ты (пере)стал думать своей головой

1.

             Там, где он лежит, так темно, что Ястреб не сразу соображает: очнулся он или нет. Ему непривычно просыпаться вне дома — вне светлых стен, освещённых послеполуденным солнцем (вопреки ожиданиям, он совсем не ранняя пташка), не напротив огромного окна во всю высоту комнаты, не в обрамленье перьев и-       чёрт.              Перья.              Крылья.              Он лежит на спине, и одно осознание этого его чертовски напрягает. Под ним поразительно мягко, но он чувствует ноющую боль в спине, которая сковывает его тело так сильно, что он кажется себе невероятно маленьким.              Прежде, чем ещё хоть одна тревожная мысль появляется в его голове, он резко дёргается в сторону и падает с кровати — или чего бы то ни было, — с трудом успевая сгруппироваться и не приземлиться прямо на- боже, боже… Он в неверии и немом отчаянии заламывает тяжёлые ото сна руки за спину, дотягиваясь до лопаток. Пальцы касаются чувствительной кожи: где-то уже лопнувшей, такой мягкой, что жутко, а где-то — ещё покрытой волдырями; когда до неё дотрагиваешься, она начинает гореть, а пальцы словно бы прилипают к обожжённому месту. Ястреб ведёт рукой ниже и чувствует чужеродную, шершавую корку, которая покрывает неестественно большие обрубки, скорбной парой выступающие на его изувеченной спине. Через боль он хватается за них и напрягается всем телом, чтобы попытаться ими пошевелить, но под пальцами не чувствуется никакого движения, зато короткая острая боль, вспыхнувшая молнией в этом месте, ударяет во всё его тело. Ястреб весь вздрагивает, и перестаёт дышать. Он чувствует себя разбитым, его ослабевшее от звенящей боли тело валится вперёд, и лишь чудом он успевает выставить перед собой локти и не упасть лицом на холодный пол.              Он стискивает зубы, кожу на лице почему-то тянет, оно — особенно левая сторона — словно покрыто засохшей грязью, сковывающей движения.              Блять, он-              Блять.              Смерть не могла быть его концом, потому что концом был тот момент, когда Даби сжёг его крылья. И Ястребу впервые за долгое время хочется закричать, от злости и от далёкой, забытой в печали детства, беспомощности — ничего не прикрывает и никогда больше не прикроет его спину. Когда нарастающее чувство отчаяния с предательским надрывом пытается выйти за рамки абстрактного внутреннего ощущения, он, несмотря на головокружение и тяжесть во всём теле, поднимается на ноги и выпрямляет спину: чем сильнее его лопатки тянутся друг к другу, тем больнее становится. “Истерика и чувства не сделают тебя хорошим героем, Ястреб,— учили его. — Пожарный не боится огня и знает, как его присмирить”. И, когда ситуация этого действительно требовала, он мог пересилить себя, мог справиться с этим внутренним огнём. Жаль только, что над чужим он был не властен.              В полной темноте сложно ориентироваться. Первым делом он изучает место, с которого скатился на пол: это какая-то кушетка, старые пружины мягко прогибаются под напором рук, а постельное бельё шершавое, в некоторых местах грязное — Ястреб трогает затвердевшие на ткани корки, понимая, что это его собственная, уже засохшая кровь.              Он аккуратно ступает по полу, — ледяному, холодом впивающимся в голые ступни, — выставляет вперёд руки в поисках стены или двери — секунды в темноте и тишине кажутся ему вечностью, он чувствует, будто застрял в бесконечной комнате с замершим в ней временем. Стена всё-таки обнаруживается — такая же холодная, как и пол. Ястреб идёт боком, аккуратно переставляя ноги и не отрывая от стены пальцев. Кожа покрывается мурашками, но это последнее, на что он сейчас обращает внимание. Переход словно грубый шов на гладкой коже — и рука скользит по изменившейся поверхности, гладкой и лакированной. Дверь. Он задевает её поверхность ногтями и с удовольствием слушает отозвавшийся в дереве тихий призвук собственного присутствия. Прежде чем он успевает нашарить ручку, дверь открывается, а в глаза ударяет резкий, яркий в своей неестественности свет. Ястреб невольно подаётся назад и прикрывает руками лицо. Его ладони сжимаются в кулаки, готовые к внезапной атаке. Её, однако, заменяет довольный смешок — он кажется необыкновенно громким.              — Я и забыл, что ястребы не видят в темноте.              Голос прорезает давящую тишину комнаты с той же резкостью и жестокостью, с которой голубое пламя уничтожает вокруг себя густой мрак.              — Даби? — в неверии спрашивает его Ястреб хриплым, каким-то не своим голосом. И это ошибка — Даби тут же скалится, чувствуя свою маленькую победу: он напугал птичку. Тень и свет пляшут на его лице, делая оскал ещё более хищническим.              — Собственной персоной, птенчик! Я, конечно, понимаю, что ты рад меня видеть, — он пробегается масляным взглядом по его телу, — но мог бы и одеться.       

2.

