Все тайны агатовых пут

— Да, он мой, — уверенно произносит Чимин, протягивая утонченную ладонь за своей вещью, выжидая действий от Чонгука, уничтожая все его мечты и грубо сталкивая с не столь радужной реальностью. Не такого владельца ожидал сердобольный Чон, решившийся на внезапную акцию благотворительности, понадеявшись на свою счастливую звезду. Позавчера, когда он нашел браслет, состоящий из загадочных голубых бусин, то был уверен, что тот принадлежит какой-нибудь симпатичной, но растерянной девушке с осиной талией, длинными ногами, обтянутыми капроновыми колготками, у которой на щеках ямочки, а губы напоминают по цвету спелую вишню. Она будет очень взволнована встречей, немного напугана и ужасно признательна, что ее драгоценный браслет кто-то нашел и так быстро ей вернул, причем без награды, без поощрения. Прямо принц в блестящих латах! Она бы долго распылялась в благодарностях, прижимая вещицу к груди, а потом надела браслет на тонкое запястье, демонстрируя Чонгуку всю его красоту. Ее звонкий смех покорил бы его сердце, как и природная красота, достойная пера поэта, кисти художника или какого-нибудь другого, тонко чувствующего человека. Это была бы любовь с первого взгляда и до последнего вздоха, как в лучших и банальнейших романах прошлого столетия. Она бы предложила встретиться вечером, было бы белое вино в высоких бокалах, на ней черное вечернее платье с нецеломудренным декольте, а на руке этот самый браслет, свидетельствующий об их необычной связи. Они бы стали прекрасной парой… Но перед ним стоит Пак Чимин: уложенные черные волосы с открытым лбом, строгий костюм тройка, узкие припухлые глаза и полные губы, избегающие и намека на улыбку. По словам всех сотрудников, он дотошный, чопорный, строгий и вообще малоприятный человек, ужасно притязательный и совершенно не умеющий развлекаться, вечно в костюмах с черными галстуками и лицом, выражающим то ли скорбь, то ли ненависть ко всему сущему. О нем мало говорят приятного, добавляя, что любит его в офисе только босс, которому Пак усердно полирует задницу, оттого и с каждым годом все выше и выше ступает по карьерной лестнице. Чонгуку глубоко все равно, каков Чимин на самом деле, но общаться с ним он желанием не горит. — А чем докажете? — решает дерзнуть поинтересоваться Чон, не желая отказываться от мечты о красотке и предначертанной любви. Вдруг он понимает, что может навлечь на себя разумный гнев, который выльется во что-то нехорошее. Но поздно. Слова сказаны. Остается только неловко улыбнуться и дождаться ответной реакции. Однако Чимин не кричит, не проклинает, не размахивает руками и даже не корчит злую мину, только удивленно вскидывает брови, а затем лезет во внутренний карман пиджака, доставая свой черненький смартфон. Чон уже думает, что Пак собирается звонить боссу и жаловаться на кражу (а вдруг он действительно подлый, злой и мстительный?), но Чимин поворачивает смартфон дисплеем к Чонгуку. Там фотография. На ней определённо не чопорный и не унылый Чимин, о котором ходят легенды. Безупречная белозубая улыбка, шелковая черная рубашка, не застегнутая на две пуговицы сверху, и ярко-голубой браслет на тонком запястье. Чонгук тут же извиняется за подозрения, объясняет, что не хотел отдавать вещь вору или обманщику, а затем вручает Чимину пропажу, готовясь бежать как можно дальше вглубь офиса и прятаться где-нибудь под столом за мусорной корзиной. — Я очень признателен. Может, могу что-то для вас сделать? Чон бы пожелал, чтобы вся эта история с браслетом позабылась, но уже слишком поздно: как только он нашел его в комнате отдыха, то тут же рассказал об этом всем. Именно друзья дали ему совет повесить в офисе объявление, чтобы разыскать владельца. Все были уверены, что он — обжигающая своей красотой девушка (ну, или просто девушка). А тут такой непредвиденный поворот. Чонгуку еще придется что-то выдумывать, не открывать же, что находка — собственность самого Чимина. Его точно поднимут на смех, и еще долго будут вспоминать, что Чон себе нафантазировал с такой важной шишкой. — Все хорошо, — убедительно произносит Чон, улыбаясь и делая несколько шагов назад. — Рад, что браслет нашел своего хозяина. Не теряйте его больше. До свидания! Больше всего Чонгук боится, что Чимин окажется настойчивым и себе, и ему в убыток благородным: не отпустит, не даст просто уйти и заставит принять какой-то эквивалент благодарности. Но к счастью Чона Пак и не думает за ним бежать, преследовать и одаривать своим вниманием. До конца рабочего дня Чонгук так с ним и не сталкивается, решая совсем забыть произошедший инцидент. За обеденным столом Чону приходится извертеться, чтобы от него отстали любознательные Хосок и Минхек. Вроде бы даже выходит. «Это была обычная женщина за сорок, ничего интересного», — врет Чонгук, но достаточно твердо, чтобы все ему поверили или хотя бы решили покончить с надоедливыми расспросами. А вот дома сдержаться у Чона не выходит. Все же он расстроен случившимся! Поэтому при первой же возможности высказывает все свои горести Тэхену, увлеченно готовящему ужин за плитой. Рассказ Чонгука, который должен был занять не более пяти минут, растягивается почти на тридцать, потому что Чон то и дело пускается в лирические отступления, вспоминая прошлые влюбленности, болезненно вздыхая уже не столько по случившемуся с браслетом, сколько по прошедшей любви. — Так ты мне что-нибудь скажешь? — закончив с историей и всеми отступлениями, спрашивает Чонгук. Тэхен закрывает бурлящую кастрюльку крышкой, убавляет огонь, стягивает с себя старенький голубой передник, попутно утирая пот с лица и шеи, а затем усаживается за стол, напротив Чонгука, наливая себе апельсиновый сок в стакан. — Я на твоем месте так бы не переживал. Ты же все равно долго ни с кем встречаться не можешь: две недели походите вместе, потрахаетесь, посмотрите парочку фильмов и разбежитесь. Тебе серьезные отношения не нужны. — Неправда, — зло цедит Чонгук. — Я хочу с кем-нибудь встречаться… — Правда? — удивляется Ким, недоверчиво изгибая бровь. — Да ты же постоянно бежишь от отношений. Ты чувствуешь себя уютно, пока все несерьезно, а потом… Тэхен умолкает. Ему не хочется утешать Чонгука. Хотя бы потому, что и от него Чон в итоге сбежал. Два года назад они встретились после армии в ресторане и вроде бы сильно друг в друга влюбились. У них были замечательные, душевные, гармоничные отношения, которые в какой-то день Чонгук просто решил выкинуть, сказав Тэхену, что они не могут быть вместе. До сих пор Ким хранит в сердце обиду несмотря на то, что прошло порядком времени, любовь выветрилась, как неприятный запах, но что-то осталось. Раздражение. И непонимание. Не утешает и тот факт, что Чонгук бежит так совершенно от всех, сверкая пятками и придумывая самые немыслимые оправдания. Явно это связано с прошлым, с каким-то чрезвычайно болезненным опытом, но за столько лет дружбы Чон ни разу не промолвился о своей первой любви и причине, по которой он так страшится серьезных отношений. — Ладно, — вздыхает Тэхен, вставая. — У меня сегодня смена в баре. Вернусь поздно. Чонгук не дурак и чувствует, что Тэ задет. История всколыхнула в нем позабытое. Прошло не так много времени с их неминуемого расставания, но Тэхен держится очень хорошо и даже продолжает считать Гука другом. Поначалу он воспринял разрыв тяжело и, по словам Юнги, долго плакал, закрывшись в ванне. Чон тогда возненавидел себя. Даже решил, что немедленно отправится к Киму, признается в любви заново и все вернется на свои места. Он будет его любить. Несмотря ни на что. Но сил так и не хватило. Неделю Гук трусливо отсиживался дома, пил пиво и перебирал возможные комбинации сообщения, которое должно было подбодрить и осчастливить Тэхена. Выдумать так ничего хорошего и не вышло. Тэ справился с раной сам. Написал короткое письмо, в котором попросил больше не ворошить эту неловкую ситуацию, словно она произошла с кем-то другим. Чонгук согласился и никогда ее не упоминал. Зато это теперь все чаще делает Тэхен. Гук чувствует, что у друга нет никакого намерения задеть или спровоцировать ссору. В нем говорит невысказанная обида и грусть, которые накатывают на него время от времени, погребая под мощными волнами. Чонгук надеется, что Ким справится, но все отчетливей чувствует, что этой дружбе осталось не так долго. — Наверное, мне надо найти другую квартиру, — робко произносит Гук, опустив взгляд, чтобы не видеть реакции Тэхена. — Ты хочешь съехать? — голос звучит контрастно громко и возмущенно. — Просто, я так подумал, может, не худшее решение… — Ты можешь здесь жить, — резко произносит Тэхен, будто настаивая. — Мне кажется, что я доставляю тебе дискомфорт. — Неправда. Все в порядке. Я устал. Вот и вспылил. У тебя, что ли, плохих дней не бывает? Чонгуку не нравится динамика их разговора. Ким реагирует слишком остро. Начинает зачем-то защищаться. Гук ожидал, что друг встретит новость или равнодушно, или радостно, но точно не так. Ему казалось, что сам Тэхен давно жаждет от него избавиться. Они стали жить вместе, когда стали встречаться, а после решили продолжить. Тогда проблемы не было. Но теперь она упирается Чонгуку в печень чем-то острым. Им явно стоит уже разойтись по разным углам и закрыть глаза на совместное прошлое. Ведь нет ничего плохого в том, что люди, повзрослев, расходятся? Никто же не обязан вечно быть твоим другом или любовником. Все меняется со временем. Это нормально. Но у Тэхена, судя по всему, другая точка зрения. — Чонгук, я не хочу, чтобы ты переезжал только потому, что я вспылил. — Дело же не в этом. Я думаю, что нам пора обзавестись личным пространством. Разве я тебя не нервирую? — Иногда, — с минуту поразмыслив, отвечает Тэхен. — Но это так неожиданно. Ты уже принял решение? Вещи собрал? — Нет, я вот только думаю об этом. Пока ничего конкретного. Я даже квартиру еще не нашел. Не воспринимай это, как камень в свой огород. Люди должны отдыхать друг от друга. — Может, ты прав, — устало произносит Ким, потирая широкий лоб. — В последнее время происходит слишком много всего. Это нервирует. Черт, мне надо уже идти. Тэхен выключает плиту и уходит. Чонгук остается сидеть на месте. «Это нервирует», — точно сказано.

***

Его удалось вернуть. Чимин безмолвствует, но радуется бесконечно. У него получилось! Браслет в крепко сжатой в кармане брюк ладони горит, обжигает руку, кажется, вот-вот появятся мерзкие волдыри, но даже это не остановит Пака от прикосновения к священной вещице. Он был уверен, что это ее конец. Она пропала раз и навсегда. Больше он никогда не сумеет отыскать браслет на тумбочке у кровати или в первом ящике комода в деревянной коробочке с черной кляксой. Сначала было легче дышать, потому что нить, наконец, оборвалась, но затем, когда эйфория перестала ласкать ум, пришло отчаяние. Что, если она действительно потерялась? Тогда он жаждал от нее избавиться, разбить и никогда не видеть, но ощутив в реальности ее отсутствие, сильно испугался. Объявление стало спасением. Загадочный лохматый парень со слишком неуклюжей улыбкой не показался Чимину знакомым. Оказывается, они работают в одном офисе. Так еще и по скривленному рту стало ясно, что кто такой Пак Чимин, загадочный сотрудник знает. Но это все неважно. Главное, что владелец вновь обрел изящный голубой браслет. Пак чувствует, что врет сам себе. Не он что-то там обрел. Это браслет вернул то, что по праву ему принадлежит. «Жду тебя», — гласит короткая и ничего не значащая для сторонних людей смс. А Чимина бьет ток и сковывает стальная цепь, обматываясь вокруг всего тела. Он долго смотрит в дисплей, надеясь, что буквы распадутся и соскользнут под ноги, что все это окажется очередной пьяной галлюцинацией, которые Чимина посещают достаточно часто, чтобы выучить их семиотику и знать, что требуют от него навязчивые фантомы сознания. Но черные буквы не исчезают, становятся все четче и неминуемей. «Я сегодня занят», — быстро печатает он, надеясь, что отрезвит собеседника. Но Сокджин знает его слишком хорошо. Он тут же отвечает, словно уже подготовил нужный порядок слов, дабы подтвердить предсказуемость Чимина и отсутствие у него путей отступления: «Ничем ты не занят. Я уже тут», — звучит, как приговор. Мин холодеет и все сильнее мрачнеет, но не от того, что Сокджин вновь назойливо рвется в его жизнь, разрушая границы и стирая в порошок установленные расписания. Опять перечеркивает все условности, над которыми сам так трясся! Все куда проще и глупей. Чимин безмерно счастлив, что хен снова возвращается к нему и не дает права ответить «да» или «нет», потому что их связь особенная, неповторимая и Сокджину не нужны особые приглашения, чтобы занимать место в его скучно-унылой жизни. В лифте дома Чимина начинает подташнивать. От встречи уже не скрыться. Хен знает, что Пака нужно зажать так, чтобы у него не было выхода, чтобы он смирился и не дергался. Как же иначе с ним говорить? Надо было давно сменить пароль у двери. Это же совсем несложно. Пара простых манипуляций и все: Сокджин уже не сможет поджидать прямо в квартире, развалившись в гостиной на диване и потягивая портвейн. Но вдруг он тогда вовсе не придет? Чимин боялся этого безумно после их последней ссоры. Джин пригрозил, что выйдет из комнаты и больше никогда не вернется. Тогда Пак испугался и проиграл битву, позволив ему главенствовать. Надо было не покупаться и вести себя равнодушно и собрано. А Чимин разнервничался и опять допустил ошибку. Он сказал: «Пожалуйста, не уходи». Из-за возвращения Сокджина Пак чувствует, что фраза звучит еще жальче. Как же надоело унижаться перед ним. Джин, как и ожидал Чимин, сидит на диване, положив ноги на чистый деревянный столик (никаких манер, никакого приличия). Пьет прямо из горла бутылки, так еще и курит электронную сигарету. В общем, делает все, чтобы Мин взбесился и начал орать. Но пока вектор злобы Мина держится на нем самом, поэтому выходки Сокджина не кажутся особо разрушительными и унизительными. — Отложил дела? — усмехается криво Джин, салютуя бутылкой. — Я такая важная персона? Или же дела столь ничтожные? — Прекрати, — ровно произносит Чимин, не повышая голос. Он стягивает пальто и возвращает его на вешалку, а ту в шкаф. Сокджин наблюдает за ним с интересом. Улыбается. Ждет, когда же нервы Мина не выдержат, и он обнажит все свои страхи и претензии. «Вот же мудак», — молча и исключительно тихо сокрушается Чимин, снимая ботинки, развязывая галстук, сбрасывая пиджак. Он пытается сосредоточиться на будничном раздевании, старается думать об ужине и чем угодно, только не о Джине, что пялится на него самодовольно, чувствуя, как Чимин семимильными шагами движется к красной черте. Пак до сих пор не понимает, чего же добивается этим хен. Что он хочет от этих встреч? Доказать, что Чимин не может без него жить? Или увидеть, как любимый тонсен унижается, моля его больше так надолго не покидать его жизнь? Чего? Чего он хочет? — Так, значит, ты его носишь, — кажется, не насмешка. Скорее тщеславное удивление. Джин медленно поднимается с дивана и уверенно направляется к Чимину, подходя к нему вплотную. — Зачем ты его носишь? — приглушенно интересуется Сокджин, касаясь кожи на запястье Чимина в нескольких смешных сантиметрах от самого браслета. — Ведь ты мне его подарил, — тут же отвечает Пак, поднимая глаза, чтобы взглянуть в лицо хена и прочитать в нем что-то очень нужное, важное. Что-то, что так мечтал увидеть в тот последний вечер. Но там все так же только равнодушие, сопряженное со слабым состраданием, не толкающим Джина к действительно сострадательным поступкам. Чимин уже жалеет о своих чрезмерно честных словах. Ему стоило храбро промолчать, а лучше и вовсе не надевать злополучный браслет. — Ты так сентиментален, — со смешком произносит Джин, отходя от Чимина к столу, и вновь берется за бутылку, делая глоток. — Поскорее бы ты вырос из этих ущербных чувств. Как битым стеклом по сердцу. Размашисто и на поражение. Сердце Чимина сжимается от боли, а губы дрожат от возмущения. Но он мужественно сохраняет спокойствие, демонстрирует выработанную за годы стойкость, не дает боли выйти наружу, сдерживая ее в клетке собственного сердца. Уж лучше свариться от ядовитых чувств, чем губами, которыми когда-то осыпал поцелуями лицо Сокджина, высказать свое гремучее недовольство, обнажив годы бесцельных страданий и отдав их его величеству Киму на потеху. Он никогда не ценил рабов и людей, что не могут не жить в прошлом, закрывая двери и боясь завтрашнего дня. Хуже нелюбви Джина только его презрение. Поэтому Чимин будет молчать. — Мне просто нравится он, — оправдывается Пак, подходя к хену и отнимая у него бутылку, делая большой глоток. — Не думай, что все на свете связано с твоей персоной. — Вот как? Тогда я рад. А то этот браслет сродни обручальному кольцу. Такие вещи тебе не идут. Очередной удар. Чимин терпит, изображая улыбку. Джин смотрит внимательно, изучает, ищет ту самую трещину, не веря ни одному слову. Это все — неискусный театр. А Пак — отвратительный актер, которому никогда не доверят главную роль. Чего он корчится? Что из себя пытается так усиленно изобразить, важно присасываясь к портвейну? Конечно же, равнодушие, полную незаинтересованность, свободу. Чимину хочется подчеркнуть, что больше путы чувств не отягощают его тела и души. Сокджин может над этим лишь посмеяться, прекрасно читая в неловких движениях и дрожащих чертах сильнейшую боль, вызванную его собственными словами. Чимин хочет казаться неприступной крепостью, но он в лучшем случае деревенский сарай на засове. Было бы лучше, если бы он и сам себе в этом мог признаться. — Как вообще дела у моего Чимин-и? — наигранно нежно интересуется Джин, касаясь плеча младшего, выводя на нем замысловатые узоры указательным пальцем. — Не думаю, что это тебя интересует. — По-твоему, Ким Сокджин — один из лучших актеров этого десятилетия — будет тратить время на человека, который ему неинтересен? — По мне так ты будешь тратить время только на то, что тебя развлекает. — Разве это не равносильно интересу? — усмехается Ким, становясь позади Чимина и кладя подбородок тому на плечо. — Интерес бывает разный. Думаю, очевидно, есть разница, когда мы интересуемся делами мамы и человека, с которым однажды выпили в баре. — Конечно, ты не моя мама, но и точно не случайный встречный. — Да, — горько соглашается Чимин, резко отстраняясь. — Для тебя я вообще никто. — Ты придумываешь, — вздыхает Джин. — Любишь же ты драму, хотя актер тут я и…. — Зачем ты пришел? — серьезно спрашивает Пак, вырываясь из объятий и заглядывая хену в глаза. — Я не могу зайти в гости к другу? — Ходи по друзьям, сколько душа пожелает, но при чем тут я? Когда это мы были с тобой друзьями? — Мне не нравится твой тон. — А мне не нравится то, что ты тут. Давай решим обе проблемы одним выстрелом. Уходи. — Ты какой-то нервный, — спокойно произносит Сокджин, но видно, что раздражается. Чимин не включал раньше такую оборону. Он, конечно, не был рад оказаться в объятиях сразу, но сдавался, забывая о гордости и обиде. Сейчас же он что-то перебарщивает в демонстрации своей отрешенности. — Прекрати так злиться. Я пришел всего лишь поговорить. С каких пор мы с тобой враги? Тон Джина сквозит сдерживаемой злостью. Чимин усмехается. Ему не хочется делать хену больно, он не желает, чтобы тот страдал, но другого языка Ким не понимает. Только вот так можно что-то до него донести. А если нет иного способа, то, что остается? Мин кривит улыбку, желая продолжить партию вот так, пока они на равных: одинаково раззадорены, задеты и обнажены. Все по-честному, как не было уже давно. — У меня есть дела помимо того, чтобы зависать с тобой, Сокджин-хен. Рад, что ты зашел выпить, но у меня нет времени на твои развлечения. Позвони Сухва. Не надо звать меня. «Не надо звать меня», — пропиталось едким отчаянием и сорвалось с губ Чимина слишком болезненно и нервно. Пак не хотел наделять речь такими пылкими эмоциями, но не смог сдержаться. Как же надоела эта чехарда с чувствами. Как же надоело стоять вот так перед Сокджином и разбирать: играет он сейчас роль или показывает себя настоящего. Они столько лет знакомы, столько лет дружат, столько лет пытаются построить любовь… Чимин устал тратить все свое время, все свои ресурсы и все свое сердце на то, что в итоге приносит ему апатию, хандру и визит раз в месяц, который, по затее Джина, он должен воспринимать манной небесной, падать ниц и колбаситься в экстазе. Осточертело давать Сокджину повод думать, что его присутствие целебно и благотворно, лечит раны на сердце и избавляет от депрессий. Все, что хен приносит, это нескончаемая головная боль и одиночество. — Просто уйди, — твердо просит Чимин, возвращая Джину бутылку. — Дай мне в кои-то веки отдохнуть. Сокджин опускает глаза в пол и, кажется, о чем-то задумывается. Мин бы отдал все на свете, чтобы сейчас Кима осенило, пронзило молнией раскаяния, чтобы он понял все свои многочисленные ошибки и грехи, и они бы вместе начали все сначала. С чистого листа. Но мечтательный миг быстро подходит к концу. Джин вновь пригубливает бутылку. При этом он не выглядит человеком, осознавшим что-то важное и сакральное, скорее он выглядит как капризный ребенок, осознающий, что сегодня по телевизору мультиков не будет и надо занять себя чем-то другим. Чимин утешает себя тем, что надежды не было с самого начала. Это он выдумал верить и чего-то ждать. У Джина для него никогда не было никаких гарантий. — Так почему ты все еще носишь браслет? Ты же его выкинул тогда. Что и требовалось доказать. — Тебя это не касается. — Нет, это имеет ко мне прямое отношение. И ты сам это отлично знаешь. Прекрати играть дурачка и ответь мне. Почему этот браслет все еще на твоей руке? Джин — самодовольный говнюк, которому необходимо напоминать о его исключительной значимости каждую минуту. Иначе он начнет сомневаться в реальности собственной персоны. Ему нужно, чтобы ему повторяли, повторяли и повторяли. Вся его жизнь сложена из любви и обожания всех, кого он знает. За ее счет он компенсирует несчастливое и угрюмое детство и кормит монстра, что скрывается за фасадом гениального актера. Сейчас бы поставить его на место, отрезвить, отказаться играть по его правилам и затеять длинную войну. Только вот Чимин от этого слишком устал. Все равно все баталии и попытки изменить их отношения ведут к одному и тому же лаконичному разговору, который состоялся между ними миллион раз, но так и не изменился. Все будет так, как Джин уже решил. Чимину опять не остается ничего, кроме как подчиниться. — Потому что мне подарил его тот, кого я очень сильно люблю. Сокджин удерживается от комментариев, хотя и морщится от ответа, словно тот горчит, затем кому-то набирает смс и говорит по телефону несколько минут. Он оставляет Чимину портвейн, а на прощание легко целует в лоб. После его ухода Пак усаживается на диван и проклинает себя за слабость. Ему нужно было сказать «любил».

