Всякий раз

Очередной тёплый июньский вечер, ядом заката разливавшийся по небу, лаская своими малиновыми лучами лица случайных прохожих. На которых то и дело пытался отвлечься юноша, дабы не видеть ее. Лишь бы не ощущать это сидящее где-то под сердцем чувство вины, что отравляло душу своими порывами жалости к бедной старой женщине, что то и дело пыталась улыбнуться. Но получалось неестественно, натянуто: казалось, один неверный шаг и эта кривая линия рта, изломленная в улыбке, задрожит и мать раздастся всхлипами, давясь горькими осколками горячих слез. Маркус терпеть не мог подобных сцен, в силу повышенного чувства сострадания, что сопровождало его по жизни, тем более, что именно Мама и была его слабым местом, той самой уязвимостью, взгромоздившейся на его привязанности к самому близкому в его жизни человеку. Всякий раз отводя глаза, юноша тяжело вздыхал, пытаясь хоть как-то подавить эту горечь вины перед родителями. Он в столь пресной неловкости аккуратно положил руку себе на шею (в переходе к плечу), что в общем-то успело стать его привычкой, и осторожно подвёл взгляд к провожавшим его старикам. -Какой же ты у нас уже взрослый. Как же быстро всё-таки летит время, буквально вчера ты ещё прибегал ко мне, держа в руках самодельное маленькое сердечко из соленого теста, а сегодня уже вот ты и...-голос матери то и дело вздрагивал, казалось, что она достигла того самого пика своего самообладания, когда терпеть уже не было сил, и барьер, сдерживавший бушевавшие в ней эмоции вот-вот разрушится. Отец, будто извиняясь за мать, молча аккуратно приобнял ее за плечи. И вот раздался первый всхлип, цепочкой повлёкший за собой другие, более горестные и глубокие. Плечи 50-ти летней женщины будто плавились, дрожали-она плакала, уткнувшись в твердую грудь отца, что всегда служила ей каменной стеной, готовой прикрыть от любых грозивших ей невзгод. Не выдержав давления атмосферы, воцарившейся над ситуацией, Маркус, сильно изменившись в лице, осторожно подошёл к матери и нежно провёл по крашенным суховатым волосам, с потемневшим у корней блондом. -Мам...-осторожно, тихим ласковым мурлыкавшим голосом подступился парень, стараясь сдержать той дрожи, что предательски выдавала одолевшую его слабость, осевшую в расстроенным изгибе тонких сероватых бровей. Услышав голос сына, женщина не выдержала и бросилась к нему на шею с извинениями, подобными тяжкой исповеди. -Маркус, сыночек, любимый...! П-прости меня, если я где обидела тебя, но почто же ты решил меня вот так оставить! Э-это потому что я так сильно ограничивала тебя и чрезмерно опекала? Прости-и..., я больше не буду, ну, по что же тебе уезжать? За-ачем же?-голос матери местами хрипел, она сильно заикалась, словно ей не хватало воздуха в лёгких. Отец, стиснувший зубы в некой душевной боли, что возникала каждый раз, когда он видел плачущей свою изнеженную маленькую жену, аккуратно, но все же настойчиво стянул ее с сына и, бережно поглаживая по голове, прижал к себе, не позволяя вырваться. Взглядом высокий грузный мужчина показал, что Маркусу лучше не тянуть и поскорее уехать. -Сын,-окликнул он парня.-не опозорь там нас, да мать не расстраивай. Отец всегда был немногословен-так на нем отразилась его успешная военная карьера, зачастую воспитание отца состояло именно в подобных напутствиях и наказаниях за провинности, что крайне расстраивали мать. Да, по большей части воспитанием Маркуса занималась именно захлёбывавшаяся слезами эмоциональная женщина, она всегда была мудра, но крайне чувствительна, и это было именно то, за что он ее и любил. А она любила его за все, даже просто за то, что он есть, ведь он был единственным, поздним и столь долгожданным ребёнком, на воспитание которого были положены все ее силы.