             Всё то короткое время, что Ястреб натягивает на себя штаны, Даби изучает его тело, задерживая взгляд на ожогах, разбросанных по телу фанатичными мазками на картине какого-то сумасшедшего, жестокого в своей гениальности художника.              Пока Ястреб одевается, он не успевает придумать ни способа сбежать, ни способа вывести Даби из игры. Он рассеянно смотрит на подгоревшие части своих широких штанов и замечает, что ремень с карманами исчез — это плохо. А ещё, поворачиваясь к Даби, как-то отрешённо думает о том, что перед глазами всё плывёт, словно что-то случилось с его зрением.              — И? — как можно спокойнее интересуется он. Легко сказать себе «Соберись!», когда ты находишься наедине с самим собой. А сейчас- Он глубоко дышит. Держи себя, сука, в руках.              Даби усмехается и кивает в сторону выхода.              За пределами абсолютно тёмной комнаты — другая: в свете синего пламени различаются какие-то небогатые очертания того, что лишь с натяжкой можно назвать столовой. В середине стоит круглый стол, на который свалены какие-то пакеты. Ястреб подходит ближе и понимает, что в них лежат яблоки и бутылки с водой. Яблоки ярко-красные, и Ястреб почему-то уверен, что это не совпадение.              — Ну, — Даби разваливается на стуле, — как ты себя чувствуешь?              Он взглядом приглашает Ястреба присесть на стул с другой стороны стола. Выглядит он настолько расслабленным, что это давит. Даби не тот человек, который мог бы показать врагу свой страх, но сейчас- Сейчас ситуация совсем другая. Он не просто говорит Ястребу, что он не напуган. Он говорит Ястребу, что он победил. Что ты можешь мне сделать?              Появление Даби в некоторой степени выбило почву из-под его ног — и тот это, конечно, заметил. Но Ястреб не желает подкармливать чужое самолюбие. Чёрта с два он будет дрожать от страха перед этим ублюдком — хоть с причудой, хоть без неё. Он будет непроницаем. Он будет сильнее — сильнее его и сильнее собственной гнетущей тревоги.              Все маски были сорваны. Весёлый беззаботный голос — эхо притворства из прошлого. Он весь собирается, пронзает Даби ледяным взглядом — плевать даже, что этот лёд в мгновение ока растает — и спокойно говорит:              — Что за вопрос? Никогда не замечал за тобой страсти к светским беседам.              — А что, — кончик языка Даби мелькает между его губ, и сам он проходится тяжёлым, внимательным взглядом по ожогам на лице и плечах Ястреба, — тебя разве ничего не волнует?              — Меня волнует только одно: причина, по которой я сижу тут. Перед тобой.              — Вот поэтому я сначала и хотел поговорить на нейтральную тему, — Даби закатывает глаза. — Твоя неотёсанная прямолинейность… Там тебя разве не учили хорошим манерам, а?              Ястреб как можно более незаметно делает глубокий вдох. Он уговаривает себя держать в голове то, что Даби — грёбаный манипулятор. Поддаваться собственным эмоциям рядом с ним сродни добровольному проигрышу — сложить оружие и позорно покинуть поле битвы. Он не может себе это позволить.              Ястреб опускает взгляд на стол и как можно более спокойно тянется к одному из пакетов с яблоками. Круглое ярко-красное яблоко оказывается в его ладони. Он поднимает взгляд и замечает, что Даби глядит на него серьёзно и предельно внимательно. Как только их взгляды встречаются, Даби улыбается и, достав из кармана раскладной нож, тянет его Ястребу. Тот принимает его из чужих рук, чувствуя пальцами жар, исходящий от тела напротив.              — Не думал, что это в твоём духе — вести разговоры ни о чём с тем, кого ты пытался прикончить.              Даби взмахивает рукой.              — Я уже не обращаю внимания на такие мелочи, — говорит он. А потом усмехается и добавляет: — Но ты не радуйся раньше времени: я с тобой потом разберусь.              Они смотрят друг на друга несколько бесконечно долгих секунд.              — А сейчас я тебе зачем?              — А сейчас, —Даби делает вид, будто размышляет над его вопросом. Ястреб уверен, что все ответы были сформированы в голове Даби раньше, чем у него появилась мысль о том, чтобы хоть что-то спросить, — ты будешь моим личным трофеем. Разве я не заслужил?              — Ты мне льстишь, — говорит Ястреб, не меняясь в лице. — Я-то — и твой трофей?              — Конечно, льщу. Всего лишь герой № 2, —Даби хищнически усмехается, а глаза его широко раскрыты, и даже как-то странно осознавать, что это напряжённое, неестественно искривлённое лицо — его истинный облик. Не напущенное безразличие, не пустой пафос. А выжидающая что-то бесчеловечность. — Самый популярный. И, — добавляет он, — самый симпатичный. Я клянусь, — говорит он так, будто Ястреб изменяется в лице и смотрит на него удивлённо. Но он будто играет в диалог: Ястреб сидит с прикрытыми глазами и смотрит на него совершенно спокойно. Он умеет в нужный момент нарочито переиграть, а в другой — остаться настолько стойким, что ему бы позавидовал любой из профессиональных героев. Пусть с каждой секундой держать себя всё сложнее. — Говорю не кривя душой, вот честно.              — И что, думаешь, это как-то сыграет тебе на руку?              — Нет-нет, что ты... Просто приятно иметь перед собой красивые вещи.              Эта фраза ему категорически не нравится: от неё веет каким-то ненормальным собственничеством и удовлетворением. Вещь, вещь— чужое слово бьётся в голове, как птица в клетке: мысль запертая сама в себе, тревожное осознание. У Даби в голове хаос, а на душе явно что-то неладное, чего Ястреб разгадать ещё не может (у него самого пустое выражение лица, и он уверен, что по нему ни черта нельзя прочесть). Но-Даби всегда был провокатором, а сейчас- Чего же он пытается добиться? Ястреб ему больше не враг, он его заложник, узник полутьмы и осознания собственной беспомощности перед ним. Это так тяжело признать, что когда мысль проносится в его голове, его веки — на одну короткую секунду слабости, которую почти невозможно заметить — тяжело опускаются на глаза. Мгновение он сидит в темноте.              Соберись, мать твою, бьётся в его голове. Вихрь проносится сквозь его мысли, и он пытается выхватить из него что-то, что поможет ему держаться на плаву. Надеяться, конечно, кажется затеей весьма безнадёжной, потому что если и считать его тем, кто каким-то чудом останется на плаву в этой тёмной, смертоносной воде, надо помнить, что останется он в грёбаном открытом океане. Внешне у него нет силы против Даби. Но внутренне- может ли он ему сейчас что-то противопоставить? Даби бы усмехнулся: перед ним возникает образ Старателя. Он не может, не может позволить себе сдаться, какой бы тупиковой не была ситуация. Пока у него есть руки, пока у него есть его чёртов язык, пока есть уши и глаза, пока есть ощущение себя в этом мире, он не проиграет Даби до самого конца. Чего бы тот ни добивался.              Поэтому он думает: “Просто приятно иметь перед собой красивые вещи”. И говорит:              — Сейчас тебе в этом везёт больше, чем мне.              Таким нехитрым приёмом Даби из себя не вывести, но он, словно ощущая в чужом теле и духе прилив сил, на мгновение щурится.              

3.

             Ястреб, прокрутив в голове свои же слова, отмечает, с какой весёлостью и живостью те были сказаны. О, неужели Даби надеялся, что он растоптан?              Даби молчит минуту, глядит на него хищно, словно готов вот-вот напасть, и Ястреб, чувствуя, что чужой пьедестал начинает разрушаться под ногами победителя, просто не может себя сдержать и снова начинает:              — Ну, кажется, с голода я тут не умру. И что, можно действительно рассчитывать на то, что оно, — он одним резким движением вонзает в почти ослепительно яркое красное яблоко нож и подносит его к своему лицу, — не отравлено?              Даби вскидывает брови и широко улыбается. Он снова идёт в нападение.              — Крыльев нет, а мозги-то куриные всё равно на месте. Зачем мне, скажи, пожалуйста, собственноручно выдирать тебя из лап смерти, — произносит Даби с каким-то выразительным придыханием: кто бы сомневался, что он будет использовать такие эмфатические приёмы, — потом денно и нощно тебя выхаживать, не смыкая глаз, и теперь что — губить? Так легко и скучно? Не бойся, Ястреб, я о тебе позабочусь.              “Зачем?..” — в хаосе его мыслей светится ярко, но неотчётливо, словно луна, которая лежит где-то над туманом — короткое воспоминание о его путешествиях, когда он летал в каком-то маленьком американском городке чуть ли не касаясь крыльями ночных фонарей, а в груди сладко скручивалось напряжение от опасности столкнуться с чем-то, чего он не сможет разглядеть. Его сознательная жизнь не представлялась ему пленом, но в бесшумном полёте, когда он не патрулировал или сражался, Ястреб чувствовал, что освобождается от чего-то. И чувство, что он не только не может взлететь сейчас, но и что не сможет взлететь больше никогда, якорем тянула его к земле, а может быть и ниже.              Даби нравится оставлять последнее слово за собой, и, через силу надкусывая яблоко, Ястреб собственным же бессилием позволяет ему испытать эту радость. Зачем, зачем— это не даёт ему покоя. Он чувствует, как трудно двигать челюстями, чувствует свой тяжёлый язык, когда глотает, чувствует, как пальцы крепко сжимают рукоять ножа, на лезвие которого нанизано яблоко. А ещё чувствует, как непривычно тянется кожа на лице, когда он широко открывает рот. Ему кажется, что Даби чувствует этот его дискомфорт. И это, вкупе с тем, что Ястреб не нашёлся, что ответить на предыдущую словесную атаку- это словно превозносит Даби над ним, делает выше и сильнее, в разы больше, в разы опаснее. Ястреб сделал выпад, второй, но секундная победа сменилась осознанием своей беспомощности: то ли перед неизвестностью, то ли перед пугающим пониманием того, что ничего хорошего его не ждёт. Поэтому-то на чужих губах и расцветает усмешка, ведь, чёрт, он думает, что Ястреб действительно проигрывает ему сейчас.              

4.