***

— Так что? — спрашивает Чимин, устремляя на Чонгука пытливый взгляд. Да что ж такое. Гук чувствовал, что сегодня будет сложный день. Во-первых, он проспал на двадцать минут, лишив себя завтрака и нормального душа. Во-вторых, успел повздорить с Тэхеном из-за грязной посуды, оставленной в раковине: нашли, о чем спорить, с утра пораньше. В-третьих, в спешке пролил на новенькую рубашку остывший капучино. И вот появляется Чимин, решая добить Гука окончательно, заманчивым и совершенно не интересующим его предложением. — Я оплачу ужин полностью, — говорит важно Мин, поправляя на руке злополучный голубой браслет. — Все за мой счет. Не отказывайте, пожалуйста. Как уж тут откажешься… Гук видит краем глаза, что на них смотрят другие работники, перешёптываются бурно, точно уже построили сотни теорий, которые придется развенчивать Чонгуку, как только сможет спровадить куда-нибудь Пака. «А, может, это не такая уж плохая идея», — задумывается вдруг Чон. Далеко не каждый день ему поступают такие необычные предложения, так почему не воспользоваться своей удачей? К тому же, день выдался уже напряженным и отвратительным. Неужели он не заслуживает маленькой награды? Не говоря о том, что, возможно, сближение с шишкой вроде Чимина сможет приоткрыть перед ним какую-нибудь карьерную дверь. — Хорошо, — кивает решительно Гук. — Отлично, тогда встретимся в конце рабочего дня в холле. Весь день Чонгук проводит, как на иголках. Все-таки, кажется, он поспешил с решением. К тому же, он уже обещал Тэхену, что придет с работы и разберется с раковиной, которая стала частенько засоряться. Но Гуку так надоели вечные разборки с Кимом, что он уже подсознательно хочет удрать от этих склок хоть в объятия не менее неприятного человека. Кстати, о неприятных людях. Какой Чимин вообще человек? Чонгук знает, какая молва о нем ходит в офисе, но почему-то образ, что крепко за ним закрепился, не особо-то соответствует действительности. Может, Гук надумывает, но Пак не показался ему таким уж мерзким парнем. Выглядит он как-то излишне напряженно и важно, но говорит спокойно и плавно. Он не создает впечатления вспыльчивого и требовательного мудилы, который глотки рвать готов за место у ног босса. Возможно, что многочисленные сплетни о Чимине не так уж правдивы. Люди любят видеть то, что им выгодно. Положение Пака вызывает зависть, а она порождает нелепые сказки, которыми довольствуются обиженные люди, считая, что хотя бы передавая их из уст в уста, смогут подавить сияние Мина. Чонгуку даже немного стыдно, что он так же стал жертвой сплетен и принял их за чистую монету. Впрочем, чтобы разобраться в человеке, надо быть к нему чуть ближе, чем обычно подпускают к себе люди незнакомцев. Важно знать разницу между тем, что человек говорит и тем, что он делает. У Чонгука такой возможности не было. Поэтому он довольствовался тем, чем одаривали его коллеги и друзья. Теперь у него такая возможность есть. В конце рабочего дня Чонгук со всех ног несется в холл, ожидая, что Чимин уже задолбался его ждать: Гуку пришлось еще раз пройтись по документации, чтобы найти документ для нового отчета. Однако в холле Пака не оказалось. Гук даже удивляется, оглядываясь по сторонам, не веря, что явился раньше Мина. Тот такой чопорный, правильный, педантичный… И взял опоздал? Чону даже кажется, что он ошибся со временем или как-то неверно истолковал предложение Чимина. Гук стоит пять минут, десять, пятнадцать. Уже совсем не смешно. Он корчит недовольную гримасу, наблюдая за движением тонкой стрелки на циферблате подаренных отцом часах. Уже становится неловко. Охранник даже интересуется, чего Чон не идет домой, а тому приходится сконфуженно оправдываться, выдумывая весомый предлог. К счастью, охранник, похоже, вовсе не к истине стремится. Правда ему и даром не нужна. Ему скучно. Он ходит по периметру крохотной каморки и разминается, рассказывая Гуку о том, что недавно посетил врача и тот настоятельно посоветовал ему обратиться к физкультуре. Чона тема увлекает. Он делится своим опытом похудения: как-то раз сломал ногу и почти три месяца без движения провел. Неудивительно, что жирок набежал. Сбрасывал его сначала ходьбой, а потом бегом. Охранника эта история даже вдохновляет. — Прости! — раздается вдруг высокий голос. Чонгук так разговорился, что совсем забыл, что ждет именно Чимина. Тот спешно спускается к нему по лестнице, на ходу поправляя галстук и пиджак. — Босс решил именно сегодня поговорить о новом проекте. Обсуждение затянулось из-за разногласий с коллективом, — Мин резко умолкает, смотря на Гука в упор. — Прости. Тебе, вероятно, вообще неважно, что там наверху творится. Пойдем. Я заранее заказал столик. Чонгук бы мог сказать: «нет, что ты, мне очень интересно», — но это была бы очень дешевая ложь, которая и под невооруженным взглядом выдала свою неискренность. Поэтому он учтиво промолчал. Они прощаются с охранником и отправляются на стоянку. У Чимина солидная тачка. Чонгук понимает это, несмотря на то, что в машинах совсем не разбирается. Но она красивая и выглядит весьма стильно. Гуку нравится, что она жемчужно-белого цвета. Он постоянно видит машины черного, серого и других депрессивных оттенков, а эта белая… Даже на стоянке выделяется. Ее словно окутывает нежное мистическое сияние. Настоящая жемчужина на кладбище серой и черной посредственности. — А я права только в следующем месяце получу, — признается Гук, усаживаясь в автомобиль и пристегивая ремень. — Ненавижу водить, — говорит Мин, доставая очки из футляра бардачка. — Но общественный транспорт ненавижу сильнее. Поэтому пришлось получить права. — И купить классную тачку. — Я в машинах не очень разбираюсь, — пожимает плечами Мин, пристегивая ремень. — Мне друг помог с ее выбором. — Цвет отличный. — Правда? — удивляется Чимин, заводя машину. — Мне тогда показалось, что это как-то вульгарно, что ли. Не слишком ли я выделяюсь. — Так ведь в этом смысл. Вдруг Пак улыбается странной, незнакомой Гуку улыбкой, а затем отвечает: — Он сказал так же. Ресторан, выбранный Чимином, удивляет Чонгука своей изысканностью. Он предполагал, что Пак не захочет особо тратиться и потащит его в какое-нибудь средненькое местечко, откуда раз в три месяца с десяток клиентов уходят с кишечным гриппом. Но Мин выбрал поистине шикарный ресторан с замысловатым названием, которое так горело неоном, что Гук не смог его разобрать. Помещение в теплых тонах. Стены сделаны под красное дерево и украшены многочисленными картинами цветов и фруктов. Столы и стулья светло-коричневые, глянцевые. И на каждом ваза с одиноким цветком, наклонившем полную головку. Гук сразу распознает, что цветы неживые. Людей немного, но все они увлечённо беседуют между собой, не обращая на очередных гостей внимания. Под потолком красуется длинная гирлянда с розоватыми лампионами, которые несут нежное тепло. Гук завороженно наблюдает за ними, едва не спотыкаясь о порог. Милая официантка с убранными в тугой хвостик волосами сразу встречает их и провожает в огороженную комнатку, которая отделяет общий зал и помещения для более приватного общения. Помещение небольшое, но все такое же светлое. Посередине стоит квадратный стол, накрытый светло-желтой скатертью. На нем стоит и замысловатая икебана, чью красоту Чонгук по достоинству оценить не может. На стенах висят пейзажи. Одна даже кажется Гуку знакомой и он уделяет ей больше времени, чем другим. Девушка дает им обоим тонкие и длинные красные книжки, на которых золотыми буквами красуется «МЕНЮ», и удаляется, обещая подойти через пару минут. Чимин оставляет Гука, а сам уходит, чтобы разобраться с машиной. Чонгуку даже приходится отослать официантку. Нельзя же делать заказ без Мина. Возвращается хен только спустя пятнадцать минут мучительного ожидания. Чон уже успел подумать, что тот его бросил. Какой-то хен совсем непунктуальный. — Мне нравится этот ресторан, — признается Мин, раскрывая меню и усаживаясь на свое место. — А я весьма придирчив. Поэтому можешь считать это знаком качества. — Я тут никогда не бывал. — Зря, тут очень вкусное мясо. Ты же не вегетарианец? — Нет. — Тогда отлично. Что-нибудь уже выбрал? — Тут много всего, так что… Может, вы выберете? — Хорошо, а еще, раз мы тут одни, то можем откинуть условности. Обращайся ко мне на «ты». Гук удивляется столь щедрому предложению. Обыкновенно старшие сильно цепляются за свое старшинство и постоянно находят возможность в него ткнуть носом. Чонгука жутко бесит эта система, но живя в обществе, помешанном на ней, быстро привыкаешь. Уже в университете Гук отточил способность повиноваться старшим, скрывая где-то на дне души неприязнь и отвращение к определенным личностям. Поэтому на работе Чону было довольно просто свыкнуться с мыслью, что надо постоянно перед кем-то выплясывать. Чимин весьма интересный человек. Хотя бы потому, что так легко готов отказаться от данной возрастом привилегии. — Еще надо решить, что будем пить, — задумчиво изрекает Мин, поднимая глаза на Гука. — Или ты трезвенник? — Нет, — усмехается Чон. — Вовсе нет. Я буду пиво. — Хорошо, тогда я возьму, пожалуй, джин. — Джин? — Гуку кажется, что он ослышался. — Да, Bombay Sapphire. По мне так лучший джин. Тоже хочешь? — Нет, он же дико крепкий, а вы ведь за рулем… — Я живу напротив, — улыбается Мин. — Машину уже поставил на автостоянку. Не переживай, я вызову тебе такси. Чонгук смущенно благодарит хена за предусмотрительность. И все равно чувствует неловкость вперемешку с восхищением. Тэхен большой любитель крепкого алкоголя. Он обожает большие градусы, считает, что настоящий алкоголь должен сносить крышу с первого глотка, прожигать нутро, тем самым оставляя в памяти прожженное пятно боли и наслаждения. И даже он обходит такие вещи стороной, говоря, что чтобы их пить и получать от них удовольствие надо быть настоящим профессионалом. Вот по Чимину совсем не скажешь, что он профессионал. Окутывающие его легкость, изящность, аристократизм скорее сочетаются с белым или красным вином, чем с сорока семи градусным джином. — Не подумай, что я алкоголик, — уже после того, как официантка принесла им джин и пиво, говорит Чимин. — Просто люблю покрепче. — Очень покрепче, — усмехается Гук. — Вас не развезет? — Не переживай. Я умею пить. И, конечно, не поставлю тебя в глупое положение. Поначалу разговор не очень-то клеится. Пьют они молча, дожидаясь подачи блюд. Чтобы уменьшить напряжение от повисшей тишины, Чон усиленно разглядывает меню, делая вид, что хочет еще что-то заказать. В итоге действительно кладет глаз на десерт «Воздушное безумие» с клубникой и белым шоколадом, который на фотографии выглядит, как произведение искусства. Мин тем временем глядит куда-то в себя, тянет себе прозрачный джин со льдом и, кажется, даже не осознает, что за столом они сидят вместе. Гук и не знает: радоваться ли такому положению дел или же возмущаться. Чонгук уже успел подумать, что они смогут с Чимином как-то наладить контакт, проникнуться друг другом, но пока тишина и икебана заполняют собой все. А еще удушающий цитрусовый запах с примесью специй, что издает джин Пака. Еда избавляет от необходимости говорить. Они молчат и с огромным аппетитом поглощают жареную баранину со специями и каким-то своеобразным салатом, нарезанным на вкус Чонгука слишком крупно. Гук замечает, что Чимин с удовольствием уплетает зелень. Даже зеленые оливки, от которых его самого передергивает. Удивительно, но именно оливки становятся ключом к диалогу. — Терпеть не могу оливки, — говорит Чон. Пиво успешно начало улучшать его коммуникационные способности. — Я тоже их когда-то не любил. Потом уже стал старше и распробовал. — Странно это, ты так не думаешь? Что с возрастом меняются вкусы и то, что казалось отвратительным и невыносимым, вдруг становится довольно притягательным? — Это симптом взросления. Или же свидетельство того, что телу и вкусовым рецепторам не хватает новых ощущений. — Мы с рецепторами явно рассоримся, если они смогут найти очарование в оливках. — Снабди их какими-нибудь другими новыми ощущениями, — лукаво улыбается Мин. — Мир, благо, щедр на предоставление всевозможных удовольствий. Вроде бы Чимин не говорит ничего неприличного. Они вообще оливки и вкусы обсуждают, но у Чонгука по телу проходит знакомый, опасный импульс. Он отвечает Паку улыбкой, а мысленно проклинает себя. Его чувства вновь начинают брать над ним верх, подавляя логику и рациональность. А он позволяет им править балом. Нельзя так себя вести. Нужно собраться и держать себя в руках. Диалог развивается дальше. Чимин рассказывает о своей любви к жареному мясу. Оказывается, у него даже была когда-то мечта стать кулинарным критиком только для того, чтобы попробовать как можно больше блюд, где основной ингредиент мясо. Гуку тема оказывается близка. Он вообще в детстве так был восхищен маленьким ресторанчиком напротив его дома, где подавали шашлык, что собирался вырасти и открыть такой же (или на худой конец купить этот). К несчастью, владелец ресторана умер, когда Чону было четырнадцать и его дело окончательно развалилось. Впрочем, тогда Гук уже мечтал стать олимпийским чемпионом по легкой атлетике. Рассказ Мина очень веселит. У него по сравнению с Гуком были приземленные мечты. Помимо кулинарного критика он хотел стать врачом, учителем или же строителем. Отец Чимина работал в престижной строительной фирме и занимался проектировкой зданий. Пак был восхищен работой отца и долго думал, что пойдет по его стопам, но как-то не сложилось. — А как тогда сложилось? — интересуется Гук, которому вдруг стало интересно, кто по специальности Пак. — Филолог, — не особо радостно признается Чимин. — Серьезно? — Чонгуку такое и в голову не приходило. — А я унылый экономист. Но, как тогда ты оказался в компании? — Занимался переводами. Это была подработка. А потом пошло, поехало, и сам не заметил, как уже стал ассистентом. — Разве это не история о великом восхождении по карьерной лестнице? — Скорее, история о невероятной удаче, — кривит губы Мин, наливая себе в стакан еще джина. — Босс наш далеко не самый компетентный управляющий. Вот мне и повезло показаться дураку гением. Чонгук издает довольно громкий смешок. Он бы в жизни не поверил, что Чимин, который известен, как правая рука босса, может вот так просто назвать его дураком. Причем некомпетентным. Остальные бы расплакались от смеха, но Гук все еще пытается держать себя в руках. Вдруг Чонгук ловит себя на мысли, что неплохо бы было сейчас покурить. Только курить в помещении нельзя. Нужно выйти на улицу в специально отведенное место. Вероятно, оно рядом с помойкой, но Гук не привередливый. Поэтому он встает, а вместе с ним поднимается и Чимин… Они удивленно друг на друга смотрят. — Покурить, — одновременно говорят они и смеются, поражаясь своей удивительной синхронности. Они спрашивают у официантки, где можно покурить, и та указывает на заднюю дверь, выходящую в узкую щель между двумя зданиями, где устроились мусорные баки и зона для курящих отщепенцев. Чимин делится своей ярко-красной зажигалкой с Гуком. Они прислоняются к прохладной кирпичной стене и молча разглядывают стремительно темнеющее небо. Бледный кусочек луны утопает в тучах, показываясь лишь мельком. Есть что-то печальное в его исчезновении. Что-то, навевающее грусть. — Босс терпеть не может, когда я курю, — признается Мин, выдыхая кольца дыма. — Он сам пытается бросить уже лет десять, но не может. Вечно в никотиновых пластырях и на всяких марафонах аля «брось курить за шестьдесят дней». — Мой сосед тоже ненавидит, когда от меня пахнет табаком. Он еще любит мораль качать. Мол, сигареты отравляют, природа умирает, табачные компании процветают. Словно я этого сам не знаю. — Всё умирает, — задумчиво изрекает Чимин, стряхивая пепел. — Природу жалко, но свои нервы сильнее. Я начал курить, когда жил в общаге. Там все курили. А еще там было ужасно тошно. Сигареты давали возможность оторваться от всей той кромешной пучины. Почувствовать себя свободным. — Я начал курить еще в старших классах. Но не из-за нервов… Просто курили все, и я как-то тоже стал. Но не особо увлекался. Все-таки занимался легкой атлетикой. Тренер очень за это ругал. Проверял эмаль зубов и кончики пальцев. — Не думал бросить? — Я не так часто курю, чтобы что-то бросать. Когда пью только. — Я тоже, — кивает Чимин. — Знаешь Харуки Мураками? — Это ведь японский писатель, да? — Да. Когда он встал на путь писателя, ему было тридцать. Тогда он владел собственным баром, но ради писательства решил его оставить и полностью посвятить себя творчеству. Он много проводил времени за письмом и начал также много курить. Он писал, что выкуривал по шестьдесят сигарет в день, чтобы сосредоточиться. — Ничего себе. И что с ним стало? — Он понял, что нужно что-то с собой делать и занялся бегом. — Бегом? — Да. В тридцать три года Харуки Мураками сделался бегающим писателем. И с тех пор бегал много-много лет. Я думаю, что когда-нибудь у меня настанет такой же день просветления. Я пойму, что пора меняться и стану бегать. Может, коль ты увлекался легкой атлетикой, дашь мне парочку советов? — Даже готов провести для тебя абсолютно бесплатный тренинг. И вновь импульс, пронизывающий все тело, заставляет челюсти Чонгука сжаться. — О, личный спортивный тренер это довольно… Чимин не договаривает, таинственно улыбаясь. За тишиной скрывается несколько вариантов. Чонгук видит только два. «Удобно» или «развратно». Докурив, они возвращаются за стол. Чонгук вдруг решает, что не против попробовать джин. Чимин делится. Сначала Гуку кажется, что это его самая плохая идея. Или, как минимум, худшая за последние лет пять. Но в итоге полость рта и горло привыкают. Крепкое. Настолько, что слезы выступают на глазах. Пробивает на раз. И есть в этом что-то соблазнительное и интригующее. После первого глотка Чонгук думает, что ему хватит, но рука то и дело подносит ко рту обжигающую жидкость. В качестве благодарности Гук делится с Чимином «Воздушным безумием». Даже позволяет съесть украшающую пирожное сочную клубничку. Пак признается, что не очень-то любит сладкое. Однако это кондитерское изделие определенно стоит высокой оценки: нежное, мягкое, воздушное, с насыщенным клубничным кремом и качественным белым шоколадом. Поедая сладость, они разглядывают картины, на которых изображены красивенькие разноцветные цветы. Пак рассказывает Чону, что он недавно тоже начал выращивать цветы. Это было спонтанное решение. Ему стало как-то одиноко, и он решил, что нужно чем-нибудь скрасить свое существование. — Обычно в таких ситуациях заводят собачку, кошечку или на худой конец девушку. Почему цветы? — смеется Гук, продолжая тянуться к джину. — Они красивые, — пожимает плечами Мин. — И не такие уж прихотливые. — И как? Помогли они справиться с одиночеством? Чимин одаривает Гука непередаваемо тоскливой и с тем смиреной улыбкой. — Ко всему рано или поздно привыкаешь. Вечер вдруг окрашивается грустью. Чону становится от чего-то очень жаль Пака. Вроде бы он ничего о нем не знает. В руках у него лишь какие-то догадки, сплетни, обрывки фраз. А все равно почему-то содрогается сердце. Наверное, потому что больше всего Чонгук боится в этом мире одиночества, изоляции, которые ничем не выходит победить. Но почему Чимин одинок? Он же красавчик на весьма хорошей должности. У него есть машина и даже квартира. Глупым он не кажется. Да и по диалогу не скажешь, что он человек, с которым меньше всего хочется общаться. Может, он застенчив? Или не умеет заводить отношения с людьми? Почему он одинок? Вопрос так и витает в воздухе, но Гук не решается открыть рот, даже несмотря на уже развязанный джином язык. Он по-прежнему чувствует, что они с Чимином слишком далеки друг от друга, чтобы выворачивать души наизнанку. Да и к чему ему делиться драмами с каким-то сотрудником из техподдержки? Но все-таки желание как-то облегчить одиночество Пака толкает Гука к действию. Он просится к Чимину в гости, чтобы взглянуть на цветы. Предлог глупейший. Даже пьяный Чон это понимает. Но Пак соглашается, отмечая, что никому их не показывал раньше. Значит, Чонгук будет первым. Они расплачиваются и уходят. Чимин действительно живет напротив ресторана в красивом белом здании на двенадцатом этаже. По дороге Мин рассказывает, что, чтобы купить эту квартиру, влез в долги и до сих пор их до конца не раздал, но в скором времени он все отдаст и закатит огромный пир. Чонгук ловит момент и просит пригласить его на столь торжественный праздник. — Если к тому времени меня не возненавидишь, то присоединяйся. Гук решает не уточнять, почему он должен его возненавидеть. Они добираются до квартиры Чимина к десяти часам. Оказывается, что они засиделись в ресторане. Время с Паком летит куда быстрее, чем себе представлял Чон. Чонгук бы с удовольствием рассмотрел квартиру, но, похоже, сам Пак устраивать экскурсию не планирует: уже в прихожей он хватает Гука за руку и тащит куда-то вглубь помещения, не давая даже снять ботинки и пальто. Они заходят в гостиную, и Мин на ходу включает свет, который поначалу ослепляет Чона. Спустя пару мгновений глаза привыкают. Теперь Чонгук может рассмотреть светлую гостиную с диваном, деревянным столиком, белым шкафом, заполненным книгами, и телевизором на стене. Обстановка не очень-то роскошная, скорее минималистичная, но со вкусом. Гука удивляет, что в гостиной нет никаких особых хозяйских отметин: фотографий, посуды, одежды, брошенных вещей. Тут очень чисто. Даже как-то стерильно. Будто в этой квартире никто и не живет. Единственный признак жизни это несколько небольших горшочков на белом столике у окна, из которых уже начали пробиваться зеленые ростки. Чимин с любовью поглаживает появившиеся листики, что-то шепча цветам. Кажется, он их действительно любит. Смотреть, правда, совершенно не на что. Но Чонгук почему-то все равно рад. Наблюдая за тем, как Мин ласкает растения, он расплывается в улыбке, не разбираясь в том, почему это зрелище доставляет ему удовольствие. Вдруг раздается телефонная трель. В эту же секунду выражение лица Чимина меняется до неузнаваемости. Он быстро достает из куртки смартфон и в ужасе смотрит на экран. — Что-то не так? — интересуется мягко Гук, озадаченный переменой Пака. — Он звонит… — Я слышу. — Нет, ты не понял, — Мин качает головой. Только сейчас Чонгук понимает, что Чимин тоже не совсем трезв. У него зарумянились щеки, глаза горят, а голос звучит поддато, не говоря о том, что он слегка пошатывается из стороны в сторону. — Это мой бывший, — признается Пак и кладет телефон на стол. — Почему он не может оставить меня в покое… На экране горит «Сокджин-хен». Тут вызов сбрасывается. Чонгук еще не знает, что должен говорить. Чимин же смотрит только на телефон, который вновь начинает вибрировать и звенеть. Некий «Сокджин-хен» звонит вновь. — Я сказал ему перестать, но он все продолжает, — говорит Чимин, закрывая лицо руками и облокачиваясь об стол бедром. — Сил моих уже нет… — Почему он тебе названивает, раз вы расстались? — Потому что, по его мнению, мы не расстались, — резко говорит Пак, повышая голос. — Плевать ему на то, что я думаю. Вот он и названивает. Если не отвечу, то он придет сюда… Чимин выглядит очень печальным и даже напуганным. Кажется, этот Сокджин много ему крови попортил. Так быть не должно! Чонгук решает, что должен вмешаться. Не будет же он смотреть, как Мин страдает от чьего-то особо надоедливого внимания. Паку не нравится происходящее. Если он не может это прекратить, то попробует Гук. Он берет трубку и нажимает на зеленую кнопку, наблюдая, как на лице Чимина застывает гримаса ужаса. — Да? — твердо и резко говорит Чонгук, пытаясь сделать голос максимально трезвым. — Это кто? — спустя почти минуту тишины спрашивает красивый и спокойный голос, похоже, ничуть не смущенный тем, что отвечает ему не Чимин. — Парень Чимина, а что? — Парень? — собеседник издает смешок. — Дай трубку Чимину. — Не дам. Он уже тебе сказал, что между вами все кончено. Какого черта тебе еще надо? — Ты не знаешь, что именно он мне сказал, так что не утверждай того, о чем понятия не имеешь. Дай ему телефон. Чонгук немного теряется, но единственный взгляд на взволнованного Чимина добавляет ему уверенности. — Я люблю его и не отдам тебе. Прекрати названивать. Сегодня мы проведем ночь вместе. Усек? Гук не дожидается ответа и бросает трубку. Он стоит еще несколько минут молча, сжимая в руках смартфон, ожидая, что Сокджин продолжит названивать, но, к его счастью, тот отступает. Чон торжественно возвращает телефон на стол и улыбается, говоря: — Прости, я тупица. Не стоило мне отвечать. Чонгук в ужасе от своих действий. Зачем он вообще взял трубку? Да и наговорил чуши! Это не его отношения. И Чимин даже ему не друг! Зачем вообще полез в их дела? Это им определенно не поможет. Только запутает все больше. Гук придерживается позиции, что нельзя вмешиваться в чужие отношения. Люди должны сами находить выходы из сложных ситуаций, конфликтов интересов и прочего. Если они не смогут самостоятельно решить проблему, то в будущем, не найдя в очередной раз примирительный элемент в лице кого-то из друзей или случайных знакомых, точно расстанутся на неприятной ноте. И даже зная это, Чонгук все равно ответил. Теперь некий Сокджин считает его идиотом, а Чимин так вообще конченным. Оно того определенно стоило. — Спасибо, — вместо тирады полной ненависти говорит Чимин. — Серьезно. Спасибо. Я уже неделю не знаю, что с ним делать. — Это был довольно необдуманный поступок, — нервно говорит Гук, почесывая затылок. — Я ведь ничего не знаю о ваших отношениях и не могу так просто в них влезать. Они оба молчат. Чонгук вдруг вспоминает, что у него в пакете есть еще немного джина, который они не допили в ресторане и взяли на вынос. — Может, допьем? — предлагает он, надеясь на спасительную силу алкоголя. Чимин раздумывает с минуту и соглашается робким кивком. Они усаживаются на диване, раздеваются и продолжают начатое застолье. Пак приносит пачку чипсов, припрятанную где-то в недрах кухни и два куска разогретой в микроволновке пиццы. Не особо богатый стол, но главное блюдо здесь джин, к которому Мин приносит два стакана и лед. Неловкость витает в воздухе. Гук чувствует, что Чимин напряжен: он почти не двигается, смотрит в одну точку, а когда подносит стакан к губам, руки его жутко трясутся. И зачем так нервничать? Надо что-нибудь сказать. Разрядить обстановку. Но джин Чонгуку подпортил способность трезво мыслить. Ему сложно выдумать что-то адекватное. В голову лезет всякая абсурдная ерунда. — Я гей, — не дожидаясь реплики от Чонгука, говорит Чимин. — Ну, знаешь, так бывает, когда парень любит других парней. — Да, — кивает Гук. Ситуация с каждой минутой становится все более неловкой, поэтому Чон все-таки решается помочь: — я, кстати, бисексуал. — Правда? — Мин оживает, искренне удивляясь признанию Чонгука. — Да, чего ты так удивился? — Если ты это говоришь, чтобы меня поддержать, то мне, конечно, приятно, но не стоит. — Не, я реально бисексуал. У меня даже была парочка парней, но вообще я больше по девушкам. — Ого, а у меня был только один… — Один? То есть это тот самый, который тебе названивает? Мин кивает. Теперь Чонгук чувствует себя пойманным в капкан. Говорят, что большое количество партнеров для мужчины повод для гордости. Это доказывает его качества обольстителя и полового гиганта. Но Гук не разделяет старомодного мнения. Ему бы хотелось найти того самого человека, с которым он бы счастливо прожил до самой смерти. Только вот эта романтичная мечта разбивается о рифы реальности слишком уж часто. Чон и верить перестал в то, что такое возможно: влюбиться однажды и любить до самого конца. Чувства подобны ярким вспышкам фейерверков, которые освещают жизнь человека на жалкое мгновение, оставаясь лишь красочным воспоминанием, которое с годами становится все более прекрасным и сказочным. Любовь — это мгновение. Чимин же с его Сокджином доказывают обратное. Любовь может длиться дольше, чем срок годности банки консервированного горошка. Просто Чонгук не умеет любить так, чтобы навсегда. И от этого он чувствует себя невообразимо жалким. Словно бы лишен какой-то неотъемлемой человеческой способности. — Мы познакомились еще в школе, — продолжает Чимин. — Он был старше меня, но мы быстро сдружились из-за схожих интересов. В школе я был… Бунтарем. — Бунтарем? — переспрашивает Гук, делая большой глоток джина. Чимин и бунтарство явно что-то не сочетаемое. И представить сложно… — Да. Я был довольно сложным подростком. Воровал у отца сигареты, пил со студентами из разных университетов, ходил в бары по подделанным документам и танцевал там, на столах, пока меня не выгоняли охранники. Я бунтовал против всего мира. Мне нравилось красить волосы и наносить яркий макияж. Мой гардероб состоял только из рваной и обтягивающей одежды, которая постоянно вызывала ажиотаж. Я был в гуще событий. Даже сам частенько становился событием. — По тебе не скажешь, что ты был настолько развязным. Чимин смеется, кивая. — Я бы тоже не поверил. Это было особое время. У подростков так бывает лишь однажды. Именно тогда я и повстречал Джина. Мин наливает себе еще джин в стакан и отламывает корочку пиццы, занося ее в рот. Жует медленно и о чем-то думает. Чонгук молчит, наблюдая, давая Паку время собраться с мыслями и решиться на откровение. Оно ему, конечно, вообще не надо. Но Чимину вроде бы хочется поговорить, открыться, побыть откровенным. А Гук для роли участливого слушателя достаточно пьян. — Он был не такой, как все, — наконец, продолжает Пак, откидываясь на спинку дивана. — Весь из себя правильный. У меня тогда были проблемы с учебой, и учитель назначил его принимать мои долги. Не подумай, я никогда не был дураком. Учеба мне всегда давалась легко. Но мне так не хотелось возвращаться домой, что я заваливал контрольную за контрольной, чтобы сидеть в школьной библиотеке и ничего не делать. — Не самый простой способ филонить, — подмечает Гук. — Согласен. Мне тогда хотелось насолить посильнее родителям. А что хуже, чем ребенок тупица? К тому же, в школе я мог спокойно сидеть до самого вечера, не боясь, что припрется мой отец с ремнем и потащит меня домой. — Твой отец… — Давай о Джине, — перебивает Мин, не давая Гуку закончить мысль. — Он тогда просек, что я специально туплю и предложил мне обмен: я хорошо делаю работы, а он меня кормит чем-нибудь вкусненьким. С этого все и началось. — Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, — усмехается Чонгук. — Верно! Именно во время совместных трапез мы поняли, что нас тянет друг к другу. До него я никогда не думал о любви. Вернее, думал, но несерьезно. Я чувствовал, что меня привлекают мужчины. Эта мысль меня пугала, поэтому я планировал прожить жизнь в одиночестве, но вышло все вот так… Чимин рассказывает дальше о прошлом с улыбкой. Джин сделал первый шаг ему навстречу: он признался в своих чувствах. Это было неловкое, длинное, местами странное и очень глупое признание, но Мин проникся его неподдельной искренностью и горячестью слов, и вскоре они стали встречаться. Все выходные они проводили вместе, шляясь по городу и разыскивая развлечения. Чимин таскал Джина по барам, где они напивались до поросячьего визга и шли трезветь в парки под луной в окружении деревьев и цветов. Там они засыпали прямо на скамейках. Пару раз их даже поймали полицейские. Из-за этого у них обоих начались проблемы в школе. Да и родители не были рады такому времяпрепровождению подростков. Но это их не остановило. Они продолжили встречаться. Джин же показал Чимину множество живописных и спокойных мест, где они отдыхали от утомительного темпа городской жизни, наблюдая за той со стороны, отдаваясь мечтаниям и шепоту ветра. Если подводить итог, то они были счастливы, влюблены и ничто не могло их разлучить. Проблемы начались потом, когда Джин окончил школу и поступил на факультет актерского мастерства. Его родители оказались против этой затеи. Очень против. Они были в ужасе от такого неразумного и дерзкого решения, которое Сокджин отказался менять. Они стали закатывать скандалы, выгоняли его из дома, затем требовали вернуться, унижали его и насмехались над его мечтами. Джин прошел все девять кругов ада, сражаясь за свою детскую мечту, стойко вынося многочисленные удары от любимых родителей. В итоге они смирились, а он был измучен, сильно похудел и впал в настоящую депрессию. Победа над родительской тиранией не принесла ему счастья. А Чимин не мог ему ничем помочь. Ему оставалось доучиться последний год. Он уже рисовал себе красочные картинки, как они будут с Джином жить вместе, что он избавит хена от затяжной войны с предками и подарит такую необходимую тихую гавань, где Сокджин сможет спокойно предаваться мечтам и фантазиям, совершенствуясь в актерском мастерстве. — После окончания школы я решил, что хочу жить открыто, — очень тихо говорит Мин, закрывая глаза. — Надо жить честно, думал я. И пошел признаваться родителям в том, что вряд ли им стоит ждать невесту. Чимин замолкает, доставая сигареты из кармана куртки и закуривая. Гук решает присоединиться, доставая свою пачку и зажигалку. — Ты был в армии? — вдруг спрашивает Пак, поворачиваясь к Чонгуку. — Да, — не без удивления отвечает Гук: они вроде бы о другом говорили. — Это были два самых унылых года в моей жизни. — А я вот не был, — говорит Мин, выдыхая сизый дым. — Спасибо дорогому папаше. Я не очень хорошо помню тот день. Знаю только, что рассказал отцу правду. Ему эта новость не понравилась. В горле Гука возникает плотный комок, а по спине проходится табун мурашек. Становится как-то не по себе от тона голоса Чимина. Он не сказал еще ничего, но Чон уже чувствует, что эта не та история, которую хочется рассказывать людям. — Он начал избивать меня в гостиной. Выбил мне два зуба и приложил головой пару раз о родные стены. Похоже, я не ожидал такого яростного нападения и упал на пол, затем пополз в прихожую, собираясь, скорее всего, бежать. Пока я полз, он бросал в меня разные вещи: кружки, сувенирные статуэтки, фрукты. Все, до чего мог достать. У двери я встал, открыл замок, потянул ручку двери на себя… Чимин умолкает, стряхивая пепел в пустую пачку из-под сигарет. — Я не помню, как это произошло, но очнулся я внизу лестницы весь в крови. Я попытался встать, и тогда отец настиг меня вновь. Стал бить ногами по спине, тянул за волосы и пытался затащить назад в квартиру. — Что… Что было дальше? — в ужасе спрашивает Гук. — Не помню. Но в квартире я-таки оказался. Помню, как лежал в своей комнате. Она кружилась, и меня тянуло блевать. Потом пришла мама и повезла меня в больницу. У меня было сотрясение мозга, два сломанных ребра и какая-то замысловатая травма позвоночника, из-за которой тот болит до сих пор. Из-за нее меня и не взяли в армию. Тишина. За окном раздается раскат грома, а небо пронзает молния, освещая то бледно-голубым цветом. Чонгук впадает в ступор, переваривая страшный рассказ. Чимин продолжает курить, жадно затягиваясь и выпуская облачка дыма под потолок. Гуку сложно представить, что такое можно сделать с собственным ребенком. Разве так вообще бывает? Вероятно, новость действительно не самая приятная. Но такое… — Твой отец… Он ведь понес наказание? Это ведь ужасно… — Нет, — твердо и сухо произносит Чимин и на губах его появляется жесткая улыбка. Так улыбаются неизбежному. С такой улыбкой встречают смерть. — Почему? Это же… — Я сам так решил, — перебивает Мин, туша сигарету. — В больнице, пока мы ждали приема, мама без конца повторяла, что если скажу, кто это сделал, то отец отречется от меня окончательно. Его ведь даже не посадят. Он просто обозлится еще сильнее. А если я промолчу, то они заплатят за мое обучение в университете и помогут мне купить квартиру. Она сказала: «Раны на твоем теле заживут через год, а то, что сделал со своим отцом, он не забудет никогда». — Какого черта?! — вспыхивает Чонгук, подогретый алкоголем. — Что ты с ним такого сделал?! Это он сделал с тобой! — Такова уж жизнь, — пожимает плечами Пак. — Они свою часть сделки выполнили, а я сказал, что меня избила какая-то банда незнакомых парней. От этого выиграли все. — Как же так… — Расслабься, — Чимин улыбается, похлопывая Гука по плечу. — Спина иногда болит, а зубы я новенькие вставил. Время лечит. Я тому пример. Хотя тогда после произошедшего я сильно сдал. Мне было постоянно страшно, тревожно и жутко одиноко. Сокджин тогда спас меня. Он был рядом. Ходил со мной по больницам и психологам. Он помог мне перевезти вещи в новую квартиру и, несмотря на запреты родителей, оставался со мной неделями. Тогда я понял, как же он любит меня. В жизни меня никто так не любил. Как же я был тогда счастлив. Пусть, скорее всего, этого и не понимал. История явно не нуждается в комментариях. Гук вообще не представляет, что тут можно говорить. Какие слова поддержки можно выдумать? В голове пустота. Люди поступают и вот так. Чимин, судя по всему, и не хочет обсуждать свой рассказ. Ему хотелось банально быть услышанным. Чон знает, что так бывает, когда выпьешь лишнего. Эмоций тогда становится много, а в тебе самом места чрезвычайно мало, вот они им несутся наружу, требуя иного сосуда, вместилища. — Как же вы тогда дошли до расставания? — машинально воспроизводит вопрос Гук, тем самым прикрывая жуткий рассказ тюлевой занавесочкой. — Со временем меняется все, — вздыхает Пак, расстегивая первые три пуговицы на рубашке. — Я и Джин в итоге очень изменились. Он хотел одного, а я стал хотеть совсем другого. Это породило уйму конфликтов и изничтожило последние нежные чувства между нами. Браслет — это последнее, что осталось между нами. — Так этот браслет подарил тебе он? — Да, это было еще в школе. Он купил его из-за красоты камня. Это морозный агат. Забавно, но только спустя годы я узнал, что дарить агаты возлюбленным считается дурным знаком. Кажется, примета на нас сработала. — Ты его очень бережешь, да? Чимин кивает. — А ведь зря. Он — символ наших отношений. Я должен его выбросить раз и навсегда. — Так выброси! Это не так уж сложно. — Нет, — немного погодя отвечает Мин слабым голосом. — Не знаю, как объяснить, но он, словно связующая нас нить. Я не могу взять и разорвать ее. Я до сих пор помню наш первый поцелуй, наш первый сеанс в кино, наш первый секс… Меня слишком многое связывает с Джином. Мне даже кажется, что никогда уже не встречу человека, который смог бы меня так полюбить. — А хочешь ли ты вообще этого? — задумчиво изрекает Чонгук, касаясь щеки Чимина ладонью. Тот вздрагивает, но руку не убирает. — Прежде чем получить свободу, надо ее захотеть. — Кажется, с тебя хватит джина, — примирительно говорит Мин, перехватывая ладонь Гука. — У тебя язык заплетается. — Да, — соглашается Гук, зевая. — Что-то я уже совсем… Нужно вызвать такси. — Оставайся, — предлагает Пак. — Уже поздно. Завтра поедешь домой. — Не потесню ли я тебя? — сонно спрашивает Гук, кладя голову на плечо Мину. Удобно. — Не смущу ли я тебя своим присутствием? — А разве должен? — Я гей, Чонгук, — напоминает Чимин. — А я бисексуал. Страшно? Мне вообще все равно. Не так важно кого, важно — как. Ну, конечно, не считая зверюшек и детей. — Забавный ты человек, Чонгук, — подавляя смешок, отвечает Мин. Гук хочет еще что-то сказать, но сон берет его в плен. Так он и засыпает. Прямо на плече Чимина.

