потому что голым, ягодицам ладонями проходится и выдавливает на пальцы смазку, растирает между ними по инерции и давит на колечко мышц. Не глубоко. Больше просто обводит, смазывает, чтобы боль не причинить. Это вообще не про Антона, его потолок — к стенке прижать и потом уже выебать до подкашивающихся ног, когда уже можно, когда скулит исключительно от удовольствия, а иначе всё это хуйня из-под коня, а не секс, лично по его скромному мнению. Один входит нормально. Да боже, они ебутся каждый день и не по разу, у бедной Иры под глазами синяки, а феминистки уже очень сильно заинтересовались этой формулировкой. Как-то так этот мир и работает. Так что один палец — это ещё цветочки. Два — уже хуже. У Сеньки звук с каким-то воплем вырывается — клац! — и он уже кусает себя за губу, чтобы не было ничего такого. Тихий секс же, а Арсений — мальчик ответственный. Ножницами разводит, и кто-то очень громко и сбивчиво пыхтит, сдерживается. Он бы может быть и рад не орать, всё понимает, но за столько времени привык в своё удовольствие — и Антону нравилось! — что теперь молчание — это пытка какая-то. Три. И Арсений звучно стонет: — Антош… Рука возвращается на своё законное место. Сенька, гадёныш, кожу на ладони прикусывает, а Антон на это не реагирует, то есть вообще никак. Ну ладно, почти никак. Пальцами только трахает так, что зубы ещё сильнее в живое мясо впиваются. С причинно-следственными связями у него явный напряг. Штаны и бельё с себя трясущимися руками снимает, а у него вообще-то не спортивки, у него джинсы, он в отличие от некоторых лентяев, которые не учатся во вторую смену, только из любимой шараги приполз. Ремень. Молния. Это, блять, сам ад. А ведь это дело ещё стянуть с себя надо. Зато какой ебучий кайф наступает потом, когда членом между ягодиц и когда мурчание из глотки, как у мартовского кота, только в сравнении с пиздюком мохнатым тихое-тихое. Или ему так только кажется, как в истории, где в своём глазу бревна не заметим, а в чужом… Сенька, кстати, в его глазах сейчас прекрасно отражается, ну это так, к слову. Толкается аккуратно, одной головкой сначала, привыкнуть даёт, замирает, а потом, спустя кучу ебучих секунд, плавным движением до конца входит. И блять… ну, это просто блять. И снова всё-таки замирает. Сейчас кажется, что у них даже дыхание сбилось одинаково, они дышат вместе, только вот Антон может ещё рот приоткрыть, а Сенька губами, языком и зубами его руку слюнявит, как у него только в глотке не пересыхает ничего. Но долго они так не стоят, Арсений сам бёдрами двигает, и Антон, намёк выкупая, начинает его ебать. Сладко. Очень, блять, сладко. Охуительно. И слов других в голове не находится. У него и так лексикон не изысканный, а сейчас так вообще капец. А ещё рука эта. Антон слышать может только мычание, то слабое и тихое, то у него чуть громче получается, и это всякие тормоза внутри рвёт, ничего не остаётся, только звучные, характерные шлепки тела об тело, когда размашисто до конца входят. Не жалеет нихуя, да его об этом никто и не просит. Рука на лице. На губах. И ведь мало человеку, пиздец как мало. Антон ему пальцы в рот пихает, облизать сначала даёт, по красным щекам у него читая «я тебе чё, порнозвезда, блять?», но не сопротивляется ведь, сосёт послушно и по самые костяшки позволяет запихнуть. Мамина радость, папина гордость, сука. Его б таланты, да и в правильное русло — и деньги на вебкаме лопатой можно грести. Но нет, неа. Антон его удавит скорее, чем это всё. Именно это, кстати, и делает, когда другой рукой при этом за горло хватает, там пульс под ней пиздец как бьётся. Наверное. Антон не чувствует, он вообще на мелочах сейчас сконцентрироваться не может, его в водоворот из этих мелочей засасывает, и Тоха совсем ненатурально дуреет. Ну нельзя же так, ну нельзя. Чисто даже по-человечески. Сука блять нахуй. У Антона в конце сердце дико стучит, почти в такт тому, как Ира делает это в стену. Кому что, ребята, кому что.