             Даби что-то обдумывает, широко раскрыв глаза, — Ястреб прекрасно знает это его выражение лица, напрягающее своим безумным видом, — и произносит:              — Могу, кстати, тебя развлечь немного, даже несмотря на то, что это совсем не в моих правилах. Согласен? Считай, что тебе повезло, — он лезет в карман и достаёт оттуда какой-то старый смартфон с разбитым экраном.              — Это что за убожество у тебя в руках? — Ястреб снова кидается в бой, уговаривая себя не сдаваться. Он говорит с набитым ртом, надеясь раздражить этим Даби. Тот действительно закатывает глаза и кривит губы, вслушиваясь в неразборчивую речь. Ястреб специально широко улыбается, показывая, что заметил это. — Ограбил какого-то пенсионера? Я думал, что как злодей ты успешнее обычной трущобной шпаны.              — Обижаешь, — тянет Даби, выглядит при этом он крайне недовольно. Но в следующий момент усмешка кривит его губы. — Я стащил его у одного из ваших. Собственно, ты можешь даже попытаться угадать у кого! Поднапряги-ка свои птичьи мозги: что последнее ты помнишь, м?              Это плохой вопрос, думает Ястреб. Последнее, что он помнит — горечь чудовищного отчаяния и внутренний крик: не показывай ему, что тебе больно. Странно думать так, когда ты буквально находишься на грани смерти, и лишь чужой извращённый садизм не даёт тебе окончательно сгореть заживо. В голове бьётся: почему я, блять, не умер? А потом ответ прилетает в голову, выбивая воздух из лёгких. Он весь замирает и поднимает взгляд на Даби. Тот улыбается, явно довольный — он понимает, что именно вспомнил Ястреб.              — Токоями...              — Да, — улыбка на губах Даби становится шире, кожа у скоб натягивается. Между ближайшими ко рту скобами можно разглядеть небольшую прорезь: у Даби к чертям порвана нижняя часть лица, и после их битвы, в которую он явно вложил много сил, сейчас это видно особенно чётко. — Маленькая пташка. Хочешь узнать, что с ним случилось? Как этот бедняга называл себя, м?              Ястреб понимает, что ему нельзя отвечать. Но он всё равно выдавливает:              — Тсукоюми.              Собственное сердце оглушает, бьётся в ушах и не даёт услышать усмешку Даби, то как он быстро бегает пальцами по экрану телефона. Ястреб может доверять лишь своим глазам: он смотрит на расслабленного Даби и не может поверить, что этот парень, которого он считал карикатурным злодеем из страшилок для непослушных детишек, мог убить ребёнка.              — Пропал без вести, — спокойно выдаёт Даби.              Ястреб прикрывает глаза и, тщательно перекатывая во рту слова, проговаривает:              — Ты ублюдок. Просто настоящий мудак.              Когда он поднимает на Даби взгляд, тот улыбается. Он выглядит чертовски довольным: Ястреба прорвало на настоящие эмоции. Он наслаждается чужой энергетикой.              — Мне нравится, когда ты так обо мне говоришь, — Даби проходится языком по нижней губе, глядя Ястребу прямо в глаза. Взгляд — пламя. У Ястреба кружится голова. — Ну давай. Про кого ты ещё хочешь узнать, птенчик?              У Ястреба нет шанса на ошибку. Он может назвать множество имён: его близких знакомых, коллег, ребят, совсем ещё детей, которые только-только пришли в его агентство. Но это покажет Даби его слабые стороны — все струны, на которых он потом может сыграть свою жестокую мелодию. Поэтому, улыбаясь про себя, он выдаёт самое очевидное:              — Старатель.              Даби морщится и закатывает глаза. Он убирает телефон в карман. Две эти вещи накрепко заседают в голове Ястреба. Он раздражён этим. Но, чёрт возьми, он и сам уже всё знает: ему не нужны новости.              — Меня так бесит то, насколько же ты предсказуем, — говорит он, вернув взгляд к лицу Ястреба. — Старик в коме, — и добавляет с каким-то недовольством, — его вырубил Шигараки.              Ястреб акцентирует на этом внимание и чуть не пропускает мимо ушей слова Даби:              — Ещё кто-то?              Сейчас все силы Ястреба направлены на наблюдение, на изучение своего противника. И с Даби явно что-то не так. Обычно спокойный, развязный, сейчас он находится в расшатанном состоянии: его эмоции сменяют друг друга с поразительной скоростью, он не может контролировать себя. Всё это вызывает слишком много вопросов. И ответы приходится искать в их скудных разговорах, в чужом лице, скрытом полутьмой. По какой-то причине Даби хочет узнать его слабые места. И Ястреб молчит, не желая их выдавать.              Только Даби расценивает это молчание по-своему:              — О-о-оу, — тянет он, и на его лице снова появляется этот напряжённый оскал. Ястреб невольно хмурится на это, что только распаляет его противника. — У птички больше никого нет! Ты, — тянет Даби таким голосом, будто ему правда жаль. Но он снова играется — как кошка с мышкой, — невероятно одинок.              