***

Открывать кому-то душу совершенно бессмысленное мероприятие. Никому не нужны ни твои драмы, ни твои трагедии, ни твои ничтожные проблемы. Всем плевать. Чимин знает наверняка, что никому нет дела до того, как он живет. Он привык к тому, что сострадания и участия ему в этой жизни не получить. Разговоры с псевдо друзьями полны иронии и затаённой радости от чужого несчастья. Люди в своем большинстве двуличные лицемеры, которым доставляет удовольствие наличие у тебя проблем. Поэтому Чимин привык к тому, что у него все и всегда хорошо. Назло абсолютно всем. Паку необходимо, чтобы все знали, что он счастлив, удачлив, богат и красив. Ему нравится осознавать, что он является объектом зависти, а не сострадания. Он сильный, сформировавшийся и сам от души посмеется над чьим-то несчастьем. Мир невообразимо жесток. Ненавидь, презирай, лицемерь, обманывай, скрывай. Играй отведенную тебе роль. И никогда не забывай улыбаться. Чимин усвоил правила игры, сдал множество экзаменов и получил желаемый успех, который пусть и преувеличен в многочисленных сплетнях до фантастического. И все же почему-то иногда хочется быть откровенным. Почему-то тянет все-таки открыть душу кому-то и посмотреть, что будет. Хочется понять, что ты не одинок. Хочется ощутить, что в этом мире есть другие люди. Хочется поверить, что можно найти человека, который, когда тебе больно, нежно сожмет твою ладонь. Пак и сам осознает, какая все это ванильная чушь. Душеизлияния для него всегда заканчиваются одинаково. Его настигает стыд, тревога и ненависть к самому себе. Нельзя же быть таким наивным! На пороге тридцати лет пора выбросить все идиотские сказки, ванильные мечтания и засаленные идеалы. Надо жить в реальном мире. В том самом, откуда выход только один — в окно. Никому до тебя нет дела. Мир устроен вот так. Но Мину, похоже, очень нравится ощущать себя конченым идиотом, поэтому он в очередной раз зачем-то открывает свой поганый рот и в пьяной эйфории снабжает абсолютно незнакомого человека кусками вырванной истории собственной жизни. И для чего? Зачем? Почему именно он? Ответа нет. Зато есть стыд, прожигающий до самых костей. Как же это мерзко. Паку кажется, что он заставил Чонгука выстирать его грязное белье или же отыскать на свалке пропавшую вещицу. Он впихнул его в положение столь неприятное и отвратительное, что Мину хочется действительно выйти в окно. Вероятно, веселый Гук перескажет все услышанное на работе и начнется… Люди те еще ублюдки. Он не удержится. Чимину опять придется искать новое место, начинать новую жизнь. Впрочем, компания давно дышит на ладан. Невелика потеря. Но хотелось бы, чтобы решение уйти исходило именно от него, а не было вынужденной мерой избавления от навязчивых обсуждений. И ведь сам же знал, что не надо пить! Говорил себе: «Чимин, дома порефлексируешь». Но настроение было таким паршивым, Джин продолжал звонить, работа была неподъемной, от звонков уже дергался глаз. Вот он и сорвался. Вот он все и испортил. Джин бы верно сказал: «Тебе нравится портить свою жизнь, тебе нравится все усложнять». Хватит самобичеваний. Надо теперь как-то решать возникшую проблему. Чимин просыпается еще до восхода солнца и тут же обнаруживает гостя. Они вместе проспали всю ночь на одной кровати. Спина к спине. Мин даже слегка удивляется. Чонгук или был очень пьян, или был очень честен, говоря, что бисексуал, и не питает отвращения к геям. Выяснить это в любом случае не удастся, потому что больше общаться с Гуком Чимин не намерен. Пак быстро принимает прохладный душ, готовит себе кофе и перекусывает хлебцами. Взгляд его то и дело падает на часы. Он ждет, как хищник свою жертву. Чонгук должен поскорее проснуться. Они должны разобраться в возникшей ситуации. Пак уже знает, как они будут это делать. Миром правят деньги. Поэтому Чимин надеется купить молчание Чонгука звонкой монетой. Лишь бы только не попросил слишком много. На прошлой работе Пак по неудачному стечению обстоятельств раскрылся одному из сотрудников, который попросил за молчание сначала немного, потом еще, еще чуть-чуть, еще… У Чимина банально не оказалось столько денег, чтобы оплачивать свою тайну. Это сотруднику не понравилось. Возможно, ему показалось, что Мин прячет где-то у себя дома золотые слитки или же ему банально от чёрствости души захотелось над ним поиздеваться. Пак даже допускает, что в слепом порыве нанести рану, тот и не задумывался о возможных последствиях своих опрометчивых действий. А для Чимина все закончилось слухами, упреками и разговором с директором: «Вы хороший сотрудник, но вы же понимаете, что значит репутация компании?». В общем и целом, Пак никого не винит. Его за язык не тянули. Он просто размяк, опять был подавлен, вновь находился в состоянии войны с Джином. А Минхо показался прекрасным слушателем, добрым и отзывчивым человеком, который частенько приглашал его на обеды и не стеснялся рассказывать об изменах своей жене, которые грызли ему нутро, но продолжали им же совершаться. Чимин ушел сам. Подал заявление с тяжелым сердцем. Но больше находиться в коллективе, где все постоянно обсуждают за спиной и грубят в глаза, он не мог. Вот и ушел, найдя более тихую обитель, умиротворяющую гавань. И вот очередной вечер, который ставит под угрозу спокойную жизнь. «Ты ему ничего не был должен, но тебе было так одиноко, тоскливо и грустно, что ты потянулся к нему», — звучит в голове Чимина. Голос говорит той самой неизменной интонацией Джина, которая одновременно и обвиняет, и сочувствует, и насмехается. Из-за этого Пак даже не знает, как себя чувствовать. Одно очевидно — отрицать правду нет смысла. Он должен признаться хотя бы себе, что ему было страшно возвращаться в крепость одиночеств одному, чтобы в очередной раз напиться в одну рожу и заснуть под сопливый сериал. Ему хотелось человека. Он его получил. Чонгук просыпается к двенадцати. Откровенно говоря, Чимин умеет ждать. Но сейчас он задолбался. Пак успел уже придумать сотню вариаций диалогов с Гуком. Почти все они завершались плохо. Или ОЧЕНЬ плохо. От того Паку совершенно не хочется открывать рот. Он дает Гуку проснуться окончательно, ополоснуться в душе, налить себе чашечку кофе. Он дает им обоим время на то, чтобы прийти в себя. Однако Чимин уже чувствует, что ему его не хватит. Уж слишком глубоко он загнал себя в лабиринт тревог. Но нужно что-то делать. Желательно, пока Чонгук еще тут. Он сидит перед Чимином за столом и жует хлебец с плавленным сыром. — Я хотел бы поговорить о вчерашнем вечере, — решается Мин, сжимая ладони в кулаки и напрягаясь всем телом. — М? — Чонгук поднимает сонные глаза на Чимина, в которых едва-едва плещется признак интеллекта. — Я про то, что рассказал. О себе, — Пак говорит очень медленно и четко, словно ведет диалог с туго слышащим или умственно отсталым. — Я помню, — кивает Гук, разминая шею поворотами. Та издает противный щелчок. — Ты гей. — Правильно, — цедит Мин. Он все-таки надеялся, что память о вчерашнем вечере стерлась и больше не обременяет собой Чонгука. Может, помнит он и не все, но самое главное выцепил. Ничего не остается. — Я хочу, чтобы это осталось секретом. — Ага. — Я хочу, чтобы об этом никто не узнал, — напирает Чимин, подозревая, что Гук еще не совсем понимает происходящее. — Может, договоримся? — О чем? — удивляется Чон, откладывая хлебец в сторону. Он смотрит на Мина в упор. — Хорошо, скажу, как есть. Это должно остаться между нами. Если ты хочешь что-то за сохранение моей тайны, то сейчас самый подходящий момент, чтобы назвать цену. — Всё, понял, — щелкает пальцами Гук. — Ты хочешь заплатить мне за молчание. — Неверная формулировка. Я хочу договориться. С деньгами это сделать проще. — Странный ты, — пожимает плечами Чонгук, продолжая есть хлебец. — Но, если тебя это так тревожит, то я никому не скажу. — И? — Что «и»? — Чего хочешь за это? Чонгук закатывает глаза. — Ты в принципе не веришь в то, что бывают хорошие люди? Чимин удивляется такому меткому умозаключению. Даже немного меняется в лице, но лишь на мгновение. — Какие интересные выводы. С чего вообще родился такой вопрос? — Ты всегда пытаешься заплатить. За браслет, за молчание… И это не похоже на обыкновенную вежливость. — Долг платежом красен. — Не все люди, подавая руку, подсчитывают сколько нулей вобьют тебе в чек. — Это бессмысленный диалог, — резко произносит Чимин, не желая спорить об очевидных вещах. — Тогда закончим его. — Значит, ничего не возьмешь? — Можешь меня поцеловать, — хитро улыбается Гук. — Впрочем, это только спровоцирует у тебя очередной приступ паранойи. Ничего мне не надо, Чимин. Больше они не говорят. После кружки кофе Чонгук собирается и уходит, на прощание сказав: «Милые цветы». «Он меня пожалел?» — сокрушается после ухода Гука Пак. Джин продолжает отправлять сообщения, а Мин все так же их игнорирует, размышляя над тем, что сказал Чон. Этот парень… Не такой уж он недалекий и глупый, каким показался в первую встречу. Даже напротив. Он умен. Расколол Чимина сразу. Или же это было всего лишь смелое предположение, которое по чистой случайности оказалось верным? Мин старается отгородиться от мыслей о Чонгуке, но думает о нем все больше. Он довольно забавный парень. Даже необычный. Есть в нем что-то невероятно притягательное, располагающее к себе. Поэтому Чимин ему с такой легкостью открылся. Вероятно, это все обманка, которой он успешно пользуется для извлечения выгоды. Но почему тогда он прошел мимо нее сейчас? Неужели действительно проникся жалостью? От этого Чимину становится совсем тошно. Дожил до того, что незнакомый парень его жалеет. «Можешь поцеловать меня», — какое, однако, смелое и провокационное предложение родилось на устах Гука. Хорошо, что Чонгук сразу от него отказался, приправив все смехом. Потому что Мин вдруг, правда, задумался над тем, чтобы коснуться его нежных губ… На работе все привычно. Чон не пытается навязываться. Не лезет с разговорами и вообще едва замечает Мина. Пак рад такому раскладу. Проще представить, что они незнакомы, когда Чон проходит мимо, не одаривая улыбкой и какой-нибудь дружеской фразой. Впрочем, «здравствуйте» Чонгук из себя все-таки извергает, но это можно отнести к обыденной офисной вежливости. Пока вроде бы никто за спиной Чимина не смеется, каверзные вопросы не поступают, а босс все так же увлечен своей никотиновой зависимостью и сорванным еще в прошлом месяце контрактом. Даже удивительно, что Гук сохранил чужую тайну. Проходит неделя. За ней еще одна. Чонгук продолжает держать дистанцию. В уме Чимин себя поправляет. Он не продолжает что-то там держать. Он придерживается своего обыкновенного поведения. Они никогда не были особо близки. Он ведет себя так, как обычно. Только вот Мин почему-то ожидает от него чего-то другого. Ему по-прежнему невыносимо одиноко. Чимин сжимает челюсти покрепче и выдыхает. К черту. Он переживет. Впереди выходные. Он напьется дома и начнет делать очередной унылый отчет. Может, посмотрит фильм, который давно откладывал. Но лучше не стоит. Мин вспоминает, что откладывал его из-за Джина: тот тоже очень рвался его посмотреть. Лучше уж забыть о нем и заняться чем-то важным, нужным. Разобрать рубашки, постирать вещи, помыть пол… Но планы разлетаются в щепки, когда Пак выходит на парковку и обнаруживает у своего автомобиля Джина собственной персоной. На нем черные джинсы, свободный розовый свитшот и солнцезащитные очки. Он что-то увлеченно набирает в смартфоне. Кажется, совсем не обращая внимания на происходящее. Чимин решает, что это его шанс. Поэтому тихо двигается к авто, обходя мужчину стороной. Он открывает дверь, собирается сесть, как та резко закрывается, а его с силой к себе разворачивает Джин. — Мы вроде договаривались, что ты никогда сюда не явишься, — напоминает строго Чимин, сверля Сокджина взглядом. — Как минимум, пока у меня не закончится рабочий день. — Ты не отвечал на мои звонки и сообщения. У меня не было выбора. — Это называется игнорирование, — зло выплевывает Пак. — Угадай, на что оно намекает? Я тебе даже подскажу. Я не хочу с тобой говорить. — Мы это еще не обсудили, — спокойно произносит Джин, снимая очки. — Ты не можешь вот так взять и от меня закрыться. — Серьезно? — усмехается Мин. — Я это уже сделал. Только вот тебе все неймется. — Прекрати себя вести так будто тебе шестнадцать. Мы взрослые люди. Твои игры у меня в печенках сидят. — Ты сюда пришел из себя жертву строить? Джин, хватит уже. Поезжай домой. Я с тобой говорить не буду, — Чимин разворачивается и опять берется за ручку, но ладонь Джина сжимается на его запястье и отводит руку в сторону. — Ты не уедешь, пока мы не поговорим. — Нам не о чем говорить. — Это тебе так кажется. — Джин, мы расстались. Все. Конец. О чем еще говорить? — Как раз об этом. Мы должны все еще раз обсудить. Как взрослые люди, — последнюю фразу Джин подчеркивает голосом. — Что еще обсуждать? Ты решил жить, как натурал. Собираешься иметь десятерых детей, собаку породы колли и домик в Тэгу. А я парень. Я гей. Даже сменив пол десяток прелестных отпрысков с твоей улыбкой тебе не рожу. О чем еще можно тут говорить? — Ты как обычно, — качает головой Джин. — Вот поговорил бы со мной, и не было всего этого. Поехали к тебе. Там я все подробно тебе разжую. — Нет. — Почему? — Нет, — твердо повторяет Чимин, пытаясь вырвать руку. — Мы с тобой никуда не поедем. — Это я понял. Ты не ответил на поставленный вопрос. Ты же знаешь, как я не люблю повторять, — Джин сильнее сжимает запястье Пака, не давая ему сбежать. — Почему мы не можем поехать к тебе? «Потому что все закончится сексом из жалости и одиночества», — думает про себя Мин. Так было всегда. Они ссорились, потом встречались, диалог не приводил ни к чему, зато был секс, который дарил неземное наслаждение, а вспоминался с ненавистью к самому себе. Потому что разговоры для Джина это прелюдия к сексу. Причем они пустые, лишние и ничего не решающие. Они нужны только для того, чтобы усыпить бдительность Пака и развести его на очередную порцию нежности и любви. — Ты все еще носишь браслет, — мягко напоминает Джин. — Потому что я нужен тебе. Я считаю до трех, а затем ухожу. Будешь чахнуть в одиночку, Чимин. Сокджин начинает отсчет, а Мина накрывает паника. Как же легко им манипулировать. Как просто он попадает в расставленные сети и бьется в них полудохлой рыбешкой. — Почему ты отказываешься? — спрашивает ласково Джин, поднимая подбородок Чимина. — Я ведь знаю, чего ты хочешь. Выхода нет. — А почему ты продолжаешь к нему лезть? — раздается вдруг. Джин тут же отпускает руку Чимина и разворачивается к неожиданному гостю. Мин замирает в изумлении. Как тут оказался Чонгук? — Ты еще кто? — спрашивает хмуро Джин. — Парень Чимина, — представляется Гук, быстро сокращая расстояние между ними. Он встает между Джином и Мином, приобнимая последнего за плечи. — Кажется, мы уже говорили, да? — Парень? — Джин метает взгляд в Пака, но тот смотрит куда-то вбок, позволяя Чонгуку творить, что вздумается. — Ты думаешь, я в это поверю? — А мне все равно во что ты там веришь. К Чимину больше не лезь. Другого и не надо. — У нас с ним личный разговор. — Ему он не интересен. — Чимин может сам за себя говорить, разве не так? — Может. Только вот хочет ли? — Кто ты вооб… — Чон Чонгук, — перебивает Гук. — Парень Чимина, отличный работник и прекрасный повар. Я бы еще рад поболтать, да только не с тобой. Нам уже пора, верно, Чимин-и? Пак робко кивает, бросая быстрый взгляд на Джина, который обескуражен проигрышем в собственной игре. — Я говорил, что сегодня никак, — напоминает Чимин. — Береги себя. Прощай, хен. Чонгук и Чимин садятся в машину и уезжают, а Джин остается стоять на месте, как истукан, продолжая наблюдать за удаляющимся авто. — Пронесло, — выдыхает Пак, когда автомобиль выезжает на дорогу. — Ты меня спас. Спасибо. — Я по твоему лицу понял, что ты у него на крючке, — улыбается Чонгук. — Он тобой прямо мастерски манипулирует. Ты вроде взрослый, а ведешься, как пацан. — Я не просил тебя о помощи, — раздраженно отзывает Мин, которому не нравится насмешливый тон Чонгука. — Мог просто пройти мимо. — Не мог, — тут же отвечает Гук. — Почему? Не припомню, чтобы мы стали друзьями. Как ты вообще оказался на парковке? У тебя же нет машины. — Какой ты зануда, — закатывает глаза Чонгук, потягиваясь. — Я убивал время. Только и всего. Это случайность. Я не сталкер, и не пытаюсь навязаться. — Убивал время? — переспрашивает Мин, скептически изгибая бровь. — На парковке? — Ты пытаешься подловить меня на вранье или же искренне интересуешься, почему мне понадобилось убивать время? — Первое, — не раздумывая, отвечает Чимин. — Мог бы и подыграть, — щелкает языком Гук. — Все банально. У меня с соседом в последнее время все довольно напряженно… Мы с ним когда-то встречались, и сейчас он то ли соскучился сильно, то ли мне насолить пытается, таскает домой всяких парней и они… Ну, не пасьянс раскладывают, сам понимаешь. Тошно там сидеть и слышать, как они творят всякие непотребства. Не подумай, я не ханжа. Да и третьим слева быть не хочу. Просто как-то… Неудобно. — И что ты собираешься делать? — Гулять! Сегодня все-таки пятница. Пойду в клуб, наверное. Или в кино. Еще не решил. Довезешь меня до торгового центра «МОМО»? Чимин отвечает согласием. Ему все равно по дороге. К тому же он должен Чонгуку за помощь. На время в машине воцаряется напряженная тишина. Мин даже включает радио, чего никогда не делает (то ему мешает сосредоточиться), лишь бы разбавить гнетущую атмосферу. Гук тем временем глядит в окно и двигает правой ногой в такт музыке. Вот и поговорили. Мин барабанит по рулю пальцами и украдкой поглядывает на Чонгука. Прошло уже целых две недели. А он, похоже, так никому и не проболтался. Довольно честный парень, как оказалось. Чимину даже немного стыдно за то, что он приравнял его ко всем людям до него, которые обошлись с Мином и его тайнами не очень хорошо. Но Паку действительно слишком уж часто встречались не самые приятные люди. Такое легко не забывается. Он привык отовсюду ждать удара, подвоха, обмана. Ему сложно представить, что люди на его пути могут с пониманием отнестись к нему, его драмам и секретам. Из правил всегда бывают исключения. Возможно, Чонгук как раз такой случай. — Спасибо, — наконец, произносит Чимин. — За тот вечер. Спасибо, что выслушал меня и все сохранил в тайне. — Как иначе? Ведь это для тебя важно. — Немногие люди берегут чужое «важно». К тому же в таких пикантных вопросах. — Понимаю, — вздыхает Гук. — Кстати, а чем займешься ты? — Я? — удивляется Мин. — Да, ты. Совместными усилиями мы отшили Джина. Выдрали тебя прямо из когтистых лап огнедышащего дракона! — Все не настолько драматично, — поправляет Чимин, но не сдерживает улыбку. — Я думал напиться и всё. — Так слухи не врут? У тебя совсем нет друзей? — У меня есть друзья, но… Я бы не хотел с ними пить. Я могу проболтаться о Джине или еще как-то намекнуть на свои проблемы. — И что? — Ничего хорошего. — Разве друзья не нужны для того, чтобы открывать душу, горе и радость делить пополам? — Чонгук, мы с тобой не в мультфильме для шестилетних. Дружба в реальном мире — это вынужденное сосуществование с людьми, которые тебя или презирают, или тебе завидуют, или тебя ненавидят. — Ого, какой у тебя, однако, мрачный взгляд на жизнь. А любовь — это генетически определенный компонент брачного поведения, временное разрушение границ эго, являющееся стандартной человеческой реакцией на сочетание внутренних сексуальных импульсов и внешних сексуальных стимулов, который ведет к увеличению вероятности спаривания. Чимин отвлекается от дороги и поворачивается к Чонгуку, глядя на него чересчур уж изумлёнными глазами. — Что? — усмехается Гук. — Ты первый начал. — Забудь, — тихо бормочет Мин, возвращаясь к дороге. Уже совсем скоро должен показаться торговый центр. — Я бы мог составить тебе компанию, — говорит Чонгук, как только показывается массивное темно-синее здание. — Если хочешь, то бери меня с собой. Если нет, то останови машину. — Я не нуждаюсь в компании, — переходит в защиту Мин. — Я и в одиночестве прекрасно пью. — Заметь, я ничего не сказал. — Чего ты хочешь? — раздражается Пак. — Я тебя совсем не понимаю. — Люди иногда просто хотят общаться с другими людьми. — Почему ты хочешь общаться именно со мной? — Боже, ну, серьезно, перестань везде видеть подвох. Если это тебя так напрягает, то высади меня и забудь о том, что я сказал. Чимин размышляет очень напряженно, крепко держась за руль. Его с Чонгуком ничего не связывает. Да и он ему совершенно ничего не должен. Гук сам решил вмешаться. Они могут разойтись, как в море корабли и никогда уже больше не встречаться. Торговый центр встречает их надписью на баннере: «Memento mori». Буквы белые с черным контуром. Мерцают и горят. Влекут и врезаются в память. Это реклама какого-то ночного клуба где-то неподалеку. Чонгук лениво зевает и говорит, где лучше Мину остановиться. Небо стремительно темнеет. Грозовые тучи ширят свои владения, угрожающе нависая над городом. Душно. А на душе привычно тоскливо. Чимин уже видит полупустую бутылку виски на своем столе, кадры мелодрамы на плазменном телевизоре и трель дождя, перебивающую актерские потуги в драму. Один паршивый день растянулся вот уже на несколько лет. Конца и края не видно этому гнетущему чувству, которое так и толкает Мина к бутылке. — Сегодня будет дождь, — говорит задумчиво Гук, зевая. — Ночь обещает быть спокойной. Чимин размышляет, размышляет, размышляет. Логика в сражении с сердцем редко терпит поражение, но сегодня особенный день. Джин ушел, сгущаются тучи, а Чонгук сидит рядом, держась одной рукой за дверь. — Так что? — спрашивает он, лукаво улыбаясь. Мин соглашается, но только потому, что сегодня особенный день.