Юноша несмело сел в такси, последний раз окинув взглядом сильно постаревших родителей. Машина тронулась, и пунктом назначения был аэропорт. В руках Маркус нервно мял белый плотный кусок картона-билет в Вашингтон. Столько всего прошло в последнее время, даже и не верилось, что все это сейчас происходит наяву, а не в очередном очень реалистичном сне. За окном проносясь, мелькали знакомые кварталы, что совсем скоро станут ему совершенно чужими. Глядя в темное тонированное окно машины, парень в предвкушении проматывал свои планы на ближайшее время: думал о том, как приедет, освоится, представлял огромное здание медицинского университета и своих будущих друзей - то, как кардинально в один миг изменится его жизнь. До вылета ещё три часа, но он был вынужден поскорее уехать, ибо находиться дома было просто невозможно, иначе бы он, несмотря на свои цели и мечты, под гнетом чувства жалости и вины, остался бы дома. Зато успеет заранее забронировать места в самолете там, где только пожелает. Скрип колес: машина остановилась, и перед парнем предстал старый застеклённый везде, где только можно, аэропорт. Вдруг телефон его залился навязчивой трелью мелодии звонка. То был Шон. -Ало? Ало-о? Шон, ты опять позвонил, пока мылся,и телефон упал в ванную?-раздраженно поинтересовался юноша. -Ты где? Уже в аэропорту?-наконец раздался из трубки грубоватый низкий голос. -Да, а что...?-Маркус был удивлён интонации друга. В ответ последовала лишь минутная тишина и гудки. Приподняв одну бровь в недоумении, юноша прошёл в аэропорт, где его встретили трое его лучших друзей: Лиза бросилась на шею опять же со слезами, что за день уже порядком подвымотали нервы Маркусу, но вида неприязни он не подал, лишь аккуратно, как бы приобнимая девушку, положил ей руку на спину. За ней подошли два друга детства: порядком уставший, явно с похмелья, Шон и,язвя противной лыбой, Ник, что больше всех был расстроен расставанием с «братом». -Ну-ну, слезь ты с него, он же не вешалка-недовольно, хрипя голосом, проворчал Шон, устало потирая лоб. -Ну, готов покорить Вашингтон, юный бизнесмен-медик?-скрывая тоску, задорно взвопил Николас, хлопая юношу по плечу и перенимая у того багаж. Встреча с друзьями явно подняла настроение Маркусу, совершенно развеяв все его сомнения и печали. С весельем и душевными разговорами прошли эти два часа, перед началом регистрации: парни шутили, подбадривали, Лиза же утирала сопли, слезы и просила слать письма, давя на ванильную романтику старой доброй дружбы. Приятно было вновь услышать шутки про перспективность, мед.университет, стебы за целеустремленность, чувствительность и гиперопеку родителей. Да, жаль было так расходиться с теми, кто был рядом с самой начальной школы, но новая жизнь звала и ждать она явно была не намерена. Собрав все силы в кулак, юноша наконец уселся в самолёт. В иллюминаторе мелькали облака и голубизна бескрайнего неба, прощально отдалялся старый, близкий сердцу городок. Уши заложило с момента взлета, но утомленный переизбытком эмоций парень уснул раньше. Затем долгожданный огромный город, такси и вот он уже у дома, в котором подыскал и приобрел (естественно с немалой помощью родителей) квартиру ещё за неделю до вылета. Да, в строгом городе-муравейнике, где люди всегда куда-то спешат, бегут и суетятся, все было по-другому, даже воздух был здесь совсем иной. С ликующей, в некоторой степени даже наивной, улыбкой юноша начал доставать из машины вещи, после чего поспешно расплатился за такси, и долго смотрел по сторонам горящими, полными восторга глазами. Ветер колыхал его тонкие мягкие светлые волосы, уносясь куда-то вдаль, словно утягивая все переживания и след прошлого за собой. Вдруг странное ощущение посетило Маркуса, осматриваясь по сторонам и наконец подняв взгляд вверх, он остановил его на небольшом балконе третьего этажа, где стоял парень, явно измотанный по виду.Их взгляды встретились, но глаз юноша очень долго не отводил, после чего дружелюбно улыбнулся, отчего на щеке его появилась маленькая ямочка. «Так это мой сосед...? Хм, неплохо.»-подумал тот и, еле заметно кивнув в знак приветствия, Маркус прошёл в здание, где на все том же третьем этаже отворил дверь своей новой квартиры. Внутри были две просторные светлые комнаты, скромно обставленные мебелью лишь крайней необходимости, ванная и кухня, что была напичкана множеством подвесных деревянных шкафов. Большие широкие окна сполна освещали комнату, затмевая желтые лучи дешевой лампочки, вставленной в белую простенькую люстру. Юноше предстоял большой путь в распаковке вещей и обустройстве жилища, но это явно ничуть не тяготило его.