Может, в какой-то степени, это утверждение — правда, неприятная, голая правда. Он слишком увлёкся своей миссией, своей безумной утопической целью, совсем забыв о человеческих отношениях. Даже его дружба с Твайсом в некотором роде казалась более настоящей, нежели с любым про-героем. Весёлый парень, сам себе на уме — в первую очередь, он был актёром, а настоящая жизнь скрывалась за кулисами. Только вот играл он практически всё своё время, совсем забывая о реальности, оставленной где-то за спиной, где-то в детстве, когда он ещё был — или ему сейчас кажется, что был — самим собой.              Но Ястреб думает об этом лишь мгновение и быстро, на секунду, улыбается ему в ответ.              — Ну, — он пожимает плечами, легко и беззаботно, как он умеет, — теперь-то я с тобой, — проговаривает он и — в его голове это всплывает в одно короткое мгновение — добавляет: — Тойя.              Лицо победителя сменяется лицом, выражающим лёгкое снисхождение. Правда, в следующую секунду Ястреб убеждается в том, что-Ах, чёрт, это даже становится интересным.              — Да уж, — с раздосадованной (с раздосадованной— замечает Ястреб) ноткой в голосе произносит Даби.— Это я, конечно, зря взболтнул. Но мне так сильно хотелось посмотреть на то, как ты удивишься. Прекрасно, кстати, сработало. Готов прокручивать этот момент снова и снова, снова и снова, — он вертит пальцем у головы, словно вырисовывает в воздухе знак бесконечности. Но ему её не видать, думается Ястребу. Даби смотрит в будущее, в его тёмное завтра, в его печальный конец. А вот Ястреб — Ястреб действительно, чёрт возьми, застыл в безвременье, в этих стенах, где не ясно, который сейчас час и какой день, где перед ним лишь один человек — последний человек, которого он хочет видеть. Не без удовольствия он думает о том, что Даби— последний человек, которого хочет видеть кто- да кто, блять, угодно, серьёзно. Он так же одинок. И, что не удивительно, его это так же не гнетёт. Да, думает Ястреб, они два одиночества, не терпящие никого рядом с собой. И, по иронии злодейки-судьбы (злодейки! Хах, вот это действительно иронично!), два одиночества запечатлены вместе в этой темноте и напряжённой, борющейся с самой собой тишине. Причины — разные, но результат — один. Два одиночества просто не могут и никогда не смогут ужиться вместе. Да, думает Ястреб, они два одиночества, которые, несомненно, друг друга ненавидят.              — Рад, что смог тебя порадовать, — улыбка — она снова возвращается к нему — у него выходит беззаботная, —Тойя.              Даби может думать, что сейчас Ястреб полностью беззащитен перед ним, в то время как он сам — тайна на мёртвом языке, древняя реликвия с кодовым замком, зашифрованная книга заклинаний — что-то, конечно же, патетичное и при этом никому неведомое. Но сейчас Ястреб чувствует это прогнившее местечко — ещё одно, на которое можно надавить и- возможно, это ничего и не даст. Но ему приятно тешить себя мыслью о том, что тут Даби перед ним беззащитен.              То, что он не может как следует добраться до Ястреба, Старатель и его собственное имя. Это не так много, но уже и не мало. Ястреб думает, что с каждой минутой становится всё напряжённее, но с каждой минутой Даби теряет силы так же, как он теряет мощь своей причуды, когда использует её слишком долго. Ястребу надо только запастись терпением. Он спокоен. Он сам сломает его.                     

5.

             В глазах Даби мелькает что-то слишком быстрое, но такое пронзительное, такое ясное — это напрягает, и при этом приводит в восторг. В этот короткий несдержанный миг Ястреб видит, что эмоции его соперника выкручены на полную. Радио его хитрых речей даёт помехи — стоит ему сбиться со своей волны, он начинает трещать.              И Ястребу кажется, что он может противостоять Даби в их словесном поединке. Хотя бы в нём. Вложить упорство души в слова, обрамить их звуком своего голоса. Увидеть, что это — не пустое, а что-то вполне ощутимое. Лёгкая пощёчина, неприятное прикосновение к больному месту. Что-то.              Только-Даби не так прост.              Его секундная слабость проходит, и он говорит так расслабленно, что это невольно заставляет задуматься, не была ли та самая слабость лишь ошибкой зрения, шуткой подсознания?              — Раз уж тебе больше не о ком спросить… — он снова достаёт телефон и быстро набирает в нём что-то. — Третьего героя я выберу сам, — Даби театрально прочищает горло, приставив к губам сжатый кулак. Ястреб напрягается, внутри что-то тревожно шевелится. Словно ему страшно. Словно такое поведение Даби его пугает. Он сам себя одёргивает — глупость какая. Он забыл, что такое бояться: последние десять лет он жил без страха — последние десять месяцев он без страха убивал. Однако он понимает: Даби насторожило его спокойствие. И сейчас Даби готовит ему что-то в ответ. — Ястреб! — торжественно произносит он и бросает на него короткий, насмешливый взгляд. — «Звезда геройских рейтингов оказалась фальшивкой». «Двуликий Янус» — чёрт, это красиво! — Даби прыскает от смеха, такого простого, будто бы искреннего. — «Он стоял лишь на втором месте, потому что люди чуяли неладное» — как тебе это? Слабовато, но всё равно в этом что-то есть, не находишь? А вот моё любимое: «Укусил кормящую руку», — Даби бросает телефон на стол и бегает шальным, горящим взглядом по напряжённому лицу Ястреба. — Интересно выходит, не находишь?              