***

Общаться с Чимином все-таки интересно. Чонгук не планировал быть ему другом или жилеткой, но почему-то увлекся общением с ним. Сначала не хотелось. Мин делал вид, что ему никто не нужен, поэтому рядом с ним Гук чувствовал себя чересчур ущербно. Он был лишним. Создавалось впечатление, что Паку действительно лучше всего в одиночестве. Но, как оказалось, все это не более чем искусная защита. Способ отгородиться от людей. Вернее, от боли, что они могут принести. Мин отточил невероятно искусство избегания близких связей и оттого страдал. Конечно, признаваться в этом Чимин не собирался. Только Гуку не нужны пыльные признания, раскаяния и душеизлияния. Он и так видит, что Мину чертовски одиноко в его скорлупе. Шаг за шагом. Очень медленно и робко, но они стали по-настоящему сближаться. Поначалу Чонгук относился к этому, как к сложной, зубодробительной игре. Мин привык держать со всеми дистанцию, поэтому разговоры с ним превращались в морской бой: Гук задавал вопросы, на которые Пак отвечал коротко, холодно и очень размыто. Но если Чонгук попадал в нужную клетку, то тон Чимина менялся, как и его манера отвечать. Пака нужно было исследовать, изучать, прощупывать. Давненько Гук не искал ключей к людям, поэтому знакомство для него оказалось весьма увлекательным, навевающим на воспоминания: так он в детстве пытался подружиться с одноклассниками. Пьяный Чимин нравится Чонгуку сильней. Хотя бы потому, что Мин перестает строить из себя каменное изваяние. Да и говорит он проще, когда набирается джина. Однако даже пьяным порой от него можно услышать очень болезненное: «Я не хочу об этом говорить». И, к несчастью, более развратным под градусом он не становится. Гук соврет, если скажет, что на посиделках с Чимином никогда не думал о сексе с ним. Мин красивый, изящный, прекрасный. Он влечет к себе. Чего стоит его пронзительный взгляд, заставляющий все тело трепетать. Только вот все подкаты Чонгука проходят мимо Его Величества. Не потому, что Чимин такой скромный и зажатый, ему банально не интересна идея делить постель с Гуком. Чонгук решил, что Пак или целибат соблюдает, или верность Джину хранит. Обе причины показались ему нереально идиотскими, поэтому он задал вопрос Чимину прямо, предполагая, что тот или разозлится, или смутится, или банально проигнорирует. Но Мин и тут его удивил, ответив: «Тебе напомнить, к чему привели беспорядочные половые связи? Мне сперма в голову не ударяет. Я могу справиться с напряжением сексуального характера и в одиночку». Чонгук сдался. Мин его уделал. Впрочем, Гуку и дружбы с Паком вполне достаточно. У Чонгука много друзей, но Чимину удается выделяться на их фоне. Он серьезный, рассудительный, порой до отвращения занудный. Однако с тем он поразительно притягательный. Чону невдомек, что за магией пользуется Мин, но его общество ему крайне приятно. Ему нравится обмениваться с Паком сообщениями, зависать у него дома, распивая спиртное, ездить на его машине, споря о музыке. Если посудить откровенно, то у них не так уж много точек соприкосновения. Чимин — одиночка, развлекающий себя мелодрамами, старыми джазовыми альбомами, тяжелыми книжками по искусству и танцами по субботам. Чонгук — душа компании, ему нравится шум, коктейли с водкой, фильмы категории Б, гавайские рубашки, комиксы для взрослых и качалка рядом с домом. Противоположности притягиваются. Это с ними и произошло. Хотя споры с Мином по-прежнему подобны изощренным пыткам: мнение свое Пак защищает отважно, а на уступки идет очень неохотно. Чонгук и в самых смелых мечтах не мог представить, что будет писать поутру Чимину: «Жесть твой джин, голова болит так, словно ее жрут изнутри термиты». И самое приятное в этом, что Пак сразу же отвечает: «А я тебе говорил». Но, как заведено, в жизни человека не может быть все хорошо. Проблема возникла там, где уже давно была готова почва. Только Чонгук надеялся, что все же Тэхен умерит свои аппетиты, нарадуется отношениями с другими людьми и успокоится окончательно. Но Ким с ним в очередной раз категорически не согласен. — Почему тебе плевать?! — кричит Тэ, кидая в Гука свою толстовку. Началось. Как по расписанию. В последние дни Тэхен особенно озлоблен. О причине Чонгук может лишь догадываться. Возможно, Ким не в восторге от того, что на лице Гука из-за общения с Паком чаще сияет улыбка, чем унылое выражение ненависти ко всему сущему. — Тэхен, прекрати, — спокойно просит Чон. Чонгук старается изо всех сил сохранять спокойствие, но его раздражает сам факт присутствия Тэ в его комнате, который пришел только для того, чтобы покричать. Не говоря о том, что Ким порядочно пьян. А сегодня, между прочим, только среда. — Тебе реально все равно, с кем я встречаюсь? Вообще? — Тэхен, мы уже это обсуждали, — мрачнеет Гук. — Иди спать. Утром тебе будет за это стыдно. — Это тебе должно быть стыдно! Ты бездушный! Ненавижу тебя! По щекам Тэхена бегут слезы. Гуку становится не по себе. Он встает и делает шаг к другу, но Ким отшатывается и делает несколько шагов назад, содрогаясь от рыданий. Чонгуку его по-настоящему жаль. Он не хотел причинять ему боль. Поэтому и не хотел заводить с ним отношения. Но Тэхен был таким теплым, привлекательным, добрым, нежным… Гук понадеялся, что проклятие той женщины обойдет их союз с Тэ стороной. Но это была ошибка, за которую Чонгуку придется расплачиваться всю жизнь. — Терпеть тебя не могу, — цедит Ким, закрывая глаза руками. — Я ведь так тебя любил… Гук не может стоять и слушать все это. Сердце и так трещит по швам. В голове пульсирует боль. Ему надо уйти. Сбежать. Поэтому он хватает куртку, телефон и уходит. Даже не переодевается: на нем шорты, майка и шлепки. Самое то для осени. Тэхен его не останавливает. Чон слышит, как он ему кричит в спину: «И никогда не возвращайся!». Ясное дело, что это временное помешательство. Тэ перебрал с алкоголем. У него так частенько бывает, когда он зол. Пьяного Тэхена никто не любит, потому что он сразу лезет в конфликт, слишком уж эмоционирует, от того людям рядом с ним становится не по себе. Наутро ему всегда стыдно, он тут же начинает извиняться и клясться, что такого больше никогда не повторится. Но то и дело повторяется. Чонгук не должен его ни в чем винить. Он, правда, разбил Тэхену сердце. Однако корни обиды сложно вырвать из сердца. Ким клялся, что все в порядке, что парней он водит не чтобы заставить Гука ревновать, что он смирился и спокоен. И вот опять… Конечно, возможно это пьяные бредни, но не просто же так они родились. Начинается дождь. Чонгук стоит под козырьком подъезда и мучительно размышляет, куда ему идти. Многие из его приятелей живут с девушками, с парнями или просто с родственниками. Они явно будут не особо рады видеть Чонгука вечером в своих квартирах. Можно переночевать и в подъезде. Ким явно успокоится через часов пять. Тогда-то Гук и пойдет домой. Чон запихивает руки в карманы куртки и осознает, что ключи оставил в другой. Не самое лучшее открытие в такой ситуации. Гук стоит минут пятнадцать, размышляя, что же ему делать. В итоге он все-таки решает попытать удачу и поспрашивать у друзей помощи. Однако найти ее оказывается сложнее, чем он себе представлял. У одного жена беременна и не желает терпеть посторонних, второй живет в двухкомнатной квартире с родителями, которые категорически против позднего визитера, третий говорит, что вообще не дома, а у своего бойфренда. Все товарищи, живущие поблизости, к несчастью, не могут принять Чонгука на одну ночь. Зато соглашается один парень, с которым Гук играет в овервотч, однако живет он далековато, а ехать на автобусе или в метро в шортах и майке очень не хочется. Не говоря о том, что денег-то у него с собой нет. «Интересно, а что сейчас делает Чимин?» — спрашивает себя Чонгук и машинально набирает его номер. Идут монотонные гудки. Гук вдруг понимает, что творит что-то странное и неправильное. Зачем он звонит Паку? Они условились встречаться только на выходных. В остальные дни Мин полностью погружен в работу, очень раздражителен и способен лишь печатать ответы, не забывая при этом огрызаться. Чон тут же сбрасывает вызов. Ни к чему его злить просто так. Необходимо все-таки найти человека, живущего поблизости. Срочно. Пока дождь слегка утих. Но Чонгук не успевает отдаться поискам. Чимин перезванивает ему. — Да? — осторожно спрашивает Гук, прижимая телефон к уху. — Ты звонил? — с размаху спрашивает Пак. — Да, да, звонил. Прости. Знаю, что ты весь в работе. — И все-таки ты позвонил, — ехидно подмечает Мин. — Хотел поболтать? — Можно сказать и так. Чем занят? — Разбираю электронную почту. Ничего интересного, короче. А ты что делаешь? — Стою на улице в одних шортах и думаю, где в Сеуле такой удачный мост, под которым добрые бомжи меня накормят раменом и дадут одеяло, но при этом оставят мне почки и печень. — Кто-то хочет слишком многого. Это какой-то новый вид экстремального отдыха? Или ты проводишь социальный опрос? — Скорее ищу пристанище на один вечер. Тэхен меня выгнал. Вернее, я сам ушел. Но вернуться смогу только утром. Перспектива тусоваться на улице заманчива, но я бы предпочел место поуютней. — Ты мне предлагаешь в гугле поискать «сеульские мосты с добродушными бомжами»? — Ну, если у тебя правда не происходит ничего интересного… Чимин смеется. Звонко и очень непринужденно. Такого Чонгук добивается от него нечасто. Открыто смеяться Пак отказывается, говоря, что это портит ему имидж и располагает к нему собеседников, которые тут же начинают пользоваться этим самым расположением. Поэтому Мин старается свести к минимуму эмоциональные реакции. Приятно время от времени убедиться в том, что он не такой уж сухарь, каким хочет казаться. — У тебя случаем где-то поблизости нет знакомых? — осторожно интересуется Гук, стараясь не показаться навязчивым. — Я могу приготовить ужин, а еще здорово играю в покер. Не говоря о том, что могу спать хоть в чулане. — Отличные рекомендации. — Так ты поспрашиваешь? — с надеждой спрашивает Гук. — Где ты сейчас? Чонгук называет адрес с замиранием сердца. Было бы отлично, если Чимин свел его с человеком, живущим поблизости. — Я за тобой заеду, — уверенно говорит Пак. — Заедешь? — уж чересчур громко удивляется Чон. — Я что-то не слышу искренней благодарности в твоем голосе. — Ее перекрывает удивление. Ты за мной заедешь? А что потом? — Отвезу под «Фонтан Радуги». Может, бомжей там нет, зато какой вид. — А если серьезно? — Чонгук, я думал мои намерения максимально прозрачны. Или я должен разжевывать, зачем в восьмом часу сажусь за руль и в непогоду еду к тебе? — Вопрос снят. Смиренно ожидаю твоего визита. — Так-то лучше. Ты там в одних шортах? — Ну, на мне еще майка, ветровка и шлепки. Вид, конечно, не особо презентабельный, но ты же меня не сразу в офис повезешь. — Не подавал бы ты мне идеи. Я же и задуматься могу. Чимин приезжает за Чонгуком через пятнадцать минут. Залезая в машину, Гук покорно благодарит спасителя за оказанное милосердие, которое столь нечасто можно встретить в нынешние дни. — Это тебе, — говорит Мин, не глядя на Гука и протягивая ему черный пакет. В нем Чонгук обнаруживает мягкий полосатый плед в желто-красную полоску с трогательной бахромой. — Как предусмотрительно, — расплываясь в улыбке, говорит Гук. — Не испытываю удовольствия при прочтении некрологов, — пожимает плечами Мин. — По-твоему от холода я мог так околеть, что заработал бы двустороннюю пневмонию, и скоропостижно умер? — Если ты немедленно не прекратишь меня изводить провокационными вопросами, то я найду в какую реку скинуть твое тело. — А потом будешь слезы лить, читая мой некролог. — Если сам его не напишу. — Надеюсь, что хотя бы он будет смешным. Ситуация-то располагает. Выгнан из квартиры бывшим парнем за недостаточное проявление ревности, утоплен в реке за чрезмерное проявление любопытства. У меня полумер не бывает. — На твоем месте я бы молчал и подумывал, где искать новое жилье. — Резонно, — соглашается Гук. — Думаю, что скоро съеду. Тебе горничная не нужна? — Только об этом и мечтал, — фыркает Мин. — Мечты-то, оказывается, сбываются. Впрочем, неважно. Спасибо, что приехал. Я и не ожидал, что… То есть… Короче, я тебе очень благодарен. — Думал, что я тебя брошу? — Мин бросает на Гука быстрый взгляд. — Было бы, конечно, обидно, но не сенсационно. — Вот какого ты обо мне мнения, — хмыкает Чимин. — Не, ну, ты не так понял! Просто… Мне показалось, что ты не из тех, кто выбирает между работой и друзьями в пользу последних. — Значит, мы друзья? Чонгук задумывается. — А разве нет? Чимин молча крутит руль. — Поэтому я и приехал. Потому что мы друзья, — непривычно тихо говорит Мин. Автомобиль накрывает одеяло тишины. Чимин включает музыку, чтобы вновь перебить возникшую между ними неловкость. Гук ему за это особенно благодарен, потому что сердце в его груди бьется чересчур уж быстро, а к щекам приливает кровь. Ему нужно несколько минут, чтобы успокоиться, прийти в себя, осознать… Мин приехал за ним. Вроде бы так и должны поступать друзья: выручать из ситуаций, где уже и не надеешься найти спасения. Испытывать в таком случае благодарность и радость — абсолютно нормально. Только вот градус счастья Чонгука слишком велик. Это же не просто радость, а настоящая эйфория, от которой кружится голова. Гук смутно припоминает, когда чувствовал себя так. Это было давным-давно. Когда он впервые влюбился… — Я сегодня прямо принцесса, — усмехается Чонгук, поправляя волосы и закутываясь в мягкий плед. — А ты, стало быть, прекрасный принц. — Вполне возможно. Только вот не особо-то ты тянешь на прекрасную принцессу. — Ты меня просто в платье не видел. — К счастью. — Ну, неужели я тебе совсем не нравлюсь? Даже чуть-чуть? Чонгука не пугает молчание и даже не вводит в густое и липкое уныние. Он с минуту смотрит на непроницаемое лицо Чимина и отворачивается, сдаваясь. Собственно, глупо ожидать чего-то в ответ. Дохлый номер. Не работает. Через оборону Мина прорваться невозможно: ни уловками, ни искренностью. У него предохранитель на сердце, который только холодит чужие ладони, не поддается, стойко перенося все попытки его снять. То ли Джин изменил так Пака, то ли он всегда был таким замкнутым, оторванным и недосягаемым. В общем-то, все равно. Пускай живет в своей прочной скорлупе. Чонгуку-то что? Он в Мине не так сильно заинтересован, чтобы рвать на себе волосы, лить горькие слезы и ненавидеть мир за отказ. Всего лишь слегка колет обида. Расстраивает, что магия обаяния не сработала. Угнетает, что и дружеская связь не дает преимуществ. Глухо, как и всегда. — Может, чуть-чуть, — голос Чимина прорезает кокон нервных-угрюмых размышлений Чонгука. Тот аж вздрагивает, бросая на Мина осторожный взгляд. Тот отвечает на него быстро, тут же возвращаясь к дороге. Но Гук продолжает смотреть на красивое лицо и губы, тронутые очень легкой улыбкой. В Чонгуке что-то щелкает. Какой-то замысловатый механизм приходит в движение. Поначалу Гук не может понять, что в нем переменилось. Непонятный огонек озарил светом все его нутро. Эмоции вдруг накалились, а скрытые темным занавесом тайны стали утекать наружу. Чон не привык вспоминать о том, что произошло. Он предпочитает делать вид, что его прошлое ему вовсе не принадлежит. Проще представить, что это была чья-то чужая жизнь, чем вообразить, что ему когда-то пришлось пережить все это самому. Гук поклялся себе, что никому и никогда не расскажет о том, что случилось. Хотя бы потому, что такую историю вряд ли кто-то сумеет по достоинству оценить. Но… Чимин другой. Это очевидно. Пак открыл ему душу сразу. Пускай и было это сделано под влиянием алкоголя, он открылся ему настежь, позволив увидеть самые уродливые и страшные шрамы. После услышанного, Гук аккуратно опрашивал коллег по работе о Чимине. Ему было интересно: что эти люди, постоянно обсуждающие и осуждающие, знают о нем. Одни говорили, что Мин родился в безумно богатой семье, другие сетовали на связь родителей с боссом, третьи говорили о женитьбе его матери на ком-то из родственников босса и так далее. Историй таких было не счесть. Никто и подумать не мог, что Чимин на самом деле находится в камере одиночке, тоскует по людям и сокрушается по прошлому. Мин доверился ему. А теперь и Чонгуку хочется довериться. Идея кажется абсурдной, глупой, но от этого не перестает быть навязчивой. Почему-то ему кажется, что Чимин его поймет. С чего бы? Потому что Мин сказал, что он ему «чуть-чуть» нравится? Это слишком безрассудно. Тупо. Ни к чему. Делиться таким можно с психологом, психотерапевтом, собственным опечаленным отображением в запотевшем зеркале, но никак не с другим живым человеком. Был же уже опыт. Он точно об этом пожалеет! — Может, выпьем? — уже дома у Чимина, спрашивает Гук, нервно растирая ладони и кивком указывая на закупоренную бутылку виски на одной из книжных полок, которую Мин определенно купил для их выходных гуляний. — Завтра четверг, — хмурится Пак, напоминая. — Ты и так у меня порядочно времени своим визитом сожрал. Не наглей. — А я бы рассказал тебе нечто интересное. — Почему ты думаешь, что это будет для меня интересно? — Потому что, завладев этой информацией, мы сравняемся. Я буду знать, что ты гей, а ты будешь знать… Чонгук не договаривает, расплываясь в таинственной улыбке. — И почему ты решил мне это рассказать? — спустя несколько минут раздумий, спрашивает Мин. — Почему именно сейчас? — Потому что я хочу быть к тебе ближе. — Ближе? — Да, хочу открыться тебе, как ты мне. Быть откровенным, честным… Я давно никому об этом не рассказывал. Впрочем, если ты считаешь, что тебе это все не нужно, и я просто трачу твое время, то можешь продолжить работать, а я попью в одиночестве. Чонгук берет бутылку и шлепает на кухню, где находит стакан и наливает себе по самую кромку, чуть расплескивая на мраморную белую столешницу и утирая золотистые лужицы собственной майкой. Затем он заходит в гостиную, садится на диван и принимается пить. Чимин стоит около двери в свою комнату. На нем домашняя футболка лимонного цвета и обыкновенные черные джинсы. Он не двигается. Рассуждает. Гуку уже все равно, что он там решит. Потому что показались хребты боли, которые Чон успешно игнорировал долгие годы. Нужно их немедленно скрыть водами спокойствия и равнодушия. Он делает несколько больших глотков, чувствуя, как горечь разъедает горло, а величественные хребты дрожат, требуя свободы, но неумолимо вновь скрываются под водной толщей. — Надеюсь, это будет интересная история, — говорит Мин, усаживаясь рядом с Гуком и выхватывая у него стакан. Он делает большой глоток и расслабленно откидывается на спинку дивана, возвращая его гостю. — Так, что за история? Гук усмехается. Он в Чимине не ошибся. — Твой первый секс был с Джином? — сходу спрашивает он, заставляя Пака скривиться в лице. — Я думал, рассказ будет о тебе, а не обо мне. — Ладно, так и быть, специально для тебя перефразирую: Джин во всем у тебя был первым? — Я уже говорил, что «да». К чему эти вопросы? — Просто хотел убедиться, — пожимает плечами Гук. — Вообще дело в том, что у меня все было впервые тоже с одним человеком. — Если ты собираешься рассказать мне о том, что ты бисексуал, то у тебя очень плохо с памятью. Советую провериться. — Нет, моим первым партнером была женщина. — И что? — Она была моей учительницей музыки. — Погоди, что… — Мне было пятнадцать, а ей тридцать пять, когда мы встретились. Мне было шестнадцать, когда я впервые занялся сексом. Да, вместе с ней. Вопросы у Чимина кончаются. Он даже не тянется к виски. На лице застыло недоумение, которое еще чуть-чуть и превратится в гримасу отвращения. Гук такого и ожидал. — Я не рассказывал, но в школе я занимался музыкой. Пианино. Занимался не очень-то серьезно, но достаточно, чтобы привлечь внимание учительницы. Я тогда был совсем зеленый. Очень зажатый и скромный. Я и не целовался-то даже. Перед девчонками ощущал себя мусором, а рядом с парнями полным лузером. И тут она приметила меня… Это была любовь не с первого взгляда. Чонгук помнит отчетливо, что увидев ее впервые, он подумал, что для учительницы она довольно хороша: стройная, легкая, невысокая, изящная, с близко посаженными карими глазами и прической каре. Она носила блузки пастельных оттенков и юбки-карандаши, капроновые колготки и туфли на высоких каблуках. Красилась очень аккуратно, пытаясь сделать видимость отсутствия макияжа. Она говорила очень медленно, как-то удивительно ловко играясь интонациями. А еще она безумно красиво улыбалась, оголяя чуть желтоватые зубы. От нее пахло цветочными духами и немного табаком. У нее были длинные пальцы, которые то и дело касались одежды или лица Чонгука, заставляя все в нем дребезжать, как фарфор. Однако он не был в нее влюблен, пока она сама не стала оказывать ему знаки внимания, приглашая на приватные беседы, на которых без конца касалась его рук, предлагая ему массажи, разминала плечи, прижималась грудью к спине и задавала вопросы, которые не имела права произносить. Ты одинок? Ты девственник? Куда ты смотришь, говоря с девушками? Ты мастурбируешь? Ты в кого-нибудь влюблен? Чонгук и сам не понял, как ее спокойный голос овладел им полностью, как он сдался ее чарам и тащился за ней по пятам. Она околдовала его. Ночами он не мог спать, мечтая о встрече с ней. В школе он задыхался, не имея возможности прийти к ней в класс и просто глядеть на ее худые плечи и шею. В ее присутствии он терял все мысли и слова. Мог только жалко мямлить и кивать, упиваясь ее совершенством. Их встречи происходили далеко от школы. В кафе и отелях, где никто не знал, что она — учительница, а он — ученик. Они почти и не говорили даже, но Чонгук этого не замечал, потому что говорила она, обволакивая его своим голосом, делясь мыслями о музыке, еде, подругах, семье, планах на жизнь. Но чаще они занимались не разговорами, а познавали прелести плоти. Она научила его всему. Показала ему, как и чего хочет женщина. Раскрыла мир, который таился в женском теле, и позволила к нему прикоснуться не только руками и губами, но и самим сердцем. В общем, Чонгук был влюблен и окрылен. Он постоянно писал ей сообщения, учил для нее сложные произведения, откладывал с карманных денег на подарки для нее. Ему было неясно, что ожидает их в будущем, но и не тревожило его оно. Он был слишком счастлив, чтобы задумываться о конце блаженства, чтобы рассуждать. — Это… Я не знаю, что сказать, — признается Мин, закрывая рукой глаза. — Тебе было шестнадцать. И она совратила тебя? — Можно сказать и так. Впрочем, это меньшее из зол. Я сам хотел этих отношений. Теперь-то я знаю, что дурак. Но мне казалось, что я для нее особенный, что я ей по-настоящему нравлюсь. На самом деле мне это льстило. У меня было акне, я едва мог связать пару слов, был тощий и неприметный. Никто и не думал меня любить. А тут пришла она… Я был потрясен и восторжен. Такая взрослая, умная, красивая и в меня влюблена! Господи, я действительно был полным идиотом. — Я понимаю, — едва слышно произносит Чимин. Голос его чуть дрожит, выдавая волнение. — Однако я ошибся. Она не любила меня. Наши отношения продолжались почти два года, а потом она сказала мне, что уезжает в Англию со своим мужем. — Мужем? — изумляется Мин. — Да, она была замужем, но всегда мне говорила, что вышла за него не по любви, а из-за желания насолить родителям. Жаловалась, что он импотент и я — предел ее мечтаний. А я верил. Поэтому когда узнал, что она уезжает, стал молить ее остаться, просил уйти от мужа, говорил, что брошу школу и начну работать, чтобы нас содержать. В общем, я много тогда планов настроил. Планировщик из меня не очень. — И что дальше? — Мы встретились как-то вечером, и она сказала мне честно, что вообще-то никогда меня особо-то не любила. Сказала, что ей было очень скучно в браке, поэтому она и развлекалась. А когда я ей сказал, что люблю ее, она рассмеялась. «Что значит люблю?» — в ушах Чонгука до сих пор звучит ее насмешливый голос. Тогда был октябрь. Холодно. На ней было пальто по колено светло-серого цвета, клетчатый берет и полосатый шарф. На губах была темно-красная помада. Она долго смеялась. «Чонгук, ну нельзя же быть таким наивным!» — сказала она, разведя руки в стороны. Она объяснила ему, что и не думала, что он в нее влюбится. Разве с самого начала они не встречались только из-за секса? Разве он не пришел к ней из-за похоти и жажды женского тела? Все было не так. Он действительно в нее влюбился. В улыбку, в звонкий смех, в родинку под ключицей, в больные колени, в запах ночного крема на руках и лице, в хриплый голос поутру, в шрам на запястье в форме звездочки, в длинные пальцы, мирно лежащие на пианино… Он не мог представить себе жизни без нее. А она и не думала, что между ними происходит что-то особенное. — Это обидно, — кивает Мин. — Я понимаю, что значит всем существом любить человека, который… В общем, который любит тебя как-то иначе или не любит вовсе. — Если бы проблема была только в этом, — вздыхает Гук, залпом допивая виски. — В тот момент мир для меня разрушился. Не осталось ничего. Меня предали. Меня бросили. Меня растоптали. И я никак не мог собраться воедино. Все было настолько плохо, что я сделал кое-что очень глупое, безрассудное и опрометчивое… Но тогда мне было так больно. Я и не думал, что душевная боль может быть настолько сильной, такой пронизывающей и тягучей. Она началась где-то в груди и разошлась по всему телу. Не было конкретного центра и не было таблетки, которая могла бы снять эту боль. Я никак не мог успокоиться. Во мне словно разрасталась черная дыра и тогда… Чонгук прерывает рассказ и уходит на кухню за бутылкой виски. Он возвращается с ней и тут же пригубливает, а затем морщится. Он ставит бутылку на стол и протягивает Мину левую руку. Чимин не понимает этого жеста, разглядывает руку, не замечая ничего необычного. — Тут, — говорит Чон, указывая пальцами на выцветший белый рубец в почти три сантиметра. — Я не придумал ничего лучше, чем покончить к черту со своей жизнью. Не стоило так делать. Это была ошибка. Скороспелое решение, последствия которого Гук тогда не мог предвидеть. Да и если говорить откровенно: о которых он никогда и не задумывался. В нем бурлила, вскипала, вздымалась боль. Мир стал крохотным, а сам Чонгук стал его эпицентром, пульсирующим от непрекращающейся пытки. Ничто не могло даровать ему свободу и спасение. Поэтому он решил действовать самостоятельно. Синий канцелярский нож давно стоял в органайзере на рабочем столе Чонгука, не ведая, в чем ему придется поучаствовать. Это была пятница. Сложно сказать, сколько прошло дней с сокрушительного разрыва, который надавил на кнопку самоуничтожения, находящуюся у Гука на сердце. Чон помнит, что прогулял две физики и вернулся домой. Мама была у бабушки, о чем предупредила его еще утром, а отец вкалывал на заводе, как и в другие будние дни. Чон не оставил плаксивой записки, пафосной исповеди и даже короткого «Прощай». Все в мире потеряло смысл. Буквы были бессмысленными каракулями, а слова — пустотой. Мир умер. Теперь пришла очередь Чонгука. Он переоделся в белую футболку и домашние шорты, взял нож и отправился в ванную комнату. Ванна набиралась водой мучительно медленно, словно издеваясь. Чонгук кусал щеку изнутри и без конца выдвигал и убирал назад лезвие ножа. Мыслей не было. Только тупая, надоедливая боль, въевшаяся в само тело, режущая плоть с каждым вдохом. Наконец, воды было достаточно. Гук забрался в ванную прямо в одежде, отмечая, что вода, пожалуй, слишком горяча. Он сел, вытянул ноги. Напоследок ополоснул лицо и произнес мысленно какую-то своеобразную молитву без конкретного адресата, нужную только для достижения спокойствия и твердости. Затем он вытянул левую руку и положил на бортик ванной. Он сжал ладонь в кулак и стиснул зубы. Так он провел минуту или две. «Сейчас», — твердо сказал ему собственный безжизненный голос, и он рассек собственную кожу прямо на линии сгиба. Порез тут же налился кровью, и красная жидкость побежала струйками вниз, окрашивая воду. Боль была яркой, но в то же время желанной. Гук выдохнул и опустил руку под воду, чувствуя, как из него уходит напряжение и страх вместе с кровью и жизнью. Он закрыл глаза, отдаваясь неведомой доселе эйфории. Агония смерти явно не должна выглядеть так. «Этого недостаточно», — спустя минуту понял Чонгук. Мало крови выходит. Нужно больше. Не поперек надо резать. Вдоль. Вскрывать, освобождая вены и собственное тело от ослабшего духа. Нужно еще. Голова Гука немного кружилась. Мысли путались. Вдруг стало как-то слишком душно и жарко. Но Чон вернул руку на бортик, замазанный его пролитой кровью. Вновь сжал ладонь в кулак. Сейчас будет куда сложнее. Он должен вонзить нож и прорезать руку вдоль до самого локтя, до все еще извергающего кровь пореза на сгибе. Будет больно. Правая рука дрожит. В ладони больше нет былой твердости и уверенности. Гук закусывает губу, пытаясь заставить тело подчиниться, но то все больше размякает в горячей воде. «Я сделаю это!» — кричит запертый в голове Чонгука голос и правая ладонь поднимается ото сна, крепко сжимая канцелярский нож. Чон намечает начало взглядом и вонзает краешек лезвия прямо в запястье. Из глаз льются слезы, а во рту разливается металлический вкус железа и крови. «Сейчас», — командует Гук, собираясь с последними силами… — Чонгук, немедленно открой дверь! От удивления Чон судорожно разжал ладонь, и нож упал в воду. Рана на запястье тоже стала кровоточить. Он не мог поверить. Мамы быть дома не должно. Она сказала, что вернется завтра. Не мог же он целый день провести тут. — Чонгук, выходи! — сказал уже второй голос. Это был отец. Как они оказались дома? Почему так рано? Неужели это… В тот момент Чонгук поверил в Бога так, как не верил все семнадцать лет. Неужели некто сверху увидел его страдания, узрел его отчаяние и направил к нему на помощь родителей? Конечно, все оказалось не совсем так. Бабушка собралась в театр еще две недели назад, но не сказала об этом маме, потому что та по ее словам «никогда меня не слушает». Поэтому мама и вернулась раньше срока. Отец, как оказалось, еще позавчера говорил, что в пятницу у него будет заслуженный короткий день. Только вот Чонгук был слишком убит горем, чтобы его слушать и вникать в его речи. А ломиться в ванную комнату они стали не из-за плохих предчувствий. Все дело было в физике. У Гука и так по ней была хлипкая тройка, которая подвергалась угрозе снижения каждый урок. А тут прогул! Причем не первый. Зато первый, о котором узнали родители. Учительница рассказала им обо всех прогулах, которые совершил Чонгук за все годы обучения у нее. Родители, откровенно говоря, были в бешенстве. Но, если не думать обо всех этих нюансах, то спасло Гука божественное провидение. Когда он открыл дверь, то родители из негодования сразу же ударились в панику, позабыв о прогулах, физике и прочих мелочах. Они безустанно спрашивали: «Зачем?». Но Чонгук так и не смог ответить. — Порезы были не особо серьезные, поэтому в больницу они решили меня не везти, но к специалисту потащили. — И правильно, — срывающимся голосом говорит Чимин. Он и представить не мог, что Чонгук когда-то пытался с собой такое сотворить. — Такой секрет… Я даже не уверен, что он сравним с моим. — Не, секрет в другом! — усмехается Гук. — Впрочем, если люди узнают, что я самоубийца-неудачник, то я тоже особо рад не буду. Вишенка будет сейчас. Меня отправили к психологу и там кое-что произошло… Чонгук помнит, что стены в кабинете были нежно-зелеными. Психологом оказался довольно приятного вида мужчина сорока или пятидесяти лет, который показался Гуку надежным, а главное — понимающим. Чон не мог рассказывать о причине своего странного поступка родителям. У них бы появилось слишком много неудобных вопросов, на которые Гук бы точно не захотел отвечать. А психолог должен был его понять и ему помочь. После прошедших событий Чон понял, что, возможно, слишком уж был погружен в драму. Ему все еще больно и тяжко, но это же не смертельно. Он сможет с этим справиться. У него есть семья, школа, друзья… Все получится, разве не так? — Я сделал это из-за девушки, — затаив дыхание признался Гук. Формулировка ему не понравилась, но слова сложились именно так. Он сделал это не из-за нее, а из-за боли, что она ему оставила. Но эти тонкости можно будет объяснить потом. Он знает, что это глупо, но… — Как четырнадцатилетняя девчонка, — усмехнулся вдруг психолог, качая головой и что-то записывая в свой блокнот. — Здоровый, красивый парень. Мужчина! А из-за девчонки вены резать? Как ты семью-то будешь защищать? Представь, как рассмеется та девчонка! Им нужны мужчины, защитники, опоры. А что такое ты? Вероятно, психолог был так себе. Позже Чонгук прочтет о нем много разгневанных отзывов, но тогда ему было всего лишь семнадцать. И он и без того иногда чувствовал себя неполноценным, лишним, дефектным. Слова психолога попали прямиком в цель. Никогда в жизни ему не было так стыдно и от себя противно. Внутри него разгорался пожар, который он не мог унять. В тот момент Чонгук решил, что никогда больше не попадет в такое унизительное положение. Он никогда больше не позволит себе испытывать столь сильные эмоции, способные привести его в столь унизительные обстоятельства. Он будет смелым, крепким, непробиваемым. Он отделит себя от чувств. Он не будет любить. Он не будет страдать. Н. И. К. О. Г. Д. А. — Во мне что-то щелкнуло. Что-то переменилось. Словно в ту секунду после его слов во мне перегорела половина эмоций. Мне хотелось быть мужчиной. А еще мне хотелось, чтобы никогда не было так больно, чтобы не пришлось сидеть и слушать о себе нечто подобное. — Он мудила, а не специалист, — фыркает Чимин. — Где твои предки вообще его откопали? — Не знаю, — пожимает плечами Гук. — Да и неважно. Я сходил только на один прием. Важно то, что во мне изменилось. — И что изменилось? — Кажется, я сломал ту штуку в сердце, что отвечает за способность любить. — Не совсем понимаю… — С того дня я так ни разу и не смог влюбиться. Знаю, что это звучит очень тупо! Но… Я, правда, не могу. Я постоянно с кем-то встречаюсь, сплю, развлекаюсь, но когда мне начинает казаться, что что-то во мне пробуждается ото сна, то я тут же рву отношения. Я боюсь, что все повторится, что мне опять разобьют сердце, что я опять не справлюсь с болью и окажусь в кабинете со светло-зелеными стенами, перед человеком, который считает меня полным ничтожеством. — Чонгук… — Я хочу любить! Хочу отношений. Хочу быть в них счастливым, но… Во мне что-то не дает жить любви. Тот же Тэхен. Все у нас было хорошо, пока я не понял, что начинаю что-то чувствовать, привязываться, как-то особо сильно по нему скучать… Чимин, ты и представить не можешь, как я тогда испугался. Любить всем существом, чтобы потом меня опять… Нет, я так не могу. Не хочу. Я трус, вот что обо мне можно сказать. На глазах Чонгука выступают слезы. Он отворачивается, не желая показывать их Чимину. Тот и без того теперь осведомлен о его постыдных слабостях. Унизительно. Прошло уже столько лет, но Гуку все так же стыдно. И за свою наивность, и за тупое решение, и за откровенность. Как жаль, что нельзя взять и стереть память. Как жаль, что со всем этим грузом остается только жить. — Любовь всегда будет приносить боль, — очень тихо говорит Мин, касаясь плеча Гука и аккуратно поглаживая. — Доверяя кому-то всецело, мы сами вручаем ему нож. Любить, значит, рисковать. — Поэтому я и не хочу влюбляться! — Но, знаешь, наша жизнь так коротка. Еще вчера я целовался с Джином в барах, а сегодня мы чужие друг другу люди. Все меняется до неузнаваемости. Но, несмотря на всю ту боль, что пролегла между нами, я помню, как был счастлив, как ночами не мог заснуть, вспоминая наши любовные игры, как жаждал встречи, как томился… — Оно того стоило? — резко перебивает Гук. — Я скажу, что «нет» и совру. Если завтра я узнаю, что умираю от какой-нибудь неизлечимой хвори, то буду спокоен, потому что я любил, меня любили, я познал счастье, значит, я узнал, что значит жить. — Слабо верится, — кисло усмехается Чонгук. — Зачем вообще любить и страдать? Если можно этого не делать. Любовь окончится расставанием. Всем будет больно и грустно. Кому это нужно? — Логично. Да и вообще, зачем люди живут? Ведь как ты ни старайся, а в итоге все равно умрешь. Поэтому можно сразу завернуться в простыню и ползти на кладбище. Чонгук понимает, что хочет сказать Чимин, но внутри него все протестует. Там, внутри, ему все еще семнадцать и он все еще не пережил свою первую любовь. Все еще болит сердце от осознания, что его бросили. Все еще грудь тяготят старые обиды и несбыточные мечты. — Вот тебя оставил Джин. Неужели тебе не страшно, что ты вновь окажешься брошен? Неужели тебя это совсем не пугает? Прежде чем ответить, Чимин задумывается. Он долго молчит. Даже закуривает. Чонгук не двигается, утирая продолжающие литься слезы. Он слишком много выпил чертово виски. — Чонгук, вся человеческая жизнь — это неизведанная дорога боли, разочарований и потерь. И это даже не пессимизм. Все в этом мире пребывает в беспрерывном движении. Все рождается и стремится к смерти. Я знаю, что значит жить со страхом. Я понимаю, почему тебе страшно. И мне тоже страшно. Однако, погрязнув в страхе окончательно, можно потерять способность по-настоящему жить. Если бы я продолжил прятаться, идя на поводу своих страхов, то сейчас ты не сидел бы здесь со мной. Гук и так это знает, но почему-то от того, что Чимин говорит ему это, становится как-то легче. — Думаешь, я могу полюбить? — спрашивает Гук, разворачиваясь к Паку. — Почему нет? — Кажется, я разучился. Не верится, что могу к кому-то привязаться так, как в тот самый первый раз. — Не попробуешь — не узнаешь. Чонгук пристально смотрит на Чимина. Прямо пожирает его глазами. На языке вертится фраза, которую он давно уже хотел озвучить, но боялся. Алкоголь ломает предохранители и освобождает вечно скованное сердце. Теперь он может спросить: — А что если я попробую на тебе? — Я… По лицу Чимина видно, что он удивлен. Он едва не роняет сигарету из рук. Глаза начинают бегать, а из горла тянутся только бессмысленные гласные. Чон бы хотел «да», но и смущение, вкупе с дрожащим голосом — не такая уж плохая награда. — Ты все еще хранишь его браслет? — прямо спрашивает Гук, беря Чимина за левое запястье. — Нет, — тут же отвечает Мин. Чон кивает. Пускай. Они смотрят друг другу в глаза и молчат. Чонгук первым двигается, сокращая дистанцию, приближаясь к лицу Чимина максимально близко. Он чувствует запах его цитрусового одеколона и табака. Смесь отчего-то действует возбуждающе. Гук облизывает пересохшие губы. — Можешь меня оттолкнуть, если я ошибся, — говорит он почти шепотом, касаясь щеки Пака тыльной стороной ладони. — А если притяну? — спрашивает спокойно Мин и ластится, прижимаясь щекой к ладони. — Тогда надеюсь, что мы оба не ошиблись, делая это. Чонгук не выдерживает. Первый поцелуй быстрый, легкий. Одно касание, срывающее запреты, обнажающее истину. Внутри Гука происходит маленький взрыв, напоминающий давно минувшее. От этого становится слегка тревожно. Руки начинают дрожать. Гук подавляет легкий приступ паники, сосредотачиваясь на полных и жадных губах. Они вновь смотрят друг другу в глаза. — Я-то переживу, а ты? — вдруг спрашивает приглушенно Мин. — Ты меня сначала в себя влюби, а потом спрашивай. Чимин усмехается, а затем сам увлекает Гука в поцелуй, обнимая за шею так крепко, что Чону на мгновение кажется, что он не может дышать.