Ястреб знал, чем всё могло закончиться с самого начала. Успех — их успех — был невероятно близок. Но слова Даби всё равно выбили воздух из его лёгких:              — Боролся с системой я, а победила она тебя.              И Даби смеётся. А Ястреб смотрит на него и почти не дышит. Он знал, чем всё могло закончиться с самого начала, и- Успех был невероятно близок, и- И это всё равно — даже после новости о состоянии Старателя, даже после осознания того, что они проигрывают или уже проиграли — оглушает его. Смех Даби забивает его уши, превращаясь в белый шум.              Это не ледяной ужас — этот ужас похож на взрывную волну. И Ястреб, будто контуженный, чувствует боль во всём теле, и не может ничего понять. На секунду он внезапно становится лишь тяжестью где-то у себя в груди, такой отчётливой, такой настоящей, словно на него воздействует кто-то извне — этот кто-то точно ударил его так, что сломал рёбра, этот кто-то точно вырвал его сердце, потому что иначе эту боль просто невозможно объяснить. А потом это давление становится таким сильным, что каким-то неясным образом отрезвляет его: похоже на звонкую пощёчину и — раз! Он замирает в моменте. Лишь секунда уходит на то, чтобы пробежаться взглядом по яблоку, с вонзённым в него ножом, и открытой шее Даби — неожиданно тонкой.              Ястреб подлетает к нему. Двигается так быстро, словно у него до сих пор есть крылья. Словно он и не терял свою скорость. Нож, в прыжке вынутый из недоеденного яблока, становится продолжением его холодного от напряжения тела. Быстрым движением он выбрасывает руку вперёд, а потом-              —Бу!              Даби, словно ждавший атаки, бьёт его по лицу, а нож — раскалённый до такой чудовищно высокой температуры, что от внезапной, острой боли в глазах темнеет — словно сам по себе выскальзывает из его пальцев. От удара он валится на пол, бьётся затылком. И в следующую секунду — в секунду, когда он сквозь острую боль разлепляет глаза — Даби склоняется над ним. И улыбается — как тогда. Эта улыбка уничтожает в нём всё. И он чувствует, что больше не владеет собственным телом. Мысли медленно текут где-то в шуме его черепной коробки, и он думает, что он только что проиграл ему. Снова.              — Так бы сразу! — Даби выдыхает ему это прямо в губы, и у Ястреба нет сил на то, чтобы заставить себя выдержать это, стойко и мужественно, как он выдерживал всё остальное до этого момента. У Ястреба нет сил на то, чтобы пристыдить себя за то, что он прикрывает глаза и отворачивается.                     

6.

             Все его движения — лишь механическая подделка. Он бесцельно пытается уцепиться за что-то непослушными пальцами и судорожно перебирает ногами, когда Даби тащит его за волосы в ту комнату, в которой он проснулся. Прочь от того места, где он сам, по собственным же ощущениям, хоть что-то из себя представлял. И в голове проскальзывает гнетущее осознание того, насколько же он сейчас жалок.              Даби кидает его на кровать, и изувеченной спиной Ястреб проезжается по грубой ткани постельного белья.              — Чёрт возьми, Ястреб, — Даби наклоняется к нему и шепчет в самое ухо, — как же мне нравится видеть тебя таким. Это стоило всего того времени, что ты храбрился передо мной.              Ладони Даби то давят на кожу, то касаются совсем слабо — одними кончиками пальцев. Он изучает тело Ястреба широкими мазками и мелкими узорами, оставляет на коже покраснения и неприятное тепло. Ястреб смотрит на него. Даби выглядит довольным, и лицо его выражает наслаждение, какое-то интимное в своей сосредоточенности: под опущенными веками бегают зрачки, взглядом жадно вгрызающиеся в чужое тело, а на губах бродит то ли лёгкая улыбка, то ли жуткая усмешка — в темноте понять почти невозможно, да Ястребу и не хочется. Последние силы он тратит на то, чтобы перехватить чужую руку, опустившуюся на его живот. Осознание того, что хочет от него Даби, накатывает резко, и всё в теле холодеет.              Даби наклоняется к нему и мажет кончиком носа по его щеке.              — Не дури, птенчик. Ты же почувствовал, что я в любой момент могу тебя поджарить?              Ястреб медленно кладёт руку обратно на кровать. Сдаётся. Пальцы — можно было бы даже сказать, что против воли, если бы только она в нём ещё осталась — сжимают простынь, и Ястреб не может объяснить это конвульсивное движение самому себе:оно не помогает и не расслабляет, оно пустое. И сам он- Чёрт. Он словно оглушён: слышит и видит с трудом. Лишь мысли как-то неровно движутся в его голове, но он совершенно не ориентируется в них.              Даби стягивает с него штаны, оставляя его абсолютно нагим и ещё более беззащитным. Он мажет руками по его ожогам, и слабые импульсы боли проходят по его телу. Когда он касается красной кожи на бедре, Ястреб закусывает губу, чувствуя себя как никогда слабым.              — Мои ожоги прекрасно смотрятся на тебе, Ястреб, — медленно произносит Даби, и то, как он лениво растягивает слова, сводит Ястреба с ума. Время от этого словно бы замедляется, а пространство вокруг становится вязким. Он с трудом вычленяет что-то из этой тягучей речи. Даби широко улыбается, и скобы натягиваются на лице — бесконечно довольном лице победителя. Ястреб чувствует, что не может смотреть на Даби, и запрокидывает голову, встречаясь взглядом с мраком, нависшим под потолком. Тот, упиваясь этой реакцией, вжимает его бёдрами в кровать, ладони с силой давят на тазовые кости — чертовски неприятное чувство, — Но мне интересно вот что, ты действительно собирался убить меня? Был настолько уверен в себе и даже не понял, что в твоём положении этого делать не стоит? Может, ещё немного поджарить тебя за такое, а?              Он сгибает ноги Ястреба и водит по ним ладонями, его пальцы, мозолистые подушечки на них, останавливаются на острых коленях, чертят какие-то широкие, замкнутые узоры.              — Мне, пожалуй, ещё пригодится твоя способность стоять на коленях.              Ястреб замирает, глубоко вздохнув. В комнате стоит затхлый запах, от которого хочется избавиться. И от осознания того, что это невозможно, хочется выть — осознание того, что это невозможно, почему-то добивает. Он закрывает глаза, потому что даже густая темнота комнаты не спасает его. Он жмурится так сильно, что перед ним вспыхивает что-то красное, алое или бордовое, а может, это просто последняя шутка его истощённого воображения. Он перестаёт верить себе, ему кажется, что он в одном коротком шаге от того, чтобы сойти с ума. Голос Даби распаляет в сознании что-то мучительное, кошмарное, невыносимое.              — Мы как следует развлечёмся тут с тобой, — говорит Даби и сминает под пальцами его кожу. А потом резким движением хватает его за ступни. — Думаю, — в его голосе проскальзывает что-то безумное, — так ты точно не сможешь от меня убежать. Да и, будем честны, там тебя никто не ждёт. Эти храбрые герои такие молодцы. Всегда найдут выход. Ну, — что поделать? — они просто не смогли предугадать, что герой Ястреб вдохновится злодейскими планами и собьёт всю операцию по спасению мира. Представляешь, они так и говорят: вина полностью лежит на тебе. И никто не вступился, вот что мне нравится больше всего. Думаешь, что все герои, твои друзья — бравые рыцари в сияющих доспехах? Они даже не могут с достоинством принять поражение.       Он замолкает, и хватка его пальцев становится сильнее.       — А ты сможешь?              Ястреб не кричит, когда Даби поджигает его ноги. Кричать он разучился, но его слабые, бессвязные мысли не дают вспомнить, когда и почему. Он рефлекторно сжимает зубы, а перед глазами предстаёт нечёткая фигура, и сквозь боль он не может различить в ней какие-то отличительные черты, не может услышать её голос. Он не кричит, а боль всё продолжается, и он в панике открывает глаза, тут же жмурясь из-за необыкновенно яркого синего пламени. Он переводит взгляд на Даби, на его- скучающее лицо.              — Боже, — Даби сдавливает пальцами горящую плоть, — ты всё так же молчишь?              Он разводит ноги Ястреба в стороны и — Ястреб крупно вздрагивает — резко вводит в него один палец.              — Тебя хорошо натренировали, да? — движения у Даби резкие и грубые, второй рукой он с силой давит ему на грудь, короткие ногти царапают кожу — боль тупая, ноющая. — Ты серьёзно молчал, — тянет Даби, — даже когда я буквально сжигал тебе ноги? Чёрт, да меня это даже завело. Что такого они с тобой сделали, а, герой? И что, — он добавляет второй палец. Двигает ими, разводит и сгибает, несмотря на то, как узко внутри. Ястреб задыхается. Унижение скручивается где-то в груди, отчаянное и несдержанное, оно оседает на языке чем-то кислым, — будешь продолжать в том же духе, даже когда мы перейдём к самому интересному?              Даби растягивает его уже тремя пальцами, и это кажется невыносимым. Ястреб сжимает простынь с такой силой, что практически не чувствует своих ладоней.              — Посмотри на меня, Ястреб, — Даби хватает его за шею и дёргает вверх. Ястреб упирается взглядом в безумные глаза напротив. — Каждый раз, когда ты будешь думать, что это конец, я буду уничтожать тебя снова и снова. Ты будешь молить меня о смерти. Но самое приятное в том, что, что бы ни случилось, я от этого только выиграю. Если ты попробуешь сбежать, общество не закроет на это глаза: пленный герой, герой номер два, о котором так яростно кричали на каждом углу, и которого никто даже не попытался спасти. Ты своим существованием уничтожишь всё то, на чём держится этот хрупкий мир прямо сейчас. А если ты убьёшь себя, если я сам тебя убью, ты станешь прекрасной романтичной жертвой этого грёбаного геройского общества, я уж постараюсь. Я одержу победу, Ястреб.              Даби смотрит ему прямо в глаза, и весь его оскал пылает какой-то несдержанной силой. И когда Ястреб понимает, что эта сила заключается в отчаянной ярости, он смеётся.                     