***

Чимин встречает Чонгука в домашней одежде. Шорты не вызывают у Гука никаких неприличных мыслей, а вот белая футболка с надписью на английском: «ТРАХНИ МЕНЯ БЕЗОПАСНО», — вызывают смешок и слегка смущенную улыбку. — Очень провокационно, — говорит Чон, продолжая на нее пялиться. Пак хмыкает. Прошло уже две недели с той странной ситуации. Чимин не уверен, что желает о ней говорить. Вообще произошедшее тем вечером до сих пор слишком уж сильно обременяет его разум. Ладно, Чонгук был пьян. Вот и поддался эмоциям. К тому же, судя по всему, он нуждался в утешении, поддержке, ответе. Ему можно простить. Но как простить самого себя? Мин уверен, он был абсолютно трезв. Да и история, несмотря на ее градус печали и страдания, принадлежала все-таки не ему. Сострадание — точно не конек Пака. Только вот почему-то все-таки она заставила Чимина потянуться к Чонгуку, заключив того в объятия. Они целовались весь вечер. Было немного петтинга и почти не было слов. Затем Гук отрубился прямо в гостиной, а наутро едва собрался на работу, запивая на ходу аспирин минералкой. Вот уже две недели они встречаются и… Чимин не уверен, как это стоит называть. Развлекаются? Сбрасывают напряжение? Утоляют любопытство? Чонгук приходит каждую пятницу и два дня они проводят вдвоем. В общем-то, мало что поменялось. Разве что теперь Гук чаще распускает руки, а Мин заключает, что целоваться с ним из-за разницы в росте почти так же неудобно, как и с Джином. И вот Чонгук явился вновь. А у Пака созрел вопрос. На самом деле его сочный плод еще в первый день упал ему в ладонь, но Чимин решил припрятать его на потом. Привычка ждать осталась неизменной. Но уже достаточно бессмысленного ожидания. Паку хочется конкретики. Хочется ответа на вопрос: «Что будет дальше?». — Знаешь, кто такой Артюр Рембо? Чимин начинает слишком издалека. От произнесенного вопроса ему самому становится чертовски неловко. Гук корчит непонятную мину и отрицательно качает головой. — Думаю, я куда менее образованный, чем ты думаешь. — Это французский поэт. Когда мне было семнадцать, то я его очень любил. Даже думал, что мы с ним похожи. «Несчастье стало моим божеством», — очень хочет процитировать Чимин, но сдерживается, потому что речь его не о Рембо. Да и вообще как-то слишком глубоко лирическое отступление. Его вопрос очень прост. Но внутри все сжимается от мысли, что придется дать голосу в голове иную плоть. Мин чувствует, что за спиной у него стоит Джин в своем любимом белом костюме и спрашивает бесстрастно: «А тебе обязательно все усложнять?». — О нем даже есть фильм с ДиКаприо «Полное затмение», — нервно говорит Пак, быстро оглядываясь, чтобы убедиться, что в квартире они одни. Джин с тех пор и не пытается с ним связаться. Но Чимин не готов с уверенностью сказать, что бывший любовник его окончательно позабыл. — Стой, это не тот фильм, где он целуется с мужчиной? — вдруг оживает Гук, садясь на диван. — Да, он. — Э, Рембо действительно это делал? — Да, с Полем Верленом его связывали именно такие отношения. Они были любовниками. Гук свистит и коварно улыбается. Взгляд его все так же прикован к футболке Чимина. — Я любил его так сильно, что он привел меня к Дэвиду Войнаровичу и его творчеству. Тому тоже он очень нравился. Он даже сделал с ним серию фотографий. Так вот, возвращаясь к футболке. Войнаровичу в жизни очень не повезло. Много времени он скитался по улицам и был проститутом. Случалось так, что его даже насиловали. Однако он оставался сильным и стойким. Он написал «ТРАХНИ МЕНЯ БЕЗОПАСНО» на своей футболке от руки. Это не просто фраза, взятая с потолка. Он был болен СПИДом. Собственно, от него и умер. «Что ты несешь?» — спрашивает самого себя Чимин. Но иначе разговор ему не построить. В голове куски фраз, не имеющие смысла. У речи нет остова, скелета. Нужно за что-то ухватиться, нащупать почву под ногами. Откровенно: нужно всего лишь честно и открыто поговорить. Но Мину стыдно за саму мысль, что он может говорить о таких грязных и неправильных вещах прямо, не скрываясь и не тая. Спина тут же начинает ныть. Так случается всякий раз, когда Пак задумывается о своей губительной привычке, о свойстве личности, которое должен всегда и ото всех скрывать. — Не вижу пока связи между вами, — спокойно говорит Гук, закуривая. — Он был геем, который вел весьма раскрепощенную жизнь и умер от СПИДа. Куда уж прозрачней? — голос Мина срывается, дребезжит. Чон не оставляет это без внимания. Взгляд больше направлен не на черные буквы, а в лицо Пака, тронутое румянцем и испариной. — Чимин, у тебя был всего один парень. Когда это ты начал вести раскрепощенную жизнь? Неужели об этой чудесной перемене я узнаю последним? — Вот поэтому и не начал! Потому что жить я люблю, а все земные удовольствия не стоят такой страшной цены. Он умер в тридцать семь, как и Рембо. Я хочу продержаться на Земле подольше. — Уверен, ты и меня переживешь, — усмехается Гук, а затем до него доходит: — Ты, получается, серьезно об этом переживаешь? «Ты тупица», — сокрушается Мин, оседая на диван, гневаясь не на Чона, а на самого себя. Ведь это такой простой разговор. Нужно всего лишь открыть рот и сказать: «Я переживаю о наших отношениях. Между нами правда что-то есть? Или ты просто развлекаешься? Могу ли я быть с тобой честным? Ты ведь проверяешься на ЗППП? У нас будет секс? Как далеко мы зайдем?». В этом нет ничего страшного. Но перед глазами Чимина постоянно возникает Джин и его: «Как же ты достал со своими тупорылыми вопросами!». — Глупый вышел диалог. Стоит его прекратить, — сдается Чимин. Он никогда не сможет поговорить с Чонгуком откровенно. Это выше его сил. — А футболка классная. Давай сделаем парные? Напишу на своей: «ОБЕЩАЮ ТРАХНУТЬ ТЕБЯ БЕЗОПАСНО». — Издеваешься? — хмурится Пак. — Почему сразу издеваюсь? Может, я о них ни черта не знаю. Но я знаю тебя. А еще хочу поддержать. И тебя, и безопасный секс. — Ты так заманиваешь парней в постель? — Нет, обычно я использую более прямолинейные способы. Сразу хватаю их за член. — Я тебе руку сломаю, если ты полезешь ко мне в трусы. — Как агрессивно! Твоя взяла. Дождусь, когда ты сам в мои трусы полезешь. — Ты слишком самоуверенный. — Я мечтатель. Мы не самоуверенные. Мы наивные. Чонгук умеет разряжать обстановку. Пара фраз и гнетущая тревога и страх отступают. Губ Мина касается слабая улыбка. Может, это все не так уж и важно. — О чем ты правда хотел поговорить? — спрашивает вдруг Гук. — Я не особо-то понимаю намеки, но вижу, что разговор для тебя важный. — Да, мои тупорылые вопросы вообще… — Не говори так, — перебивает Чон. — Не бывает тупых вопросов. К тому же мы же решили сблизиться, не так ли? А для этого нужно говорить. Если тебе сложно, то я с удовольствием послушаю еще о Рембо и Войнаровиче. — Почему? — только и может произнести Мин, слыша, как в груди сердце бьется в сумасшедшем ритме. — Потому что ты мне нравишься, — говорит весело Гук, одаривая Чимина совершенно изумительной и искренней улыбкой. Пак, конечно, сдерживается, но после таких слов ему очень-очень хочется обнять Чонгука и сказать: «Спасибо».

***

«Я готов попробовать с тобой встречаться, но только с одним условием: ты должен постараться забыть Джина», — таков был итог многочасового диалога с Чонгуком, в ходе которого они решали главный вопрос: «Куда их внезапно возникшая между ними симпатия приведёт?». Гук все еще страшится серьезных отношений. Он сказал прямо, что даже не уверен, что сможет отдаться их союзу целиком. Однако Чимин не против. Потому что ему хватает и того, что уже Чон ему дает. Мин и подумать не мог, что после Джина у него кто-то будет. Невероятно. Но он вновь вступил в эту бурную реку. Чимин долго думал о своих чувствах: о прошлых и нынешних. Сомнений нет. Сокджина он по-настоящему любил. А сейчас, похоже, все сильнее влюбляется в Чонгука. Самому Паку не совсем понятно, что именно его влечет в Гуке. Он довольно резкий, прямой, не такой утонченный, как Джин, совсем не умеет пить, постоянно несмешно шутит, иногда оказывается безумно надоедливым, он мало смыслит в поэзии, еще меньше в изобразительном искусстве. Однако он честный и добродушный. Он открытый и удивительно откровенный. Он может легко говорить о своих желаниях, ничего не смущаясь. А еще он умеет слушать и вести диалог. Как же это непривычно! Чимин за столько лет отношений с Джином и их немой войне привык к тому, что никогда не ясно, о чем тот думает, мечтает, чего хочет. Джин оставался для него загадкой. Чонгук же всегда дает к себе ключи. Не говоря о том, что Гук умеет прощать и перед ним не надо оправдываться. «Я не хочу заниматься сейчас анальным сексом», — очень прямо сказал Чимин. Джин бы точно ответил что-то колкое, обидное и унижающее. Чонгук же говорит: «Окей». Нет, значит, нет. Никакого давления и требований. Впервые Мин чувствует, что его голос имеет значение и вес. Теперь он не кажется себе марионеткой и исполнителем чужой воли. От этого так непривычно и странно. То и дело Чимин удивляется тому, как многое открывают такие отношения. Почему у них с Джином не было таких? Единственное, что Пака расстраивает ─ это его собственная холодность. Цельнометаллическая скорлупа, которая не хочет трескаться от одного желания Мина. Чонгук очень контактный, ласковый, приставучий. Он любит обниматься, целоваться, трогать. Ему нравится ощущать партнера всем телом. Чимин же привык к иной модели поведения. Джин называл все это «телячьими нежностями», которые присущи девкам и гламурным педикам, которыми они точно не являются. В юности Мин был бойким и сам нос воротил от объятий и ласк, но с возрастом тело и душа изголодались по нежности. «Чимин, ну ты и размазня», — с отвращением говорил Джин, когда Мин пытался сформулировать свои хотения, изложить их Его Величеству. Но это время прошло. Теперь он может получать ласки достаточно. Только вот не может. Тело деревенеет, а сердце пытается вырваться через горло наружу. Умом Мин понимает, что от объятий ничего плохого не будет. Он ведь так этого когда-то хотел! Но выходит все очень неуклюже, сухо, быстро. Чимин то и дело говорит: «Жарко. От тебя пахнет табаком. У тебя щетина колется». Все это сущая ерунда. Но, как это у Пака часто бывает, сердце и тело живут в разных плоскостях и желают совершенно разного. Он то и дело видит, как расстраивается Гук. Тень грусти мимолетно ложится на его лицо, и Мину в такие моменты хочется умереть. Потому что меньше всего ему хочется причинять боль именно Чонгуку. Проходит уже почти месяц с начала их отношений. Джин молчит. А Чимин все так же изумляется и пытается переучиться, настроиться на Чонгука и стать более открытым. Гук, как обычно, приходит в пятницу вечером с пиццей и вином. В прихожей он раздевается, а Чимин выжидает. Обычно он тут же целует Мина в губы, вместо приевшегося «привет», но сегодня этого не происходит. Почему? Внутри Пака разрастается беспокойство. Он что-то сделал не так? Он же может просто попросить? Или вообще самостоятельно поцеловать… — Что-то не так? — улыбаясь, спрашивает Чонгук. «Я хочу, чтобы ты меня поцеловал!» — гремит в Чимине, но наружу выходит только: «Я проголодался». Как же сложно быть честным! Они, как и всегда, устраиваются в гостиной. Включают телевизор, достают пиво из холодильника, начинают есть еще горячую пиццу. Гук привередничает. Морщится из-за оливок. Он их терпеть не может, но все равно берет пиццу с ними, потому что оливки очень любит Мин. Пак уже несколько раз говорил Чону, что вполне может есть и другие пиццы, но тот упертый: ведь хен сказал, что она ему больше всех нравится! Теперь вот сидит и ногтями вытаскивает ненавистные оливки, складируя их на салфетку. — Можешь съесть, — говорит он Чимину, указывая на жухлые и чуть сплющенные тельца. — Нет уж, воздержусь. Несмотря на мелкие неприятности и нюансы, Мину очень даже нравится проводить время с Чонгуком. Да и вообще с кем-то делить свой досуг. Он даже и не помнит, когда они в последний раз с Джином так вот сидели перед телевизором, болтали о ерунде и что-то ели. Сокджин всегда был занят. Постоянно работа, мама, отец, запланированный с кем-то выходной. Для Чимина оставались только короткие вечера, алкоголь, быстрый секс и бессодержательный разговор, повторяющийся каждый раз. С Чонгуком все совершенно по-другому. И Мину это нравится. Может, все дело в новизне и в будущем ему надоест пялиться в телик каждую встречу, но сейчас такой способ убивать время кажется ему довольно веселым и успокаивающим. Только фильмы они выбирают какие-то дурацкие. — Тупость какая-то, — морщится Чимин, когда начинаются титры. Очередная романтическая комедия с картонными героями, дешевыми декорациями и туалетным юмором. Мин и не хотел смотреть этот фильм, но Гук очень настоял. — Ты прав, — кивает Чонгук. — Я думал, что это будет весело, романтично и возбуждающе… — Чего? Что значит «возбуждающе»? — Ну, это и значит… Гук вдруг сжимает колено Чимина и заглядывает ему в глаза. Понятно. Мин не дурак. К тому же это не в первый раз. — Не хочешь немного пошалить? — лукаво улыбаясь, интересуется Гук, его рука тем временем медленно путешествует по бедру Пака. — Ты только за этим и приходишь? — хмурится Мин. Чонгук тут же убирает руку, начиная оправдываться. Все-таки они вроде как встречаются, поэтому, как ему кажется, они могут позволить себе время от времени заниматься сексом. Разве нет? Чимин и не думает спорить. Да и фраза слетела с губ как-то сама. Он не это имел в виду. Он отлично понимает Гука и даже разделяет его желание. Ему нравится, как Гук спрашивает его о сексе, как интересуется его желаниями, предпочтениями. Проблема в том, что Мину все еще ужасно стыдно обо всем этом говорить. С Джином все было просто. Они никогда не обсуждали секс. Он всегда был у них быстрым, неловким, резким, но вполне удовлетворяющим. Они никогда не говорили о своих желаниях, не пытались экспериментировать или же что-то исследовать. В какой-то момент Чимин пытался разговорить хена, выйти с ним на откровенный диалог, но кончился тот ссорой. «Как ты вообще можешь говорить о таких грязных вещах?» — огорошил его Сокджин. Мину не хочется признавать себя ханжой, однако секс у него всегда в первую очередь ассоциируется с грязью. Особенно это касается гомосексуальных половых актов. Так быть не должно. Чимин и сам понимает. Но просто взять и выбросить это из головы свои предрассудки не выходит. Тут уже Мину стыдно перед Чонгуком, который прикладывает все усилия, чтобы им обоим было хорошо, а он только и делает, что морозится да странные фразы выдает, заставляя Гука оправдываться. — Если ты не хочешь, так и скажи, — наконец, говорит Чонгук, вставая. Чимину кажется, что он сейчас уйдет. Хлопнет дверью, как Джин, и больше уже не вернется. Он такого позволить ему не может. Поэтому хватает за рукав кофты, бормоча: — Я не против… Выразился неправильно, не бери в голову. Чонгук смотрит Мину прямо в глаза. Ищет там правды, истины. Пак надеется, что ничего там Гук не найдет, поэтому глаз не отводит, хоть и очень хочется спрятаться, не дать возможности разглядеть слабые места. Быть уязвимым невыносимо. Мин к такому не привык. — Ты такой напряженный, — хмыкает Гук. — Словно тебе это вообще не нравится. — Я немного волнуюсь, — выдавливает из себя Пак, пытаясь улыбнуться. — Я ведь всегда прислушиваюсь к тебе. Никогда не делаю тебе больно или неприятно. Так почему ты относишься ко мне так? Будто я… Не знаю даже, как это назвать. — Я уже успокоился! Может, вернемся к тому, на чем остановились? Чонгук хочет открыть рот. Слова все разрушат. Волшебство исчезнет. От выяснений все становится только хуже. Чимин-то знает, поэтому не дает Гуку возможности высказаться, прижимаясь губами к его губам. Так делал Джин когда-то в прошлом, когда не хотел отвечать… Грудь сдавливает внезапная боль. Мин игнорирует ее, увлекая Чона в развязный поцелуй, заставляя забыть о диалоге и отдаться желанию тела. «Что ты творишь?» — изумляется внутренний голос Чимина. Паку нечего ответить. Он не хочет думать о том, что делает. Не хочет разбираться, зачем и почему. Все это неважно, глупо и бессмысленно. Просто надо отдаться течению, плыть по волнам, довериться им всецело. Не надо ничего менять. Чимин оказывается на диване, а Чонгук продолжает его целовать, поднимая вверх футболку и стягивая вниз домашние штаны. Мин не сопротивляется. На самом деле он этого и ждал. Он безумно завидует Гуку, который может легко говорить о своих желаниях и не стыдиться своей природы. Пак так не умеет. И представить не может, как такому можно научиться. Есть ли хоть маленький шанс, что когда-нибудь и он сможет честно говорить Чонгуку о том, чего хочет? Или вечно будет плыть по течению в слепой надежде, что его желания сбудутся? — Ты первый, — облизывая губы, полушепотом говорит Чонгук. Гук не дожидается реплики согласия. По раскрасневшемуся лицу Мину и так ясно, чего именно он желает. Чимин же рад, что может промолчать, тем самым не опозорившись какой-нибудь очередной глупой фразой, произнесенной в тисках удушающих эмоций. Чон целует его в шею нежно. Пальцами ласково очерчивает ребра, поглаживает плоский живот, спускается все ниже, оттягивая резинку трусов. Гук берет его член, пульсирующий от возбуждения, и медленно надрачивает, обнажая розовую головку. Приятно. Пожалуй, даже слишком. От этого неловко и душно. Мин закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Чонгук дорожкой поцелуев спускается все ниже. Пак чувствует, как мягкие губы касаются его груди, ребер, живота. Возбуждение окантовывает шелковой лентой. Чимин даже пытается как-то отстраниться от приступа удовольствия, вернуть себе прежнюю холодность, но горячие губы Чонгука не дают прийти в себя, плавя Мина своим жаром. Неужели секс всегда был таким? Пак не помнит, чтобы его тело так сгорало под чужими руками, а сердце пронизывал неведомый трепет. Или это все из-за того что с ним именно Чонгук? Гук ведет по члену языком очень медленно, мажет широко, оставляя дорожки влаги. Мин вздрагивает и двигает бедрами навстречу. Он не видит Чонгука, но уверен, что тот довольно улыбается. Руками он поглаживает бедра Чимина и чуть царапает короткими ногтями. Пак не чувствует боли. Только удовольствие, смазывающее страхи, волнения и все прочие эмоции, пытающиеся главенствовать над ним. Дразнить Чонгук больше не намерен: он еще немного скользит языком по вставшему органу и, наконец, берет его в рот. Мин издает громкий стон и тут же прикусывает нижнюю губу. В такие моменты Чимину очень хочется сделать Гуку комплимент. Например: «Ты очень здорово делаешь минет». Только ли уместно такое? Скажи он так Джину, тот бы попросил сполоснуть рот с мылом и больше никогда не говорить такие мерзости. Чонгук действительно умеет доставлять удовольствие. Должно быть, богатый опыт. Чимину количество партнеров Гука не особо важно, однако на его фоне он чувствует себя недостаточно развитым, отстающим, незрелым. Создается впечатление, что Чон знает о сексе абсолютно все. Он спокойно может говорить о нем, когда у Мина только перманентный стыд и стандартный набор знаний, о которых он даже говорить стесняется. Гук раскрепощенный, бесстыдный, свободный. Чимин восхищается им. Жить открыто, любить открыто… Где такому можно научиться? Гук сосет медленно, тщательно, вбирает член глубоко. «Ему не больно?» — задается вопросом Мин, хочет его озвучить, но тот превращается в тихий и хриплый стон. Пак впивается ногтями в обивку дивана. Во рту Чонгука тепло и влажно. В голову Чимина лезут воспоминания. «Хочешь в меня войти?» — прямо спросил Чон в прошлую их встречу, седлая бедра Пака. Тот так растерялся, что Гук решил, что оскорбил его своим предложением. На самом деле Мин был не против. Только вот ответ застрял где-то в горле. Ему бы хотелось попробовать с Чонгуком все. Нужно быстрее. Медленный ритм приелся, надоел. Надо быстрее, глубже. Можно ли попросить? Нужно только открыть рот и произнести заветные слова. Стыд просто так не вытравить. Мин не может. Как же намекнуть иначе? Чимин дрожащей рукой касается головы Гука и чуть нажимает. На губах застывает «быстрей». Благо, Чонгуку и не нужны слова: он понимает и так. Гук старается изо всех сил. Мин чувствует, как он упорствует, работает юрким языком и расслабляет горло, не сбавляя темп. В голову вновь лезут воспоминания. Пару недель назад Пак позволил ему зайти немного дальше. Мин явственно помнит, как упирался в диван коленями, а подбородком прижимался к подлокотнику. Он стоял в несколько унизительной позе, а Чонгук находился позади него. Одной рукой он надрачивал ему член, а второй… Густо смазанные пальцы толкались внутри Мина, задевая простату, заставляя то ли рычать, то ли скулить. А все началось с невинного вопроса: «Что тебе нравится в сексе?». И опять Чимин не знал, что ему ответить. Снизу? Сверху? Быстро? Медленно? Мало прелюдий? Много прелюдий? Оральный секс? Анальный? Петтинг? Игрушки? Эротический массаж? Впервые за многие годы Чимин задался вопросом: «Что ему нравится по-настоящему в сексе и чего он от него хочет?». Секс с Джином нужен был для коммуникации. Они не могли говорить. Слова были тяжелы, разговоры напряжены, сплетение тел решало все. Но Гук не такой. Он хочет говорить, хочет обсуждать. Сумеет ли Мин так же открыто обо всем этом говорить? Дыхание Чимина учащается. Он чувствует, что разрядка совсем близко. Внизу тянет, а из горла вырываются неприличные звуки, которые Мин не успевает глушить. Правой рукой он зарывается в волосы Чонгука. Они такие мягкие, приятные. Перед глазами проносятся яркие огни. Бедра сдавливает судорогой. Чимин прогибается в спине, хрипло произнося: — Я сейчас… Мин кончает прямо Гуку в рот. Чон выпускает член и утирает губы, на которых сверкает белесая жидкость. Ему не противно. Удивительно. — Теперь моя очередь? — игриво спрашивает Чонгук. Чимин кивает. Ему хочется сделать приятное Гуку. Наверное, стоит спросить его, чего он хочет. Пак собирает волю в кулак, открывает рот… Раздается звонок. Мина пронзает молния, словно выдергивает из приятного сна. Голова очищается от мыслей. Джин звонит. Как же долго он молчал! Чимин уже и забыл мелодию, которую поставил на его звонок. И как же он по нему скучал… Мин вскакивает с дивана на ватных ногах, находит на столе телефон и отвечает, не задумываясь. — Привет. Голос Джина звучит мягко, спокойно, так знакомо. Сердце Мина замирает. Как же приятно вновь слышать этот голос! — Занят? — спрашивает мирно Ким. Чимин хочет ответить «нет», но оборачивается и встречается взглядом с растерянным Чонгуком. Он совсем о нем забыл. Ужасно. Пак быстро прощается с Джином, обещая, что позже перезвонит. Он хочет узнать, как у Сокджина дела, все ли в порядке, не мучает ли его матушка. Они никогда не расставались на столь большой срок. Чимин по-настоящему переживает о хене. Тот вроде взрослый, все знает и умеет, но частенько попадает в ситуации, ввергающие его в пучину апатии. Вероятно, он прекрасно справится со всеми проблемами сам. Но Мину все-таки хочется быть уверенным. — Нас прервали, — виновато говорит Мин, убирая телефон. Как он мог совсем позабыть о Чонгуке? Это было довольно некрасиво. — Так не пойдет, — грубо говорит Чонгук и резко встает, направляясь на выход. — Стой, да постой же, — Пак устремляется за ним. Они сталкиваются в прихожей. Гук разворачивается к нему и прожигает его гневным взглядом. Чимин не привык видеть Чонгука настолько злым. — Почему ты с ним общаешься? — капризно спрашивает Чон. — Мы не общались, — объясняется Мин. — Но я бы хотел с ним поговорить. Все-таки долго дружили и были любовниками… — Правда? А мне кажется, что ты решил устроить вам передышку. — Что? — не понимает Мин. — Именно то! — гневается Гук, повышая голос. — Развлекаешься со мной, скрашиваешь свое одиночество и готовишься к возвращению в объятия Джина. Ведь я же сказал, что мне сложно влюбиться, а, значит, меня и использовать можно. — Совсем чокнулся? Ничего подобного! Я не использовал тебя. Просто… — Да, все просто! — перебивает Чон. — Я дурак. А ты молодец. Поняли уже. — Чонгук, прекрати перегибать. Если мы будем общаться, это не значит, что мы будем вместе. — Ты сказал, что выкинул браслет. Но это ведь не так, да? — идет в атаку Гук. Чимин столбенеет. Откуда он узнал? Пак уверен, что спрятал чарующий браслет хорошо. Он там, в подарочной коробке, спрятан в лоне шкафа. Чонгук не должен был об этом узнать. Как? — Чонгук… — Я знал, но мне было все равно. А сейчас нет. Потому что я чувствую, что играю роль замены, жилетки, плюшевого медведя. Раньше меня это не беспокоило, но сейчас… Это совсем не так. Чимин качает головой. Все не так. Он не… — Неважно, — на выдохе произносит Гук и разворачивается. «Останови его, — молит себя Мин. — Сейчас же» Но Чимин продолжает стоять, не двигаясь, как тогда Джин на автомобильной стоянке. Потому что, возможно, Чонгук прав.

***

С рокового разговора минует неделя. Чонгук все так же молчит. В офисе они почти не пересекаются, а если и сталкиваются, то тот одаривает Чимина лишь сухим официальным приветствием, даже не поднимая на него печальных темно-карих глаз. Пару раз Пак направляется к нему со всей решительностью, чтобы предложить поговорить, но затухает на втором шаге. Как-то это не к месту. Джин ненавидел разговоры по душам. Он избегал их уверенно, настойчиво и очень красиво. Чимин и сам не заметил, как перенял у него эту привычку. С одной стороны он чувствует, что должен откровенно поговорить с Гуком наедине. А с другой не хватает уверенности, смелости и такта. «Не будет ли бессмысленным все, что я скажу?» — спрашивает самого себя Чимин, мысленно вырисовывая их диалог. В воображении Чонгук холоден, неприступен, краток и меток. Пак же ему полная противоположность. Слова у него вылетают резво, но не имеют смысла, цепочки мыслей не сходятся, а многословие и эмоциональность утомляют. В фантазии он странный, непонятный и абсолютно не внушающий доверия. Почему говорить с людьми так тяжело? Дома Чимин не может оторваться от смартфона. В душе все еще теплится огоньком надежда, что Чонгук сам позвонит или напишет. Все еще очень хочется, чтобы наметившийся конфликт разрешился как-нибудь сам. Пак злится на самого себя. Годами он винил Джина в отказе от действий, жаловался, что тот предпочитает наблюдать за ситуацией со стороны, бросая монетку, уповая на спасительный аверс или реверс. Джин ждал, когда проблемная ситуация истончится настолько, чтобы на нее можно было и не обращать внимания. Чимин злился. Требовал решения. А что в итоге? Так же послушно наблюдал за тем, как их отношения обрастают недомолвками, ссорами, секретами и губительными претензиями, которые в своем большинстве так и остались невысказанными. Раньше Мин часто думал, где же располагается та жирная точка на карте их отношений, которая стала началом конца. Теперь-то он знает, что нет такой точки. И никогда не было. Отношения рушатся не в одночасье. Они медленно истлевают под мелкими проблемами, которые меняют их форму, а затем и разрушают их. У них с Джином все давно пошло не так. В тот самый момент, когда им обоим стало выгодней молчать и ждать, когда вселенная, Бог или удача придут им на помощь. Они сами разрушили то, что имели. Потому что банально не хотели думать, как решать возникшие проблемы. Неожиданно для себя Чимин даже вспоминает, когда начал относиться к отношениям с Джином иначе. Это было после длительной разлуки, когда они встретились в кафе. Хен рассказывал о работе в модельном агентстве, о первых шагах в сфере кино, жаловался на родителей и глупых товарищей. Чимин глотал его слова со страшной жадностью. Он безумно по нему соскучился. Он ждал этой встречи. Ждал этого момента. — А это моя девушка, — сказал Джин, протягивая Паку смартфон, на дисплее которого красовалась красивая девушка в нежно-лиловом платье. — Это для родителей. Не воспринимай всерьез. Тогда Чимин улыбнулся и промолчал. Потому что был слишком счастлив и воодушевлен встречей. Но на сердце появилась брешь. Уже тогда он чувствовал, что их отношения начинают заходить в тупик, из которого они никогда не найдут выхода. И что же сделал тогда Чимин? Ничего. «Он любит меня», — самоуверенно подумал он, отгоняя тоскливые мысли. А раз любит, то неважно, кого придется играть перед другими людьми. Они могут быть счастливы в тишине, в тайне, в тени. Они могут быть связаны узами, о которых знают только они. Разве это не счастье? Разве это не предел мечтаний? Чимин говорил «да». А всякий раз слыша, как другие рассказывают о своих партнерах с любовью, его сердце трещало от тоски. Потому что для всех и каждого ради Джина ему надо было быть одному. «Мы можем поговорить?» — не Чонгук, а Сокджин. Когда Джин прервал их посиделки с Гуком, то Пак действительно очень хотел с ним поговорить. Но как только Чон ушел, желание тут же испарилось. На сердце появилась рана, которую Чимин и не ожидал получить. Больно признавать. Не хочется верить. Но Мин, похоже, и правда, пользовался Чонгуком для того, чтобы позабыть Сокджина. Ему хотелось найти человека. Неважно было, кто им станет. Хотелось, чтобы тишина перестала мучить тело. И он нашел его. Человека, который смог разогнать тучи и одиночество. Только вот вопрос: стал ли Гук для него чем-то большим? В тот момент Чимин не смог сказать твердо «да». Может, это действительно так? От этого еще сильнее ноет рана. Он знал, что Чонгук боится привязанностей, и так отвратительно поступил с ним. Он мог его оттолкнуть, остаться с ним друзьями… А теперь он потеряет его навсегда. Голубой браслет больше не утешает, как и сообщения от Джина. Чимин приезжает к Сокджину домой. Маленькая квартира на двадцатом этаже совсем не изменилась с их последней встречи. Все такие же виниловые обои, дорогая мебель, картины по стенам и искусственные цветы. Джин ведет себя непривычно серьезно и не бросается тут же в объятия к Мину. В том телефонном разговоре неделю назад Сокджин пообещал, что у них будет полноценный, решающий диалог. Они расставят все точки по местам. Они все решат. Как же Чимин долго ждал этих слов… — Ты, как всегда, прекрасен, — говорит Сокджин, улыбаясь. — Мы будем говорить? Или я могу уже сейчас идти? Джин хмурится, вздыхает, а затем кивает. Они будут говорить. — Давай откровенно, — говорит Ким, приглашая Мина сесть напротив него в кресло. Пак слушается. — Я собираюсь жениться на одной девушке в следующем месяце. У нас будет семья и ребенок. Мин столбенеет. Это какая-то шутка? Чимину кажется, что у него начались слуховые галлюцинации. Так не может быть. Он сейчас говорит серьезно? По-настоящему? Вот это он хотел ему сказать? Голова идет кругом. Чимину становится сложно думать. — Мы можем продолжить встречаться с тобой, — продолжает Джин, открывая бутылку с виски и наливая себе немного в стакан янтарной жидкости. — Встречи будут редки. А еще нужно быть очень осторожными, чтобы никто не узнал. Понимаешь? Он серьезно. Чимину сложно в это поверить, но вот о чем хотел поговорить Сокджин. Как Пак и думал, Ким ни за что не откажется от своей затеи. Они расстались именно поэтому. Сокджин сказал, что ему нужна женщина и ребенок. Иначе его родители будут расстроены, убиты горем, они никогда не простят его. Для Джина нет ничего важней родителей. Все остальное — вторично. В том числе и Чимин. Они говорили об этом сотню, тысячу раз. Мин предлагал множество вариантов, даже эмиграцию. Сокджин всегда отказывался, потому что у него был план. И вот он — его грандиозный план. Жить на два фронта. Тогда Джин еще не так твердо был уверен в своем решении, а сейчас, похоже, он все окончательно решил. — Это безумие, — не находя других слов, шепчет Мин. — Ты даже не подумал. — О чем думать? Это чистое безумие… — Чимин, успокойся. Мин поверить не может, что Джин действительно готов решиться на это. Пак не может вообразить себе такую жизнь на два дома. Ему противна мысль, что он будет отбирать отца и мужа у какой-то женщины. Он не сможет так жить. Кто вообще на такое согласится? — Тебе точно плевать на меня и мои чувства. Как ты можешь мне такое предлагать? — Именно тебе на меня плевать! — вдруг кричит Джин и сбрасывает стакан с виски со стола, тот падает на пол и разлетается на мелкие осколки. Джин вскакивает, начиная ходить из стороны в сторону. — На мою карьеру, статус и будущее! Знаешь, Чимин, педикам живется в этой стране не особо весело. И если тебе нравится эта поганая жизнь с вечным осуждением, то и живи ею. Какого черта я должен приносить в жертву все свои амбиции? — Я и не прошу тебя ничем жертвовать, — сдержанно цедит Пак, которому вдруг стало очень страшно. — Я от тебя ничего и не требую. Мне уже ничего не надо… — Да ладно! — кричит Джин, наконец, Мин понимает, что он довольно пьян. — Тебе постоянно что-то нужно! Вечно эти разговоры, разборки, выяснения отношений. Ни дня спокойствия! Знаешь, когда мы расстались, то я даже вздохнул с облегчением! Наконец, никто не пытался мне ебать мозги! Вот до чего ты меня довел! Чимин сдерживается из последних сил. Вот уж этого он от Джина не ожидал услышать. Они ведь так друг друга любили… Сокджин помогал клеить ему компрессы на больную спину после того инцидента с папашей, он помогал собирать вещи и стоял между Мином и его отцом, говоря вместо него, позволяя Паку просто стоять рядом и смотреть себе под ноги. Он помог купить ему машину, и он учил его водить. Он утешал его ночами, когда болела спина или снились кошмары о том ужасном вечере. Он встречал его с работы. Они вместе готовили ужин. Джин зачитывал ему свои роли, а Чимин показывал наброски своей первой книги. Они были такими счастливыми… Воспоминания вспыхивают яркими огнями. Было столько всего. И вот, что от них осталось. Чимин вдруг понимает, что очень хочет оказаться у себя дома на диване и чтобы рядом сидел Чонгук. Он хочет говорить с ним, чувствовать его присутствие, рассказывать ему о себе и слушать о нем. Ему хочется туда, где спокойно, где можно говорить и быть тем, кто он есть. — Это конец, — тяжело произносит Мин, быстрым жестом смахивая выступившие на глазах слезы. — Посмотри, что стало с нашими отношениями и с нами. Это ненормально. — Это происходит, потому что ты обожаешь все усложнять, — Джин смягчает тон. Больше не кричит. — Чем тебя не устраивает мой вариант? Тем, что у меня будет жена? Заведи себе тоже женщину. Будто я запрещаю! Мы бы могли даже дружить семьями. Наши дети могли бы быть друзьями. — Я не верю, что ты серьезно предлагаешь мне такую жизнь. — А что в ней плохого? Твои родители будут счастливы, что ты якобы излечился от своих больных закидонов. У тебя будет семья. Ужин каждый день, чистое белье и дети. — Какое милое определение семьи. Я думал, что семья — это особое отношение друг к другу, забота, поддержка… — Семья — это мужчина и женщина, — отрезает сурово Джин. — Иначе быть не может. — Раз вы с ней будете семьей, то кем будем ты и я? — Любовниками? Родственными душами? Возлюбленными? Выбери, что больше нравится. Это форменное сумасшествие. Чимин все еще не верит, что Сокджин действительно предлагает ему такую жизнь. — Не представляю, как ты можешь так спокойно об этом говорить. Это ведь обман. Жить двойной жизнью это… — А я всегда живу так, Чимин. Мне всегда приходится играть несколько ролей. Это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Чимин, ты привыкнешь. Мы будем счастливы. Будем встречаться в выходные дни, проводить время вместе. Я познакомлю тебя с Ену, и вы точно станете друзьями. Понимаю, что для тебя это немного дико, но так кажется только на первый взгляд. Джин подходит к Чимину, садится на колени и сжимает его холодную ладонь, на которую все еще надет заветный голубой браслет. Вероятно, мысленно Ким взывает к его могуществу. Мин молчит. Он пытается разобраться в себе. Найти в ворохе эмоций ту самую. Чимин пришел сюда только с одной целью: узнать, любит ли он Сокджина все еще? Ответ был очевиден. Еще тогда. То, что любит Мин, давно уже перестало быть Джином. Он любит память, любит прошедшую нежность, любит юность, любит то, чего уже нет. — Нет, — твердо говорит Чимин, вырывая руку и поднимаясь рывком. — Чимин, — Джин встает на ноги и не сводит с Пака глаз. — Нет, не хочу. — Почему? Что не так? — Все не так. И всегда было. Я… Я должен был раньше понять, что нам с тобой не по пути. — Пожалуйста, просто подумай, — Сокджин сокращает дистанцию и хватает Мина за плечи. — Не давай ответ сразу. Я готов подождать. — Нет! Хватит, — Чимин вырывается и направляется на выход. — Чимин, если ты сейчас уйдешь, то я больше никогда с тобой не заговорю, — твердо говорит Джин, стоя на месте. — Я вычеркну тебя из своей жизни и забуду, словно никогда о тебе и не знал. Вот к чему все пришло. — Ты счастливчик, — утирая слезы говорит Мин, не поворачиваясь. — Мне бы так… Взять и вырвать эти годы с мясом. Забыть все. Но я так не смогу. Вот почему мы и не можем быть вместе, Джин. Чимин уходит, а Сокджин и не думает его останавливать. В лифте Пак глядит на браслет и беззвучно плачет. Он помнит, что тогда сказал ему Сокджин, надевая на его руку: «Пока ты носишь этот браслет, я всегда буду только для тебя». Почти обручальное кольцо. Клятва в вечной любви. Похоже, все свои клятвы Джин давным-давно забыл. Сейчас Чимину хочется только одного: обнять Чонгука и раскаяться. Он должен был хотя бы попытаться его удержать.

***

Все вышло очень-очень тупо. Гук все еще не может поверить, что они разошлись с Паком из-за одного гребанного звонка. Так вообще бывает? Чон понимает, что виноват в этом именно он. Но в тот момент ему так больно резануло сердце, что он не смог закрыть глаза на такую глупость. Ему показалось, что он уже по уши в Чимина влюблён, а тот… Не показалось. Чонгук и забыл, как это, страдать от любви. Оказывается, не так страшно, как он помнил. С возрастом учишься относиться к некоторым вещам спокойней. Хоть и очень больно, но в петлю Гук не собирается. Он решился быть сильным. Хочется пить, кричать, злиться, драться. Непонятно только с кем. Компанию Гуку составляет все еще раскаивающийся Тэхен, которого Чон давно простил, но сам себя простить Ким не может. Чонгук его понимает. Он тоже не может. Взять и все запороть в одночасье… А ведь начиналось-то все хорошо. Несмотря на некоторые нюансы… Чонгук такого не ожидал, но оказалось, что Чимин — гомофоб. Раньше Гук не встречал геев гомофобов. Латентных — возможно. Но прямо состоящих в долгосрочных отношениях с другими мужчинами. Это нонсенс. Причем, судя по всему, Мин и сам не понимает, что его разъедает внутренняя гомофобия. Гук полагает, что все это влияние уже знакомого ему Джина. Он понятия не имеет, какая у самого Сокджина проблема, но в Чимине тот сумел взрастить настоящее отвращение к геям, то есть, к самому себе. Гук не стал Паку прямо говорить о своих подозрениях, но наблюдал за ним вдвойне внимательней, чтобы увериться в собственном предположении. Паку стыдно быть таким, какой он есть. И отца-то он за тот случай не привлек к ответственности не из-за квартиры, а из-за четкого знания: «Он это заслужил». Для Чимина все геи обречены быть несчастными или мертвыми из-за СПИДа. Поэтому он катастрофически боится его подцепить. Так же Мин боится быть слишком чувственным, слишком открытым, слишком «голубым». Проявление чувств у Чимина закреплено за женщинами и манерными педиками, к которым он себя ни разу не относит. Поэтому сам Пак должен быть кремнем, у которого нет эмоций, чувств, желаний… С сексом совсем все печально. Джин совсем какой-то мудак. Гуку очень жаль, что сам Чимин этого не понимает. Джин научил Мина скрывать его желания, не говорить о своих чувствах и реакциях. Спрашивая Пака о сексе, Чонгук чувствует огромный провал. Для Чимина секс — это зачастую унижение, подтверждение мерзкой сущности и низости его натуры. Джин слишком часто говорил Паку, что все, что он испытывает, это неправильно, грязно и так быть не должно. Он вселил в Чимина уверенность в собственной ущербности и ничтожности. Да и вероятно сам страдает от того же недуга. Если на Сокджина Чонгуку очень плевать (впрочем, от падения метеорита на его тупую голову он не откажется), то Чимина хочется вытащить. Ему хочется помочь. Холодный, колкий, бесстрастный. Мин стал таким, чтобы Джину было удобно. Но там, под этими пришитыми масками, живет совсем другой человек, которому хочется любви и понимания. Молодец, Чонгук. Твою-то помощь Чимин никогда не забудет! Хорошо, если в тот же день Пак не оказался в койке с Сокджином. Он его точно погубит. Чонгук встречает Чимина в офисе частенько, но не может смотреть ему в глаза. В тот день он повел себя, как абсолютно незрелый и глупый ребенок. Пак не любит возиться с детьми. Да и в няньки Чону он не записывался. Гуку банально стало безумно страшно. В тот день он испугался. Сердце так больно сжалось, что он понял, что должен немедленно бежать иначе случится что-то непоправимое. Теперь под ребрами постоянно завывает боль. Гук пытается сдерживаться, вести себя зрело и спокойно. Очень грустно, печально, но… Чонгук смотрит по сторонам, работает, зависает с Тэхеном. И с разбитым сердцем мир остается все таким же. В тот раз, когда он остался один, Гук не видел выхода, света, спасения. Его окружала непроницаемая тьма. Сейчас же он чувствует горечь и боль, но знает, что жизнь на этом не кончена. Чимин был прав. Хотя Гук бы предпочел избавиться от сердечных мук, чтобы ничего его не беспокоило. Тэхен, особенно удивленный внезапной любовной драмой Чона такого масштаба, утешает: «Переболит». Поскорее бы. Чтобы «переболело» быстрее Чонгук пытается меньше видеться с Паком. Меньше на него смотришь — меньше о нем думаешь. Идеальная тактика, которая плохо работает. Но Гук не сдается. Тэхен, конечно, против этих тупых избеганий, которые так полюбились Чонгуку. Он говорит, что им необходим диалог! Именно сейчас! А Чонгук боится. Кажется, у него с Чимином не осталось шансов. Вон как был Пак счастлив от единственного звонка Джина. Гук знает, что не вызывает у него таких пламенных эмоций. С ним Чимин куда более сдержан и уныл. Вероятно, он был просто заменой Джину. Гук сам же подписался на это. От того грудь сковывает боль. Почему же так больно влюбляться… В четверг Гук решает, что пойдет домой через парк, чтобы не наткнуться на Чимина, бредущего к автостоянке или на его машину. Погода прекрасная. Солнышко. Туч нет. Прекрасный день, чтобы медленно погулять, наслаждаясь красотами природы и свежим воздухом. К тому же ему нужно чаще проветриваться, не давая тухлым мыслям задерживаться в голове. Гуку, конечно, везет, как обычно. Рядом с искусственным прудом он замечает до боли знакомую фигуру. Ею оказывается Чимин. Сначала Чонгук очень хочет развернуться и пойти обратно. Только бы не сталкиваться с Паком. Он даже его в офисе сегодня не видел. И именно это подталкивает его вперед. Хотя бы одним глазком на Чимина взглянуть. Неужели это что-то криминальное? Он даже здороваться не будет. Пройдет мимо. Пак его и не заметит. Хочется просто на него взглянуть. Полюбоваться. Чимин, похоже, глубоко погружен в свои мысли. Стоит около искусственного прудика, любуется водной гладью. Чертовски красив! Чонгук не видит лица, но даже со спины Пак изумительно привлекателен. Почему такой парень достался Джину, который его только и делает, что портит? Почему Чимин не выбрал кого-нибудь другого? Ах, если бы они встретились пораньше, то точно все сложилось бы иначе. Наверное, тогда бы они были счастливы. Вдруг Пак заносит руку и что-то бросает в пруд. Гук не успевает разглядеть предмет. Он издает смешок. Глупо как-то. Чимин мусорит в парке. Точно ли это он? Точно. Чонгук ни с кем не перепутает эту тонкую талию, аппетитные бедра и царственную осанку. Чимин один такой на миллион. Гук решает, что хватит заниматься сталкерством. Пора идти домой. Пусть Пак наслаждается здешними красотами в одиночестве. Но только Чонгук решается уйти, как Чимин скидывает ботинки и ступает в искусственный водоем, оказывающийся ему чуть выше колена. — Что ты делаешь?! — Гук и не замечает, как оказывается у самой кромки пруда. Чимин резко разворачивается и молчит, плотно сжимая губы. — Совершенно ничего, — наконец, говорит он. — Зачем ты в пруд полез? — не унимается Чонгук и протягивает Мину руку. — Я кое-что обронил, — тихо говорит Пак, но ладонь Гука сжимает. Руки у Чимина ледяные. — Я ее поищу. Он тут же отпускает ладонь Чонгука и разворачивается. — Не обронил же, а выбросил, — поправляет Чон, расшнуровывая кроссовки. — И я даже знаю, что. — Ты не обязан! — А я хочу. Один ты все равно его вряд ли найдешь. Чимин вздыхает и снимает очки. У него опухли глаза. Похоже, что он долго-долго плакал. — Я выбросил его и тогда сам, — признается Мин. — Думал, что если брошу, то сразу все забуду, а в итоге… Никак не могу с этой вещью правильно расстаться. — Может, потому что не хочешь, — говорит Чонгук, залезая в воду и прощупывая дно пруда. Вода прохладная, противная. Лишь бы их тут никто не увидел за таким идиотским занятием. — Я хочу! Но не так… Ведь он столько значил для меня. — Кто «он»? Браслет или Джин? Чимин закусывает губу. — Оба. Кто бы сомневался. Чонгук не хочется слышать о Сокджине. Ему больно. — Я вчера говорил с Джином, — признается спустя несколько мгновений молчания Чимин. — Поздравить вас? Или что? — Мы окончательно расстались. Сердце пропускает удар. «Чего ты радуешься?» — возмущается Чонгук. Будто это что-то значит. — С ним ты расстаться можешь, а с браслетом нет? — ехидничает Гук. — Могу… Просто… Браслет — это символ всего того хорошего, что было между нами. Как я могу его выбросить? — Тогда лови. Чонгук находит браслет и бросает Чимину. Тот едва вновь не роняет его. Гук тем временем торопится на выход. Холодная вода. И Чимину не стоит тут задерживаться. Простынет еще. Чону должно быть все равно, но его это волнует. — А что между нами? — наконец, решает спросить Гук. Пак все так же стоит в воде, сжимая в руках браслет. Вопрос идиотский. Но даже идиотские вопросы имеют право быть заданными. — Я подвел тебя. — Вылези из воды, — просит Чон и протягивает ладонь Чимину вновь. На этот раз Пак хватается за нее и вылезает. Чонгук замечает, что он дрожит. Совсем дурак. Вроде такой взрослый, серьезный, а творит такие глупости. — Ты открылся мне, а я так с тобой поступил… Но, если честно, то я хотел тебе сказать, что ты не был для меня заменой. Может, сначала я действительно видел в тебе что-то такое, но ты мне по-настоящему нравился. Я полюбил тебя, Чонгук. Это честно… Не знаю, как тебе доказать. Опять проходит по телу знакомый импульс. Чонгук закусывает щеку изнутри. — Нравился? — уточняет Гук. — И нравишься, — щеки Чимина алеют. Он не смотрит Чону в глаза. — Но я понимаю, что ты не сможешь меня простить за такое… Вообще, меня любить — это сложно. — Да, сложно, — соглашается Чонгук. — Но я же люблю. — Что ты сказал? — Хочешь, чтобы я повторил? Издеваешься? — Нет, просто… Отлично. Теперь они оба смущены. Чонгуку кажется это правильным. Если уж быть дураками, то только вместе. — Я тогда повел себя очень тупо, прости, — находит в себе силы сказать Гук. — Нам надо было поговорить. Но я облажался. Да, я такой. — Я тоже облажался! — наконец, Чимин поднимает глаза. — Оба хороши. Я виноват не меньше твоего. — Здорово, — кивает Гук. — Так, что мы будем делать теперь? — Ты нравишься мне. Серьезно. И я хочу с тобой встречаться. Я знаю, что я кажусь холодным и закрытым, но я не привык быть другим… Со мной в этом будет сложно. Я понимаю. Но мне правда хочется быть с тобой. Дашь ли ты мне еще один шанс? — Значит, начнем все сначала. На этот раз без Джинов и… Взгляд Чонгука впивается в ладонь Пака, сжимающую драгоценный браслет. — Я понимаю, — Чимин кивает, протягивая Гуку ту самую вещицу, с которой все и началось. — Ты хочешь, чтобы я его выбросил. Поэтому я отвернусь, а ты… — Нет, так не пойдет, — качает головой Чонгук, отворачиваясь от браслета. — Я должен научиться доверять тебе. Вручить тот самый нож, которым ты меня при желании зарежешь. — Чонгук… — Ты знаешь, что с ним нужно сделать. Я уверен, — Чонгук помогает Чимину сжать браслет в ладони. Без доверия они ничего не добьются. Гук знает, что в дальнейшем может очень пожалеть о своем решении. Может, Чимин разобьет ему сердце. Возможно, что будет больнее, чем тогда. Но если всегда прятаться, то никогда ничего не познаешь. Чонгук хочет доверять Мину и хочет, чтобы Чимин мог доверять ему. Любить, значит, рисковать. — Очень хочу тебя поцеловать, — признается внезапно Чимин. — Тогда чего стоишь? Целуй! — Это парк, — шепотом напоминает Мин. — Тут люди. Кто-то может увидеть… — Фигня. Я переживу. Скажу, что делал тебе искусственное дыхание. Или ты мне. Какой вариант тебе больше нравится? — Чонгук, мы все еще в Южной Корее, ты помнишь? — Моя геолокация не изменит моей ориентации. Чимин воровато оглядывается по сторонам, затем подходит к Чонгуку вплотную и быстро целует в губы. — Очень целомудренно, — усмехается Гук. — Мы же на улице, — напоминает Мин. — И пора бы нам уже свалить. Вот ты точно имеешь все шансы подцепить пневмонию и умереть. — Некролог мой определенно будет очень забавным. Умер при попытке расстаться с прошлым, наметив прекрасное будущее. — Я этого не допущу, — улыбается Гук. — Так, где ты припарковался? Чимин улыбается в ответ, попутно натягивая ботинки и сжимая в одной руке когда-то любимый браслет. Он действительно знает, что с ним нужно сделать.

***

Сокджин утомленно вздыхает, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Хорошо, что он ничего не ел. Так еще и голова болит, словно ее сдавливают тиски. Он устал. По-настоящему устал. В следующую среду у него назначен прием у психотерапевта. Наконец он получит волшебные пилюли для здорового сна. Бессонница измотала безумно. Ену уже надоели его ночные прогулки по их еще совсем пустой квартире. Он мешает ей спать. Но Джин ничего не может с собой поделать. В нем словно работает какой-то неутомимый мотор. Его дребезжание не дает сомкнуть ему глаз. Если он засыпает, то всего на пару часов, которые не даруют ему отдыха и покоя. Он встает разбитым, еще более уставшим. Когда же это все прекратится? Перед дверью родительской квартиры Сокджина накрывает дрожь. Он не хочет заходить, не хочет общаться, не хочет… Он так устал. Может, врач прав и ему стоит начать пить антидепрессанты. В последнее время он сам не свой. Это вызывает беспокойство. А если начнет отражаться на работе, то это будет ужасно. Нужно взять себя в руки. Нужно быть мужчиной. В любом случае, пора отбросить все страхи. Мама уже ждет. Джин нажимает на звонок. Дверь открывается моментально, словно родительница стояла у порога, поджидая его. — Господи, постоянно опаздываешь! — причитает мать. — Сколько лет тебе твержу: всегда приходи вовремя! Я, между прочим, женщина и не должна тебя ждать. Тебе не стыдно? Джин молчит. Мамочка, как обычно, ему не рада. Он опоздал всего-то на десять минут. Впрочем, пора бы привыкнуть. Она всегда была такой. Сейчас она стала полнее, тело ее округлилось, волосы стали более тонкими, прическа теперь короткая, макияж только на ниточках-губах и мелких глазах. Одежда теперь только сдержанных тонов, скрывающих расплывающееся тело. Характер все такой же: резкий, прямолинейный, безапелляционный. Прошло уже столько лет, а мамочка все так же внушает Джину страх… — Твоя невеста довольно капризна и своевольна, — сообщает мама голосом, от которого у Сокджина по спине бегут мурашки. Тошнота усиливается, но Джин старается держать себя в руках. — Это недостойное поведение. Но, думаю, наша семья научит ее манерам. Я хотела поговорить вот о чем… Она же не беременная? — Нет, конечно, нет, — голос Джина едва слышно. Маме не нравится, когда он говорит слишком громко. — Это странно. Я думала, что только беременность может привязать тебя к женщине. Вам надо поскорее обзавестись ребенком. Она молодая. А тебе почти тридцать. Самый возраст для детей. Я не смогла родить еще, но она сможет. Она крепкая. — Конечно. — Думаю, вам нужно двое или трое. Один ребенок — это всегда плохо. Ну, сам знаешь. Ведь ты-то у нас один. Джин смиренно проглатывает и эту иглу. Он неудачник, разочарование, ребенок, который ничего не оправдал. Мама кривит губы. Как же она им недовольна. А Джин не может сделать ничего. Только сжаться и пообещать, что будет стараться быть хорошим, правильным сыном. Он будет хорошим мальчиком. — Твое актерство… Оно отвратительно, — на лице матери явственно читается раздражение. — Отец тебе сотню раз говорил, чтобы ты это бросил. И я тоже говорила. Но ты никого кроме себя не слушаешь. Может, семья тебя изменит и ты, наконец, займешься юриспруденцией. Джин знает, но он очень этого хотел. Сокджин и не думал, что актерство так сильно его увлечет. Он, наконец, чувствовал себя на своем месте. Впервые что-то его так к себе манило. К сожалению, родителям все равно, к чему там тянется он всем существом. Но Джин упорно сопротивляется родительским желаниям. Каждую встречу глотает тирады разочарования, обещает, что совсем скоро все изменится: он получит хорошую роль, прославится и тогда… Надежды тают. Но Сокджин так не хочет сдаваться. Он уже от многого отказался ради спокойствия мамы и папы. Сколько надо еще принести в жертву, чтобы они были довольны? — Но жену себе ты выбрал… Я же говорила, что надо внимательней смотреть. Натерпишься от нее еще. Мерзкая девчонка. Я постараюсь ей привить манеры, но по ней видно, что она порченная. Ену не такая. Она добрая. Она, как Чимин. Эта мысль ранит сильнее, чем хотелось бы. — Ты у меня такой глупый! Но ты же знаешь, что мама желает тебе только счастья. Я-то знаю, как надо жить. Так что слушай меня и все будет у тебя хорошо, — мама подходит к своему драгоценному чаду и протягивает какой-то пакет. — Это принес курьер, — сообщает мама. — От какого-то Чимина. Вроде он был твоим студенческим другом, да? Надеюсь, что ты не будешь приглашать его на свадьбу. А то списки из-за твоей благоверной и так полны всякой швали. Матушка отходит на кухню, чтобы налить чай. Ену вот-вот должна прийти. Сегодня у них будет очередной семейный ужин, на котором мама и отец будут их поучать, наставлять и высмеивать. Потом в машине Ену будет плакать и говорить, как ненавидит эту семейку. Все будет, как всегда. Джин достает коробку из пакета и дрожащими руками открывает ее. В ней лежит знакомый браслет из голубых камней и короткое письмо на маленькой картонке: «Мне он больше не нужен. Счастья тебе, хен». Мужчина вздыхает и пытается улыбнуться. Теперь это точно конец. Чимин поставил точку. Сокджину хочется рассмеяться. Столько лет никак не мог и вдруг… Наверное, они сильно изменились за эти годы. Чимин уже не тот очаровательный бунтарь, который талантливо танцевал на столе и пел в караоке популярные баллады. Он вырос. Возмужал. И, наконец, вылетел из его объятий. Джин знал, что рано или поздно этот день настанет. Он спокоен, потому что знал. Чимин сам решил свою судьбу. Они могли бы быть счастливы. Но, видимо, этому уже не бывать. Ничего страшного. Пройдет. Джин исполнит свою клятву и навсегда забудет его. Это не так уж трудно. Как и разыгрывать влюбленность. У него будет семья. Мама рада. Отец воодушевлен. Красавица жена счастлива. Все хорошо. А в груди нарастает боль. Джину кажется, что он слышит знакомый голос вновь и оборачивается, чтобы наткнуться лишь на свое отражение в зеркале. Новенький темно-синий костюм сидит идеально, новый цвет волос освежает лицо, горящие глаза все так же полны жизни и страсти. В нем и его жизни теперь идеально всё. Только скупая слеза, величаво и бесшумно ползущая по щеке, портит столь торжественный и необратимый момент триумфа.