7.

             Даби лишь мгновение смотрит на него удивлённо, а потом бьёт его по лицу. Он в бешенстве. Приливший после удара к щеке жар словно приводит в чувство. Ястреб ощущает свою жизнь в наливающемся синяке.              — Какого хрена?!              — Кажется, — Ястреб широко улыбается, — ты в безвыходном положении, да, Тойя? Я теперь твой единственный шанс на победу, не так ли?              — С чего ты взял? — Даби явно пытается взять себя в руки, но дыхание у него сбито, а глаза смотрят бешено.              — Герои не выиграли, но у вас тоже ничего не получилось. И ты сейчас здесь, — он щурится, чувствуя чужое напряжение, — потому что ваш план провалился, и ты не придумал ничего лучше, чем воспользоваться мной. Всё так совпало, к тому же, — ты настоящий везунчик! А заодно можно и самоутвердиться, да? Как-то мелочно. Впрочем, это в вашем духе.              — Заткнись. Или я убью тебя.              — Что, уже наигрался? — с хрипом вырывается у Ястреба, и он снова смеётся, когда ему прилетает по лицу. — А мы ведь даже не приступили к— как ты это назвал? —“самому интересному”.              — Я выжгу тебе язык.              — И даже не дашь мне шанса тебе отсосать? — он не может сдержать усмешку. Чужая злоба приятно жжётся где-то в желудке. Ястреб смотрит в налитые бешенством глаза напротив и широко проводит языком по разбитой губе, распаляясь, пуская искры от пламени сказанных им слов.              Даби сжимает его горло и смеётся, но его смех выходит неровным, содрогающимся в ощущении упадка своей власти.              — Ты так этого хочешь? Хотя по твоему личику сразу было видно, насколько ты любишь члены, — от выдавленной через силу беззаботности в его голосе Ястребу честно хочется засмеяться, но он решает обернуть эту игру в похабные оскорбления против самого же Даби.              — Да, да! — кричит Ястреб настолько громко и фальшиво, насколько может себе позволить. Он толкается бёдрами вверх и закатывает глаза, чувствуя как пальцы крепче, будто в испуге, сжимаются вокруг горла. Это вообще-то получится довольно пошлое, низкопробное шоу, но по всем расчётам оно должно будет произвести впечатление. И производит, потому что после следующих слов он получает три сильных удара в висок, от которых темнеет перед глазами: — Так люблю члены! Особенно член твоего папочки!              Лёжа под тяжело дышащим Даби, он слышит свой смех словно со стороны — как бы он себя не тренировал, от ударов по голове, хоть и всего пару секунд, сознание гудит, выдаёт помехи. Когда он приходит в себя, то всё ещё чувствует чужую ярость, которая просачивается сквозь тело своего носителя настоящим, вполне ощутимым жаром.              Ястреб резким движением поднимается к Даби, хватаясь ладонями за его лицо. Видит, что его глаза действительно горят ярко-голубым пламенем; а его расшатанное состояние, так ясно в этом пламени отражающееся, приводит в восторг.              — Надеюсь, ты хоть на сотую долю окажешься таким же первоклассным любовником, — и Ястреб впивается в чужие губы, с каким-то остервеневшим удовольствием чувствуя, что ему не отвечают. Он мнёт под пальцами чужую кожу, впиваясь в неё так сильно, что чувствует скулы черепа Даби. Он думает: действует — и прилив сил от чужого поражения, будто вскидывает его вверх. Он царапается и кусается, уже не потому, что хочет попробовать поставить себя против Даби, а потому что хочет утвердиться в своей победе. То самое гнилое местечко, на которое он до этого жал лишь на пробу, проваливалось под его напором, расползалось своей слабостью в стороны, словно стремясь убежать, оставляя после себя сладковатый запах, от которого расширялись зрачки — это грязный запах триумфа.              Когда он, тяжело дыша, падает обратно на кровать, то думает о том, что Даби перестал держать себя и разбился — часть его внутренностей выпала наружу. Он больше не секрет. Не для Ястреба. Так тому кажется, когда он произносит:              — Что, сдулся?              И Даби, совершенно неожиданно для Ястреба, накидывается на него. Он оттягивает ему волосы, и когда Ястреб скорее от удивления, чем от боли, глубоко вдыхает через рот, размыкая губы, внутрь пробирается чужой язык, мокрый, быстрый, сильный. Даби прижимается так близко, целует с таким напором, что даже дышать представляется затруднительным. Вокруг становится жарко; Даби и всё вокруг него закипает от его огненной причуды. Это попытка господствовать над Ястребом, которая приобретает расплывающиеся черты: что-то между физическим (“Я буквально сжёг тебя, Ястреб”) и психологическим (“И я, в отличие от тебя, до сих пор могу сделать нечто подобное”) контролем. Чёрт бы тебя побрал, — думает Ястреб, пытаясь дышать через нос и отвечая на чужую страстность своей собственной, такой же неуступчивой и неискренней. Проигрывать он решительно не собирается. Только не сейчас, когда он понял, что творится с Даби.              Даби словно слышит его мысли и, оторвавшись от чужих губ, откликается на них, нависая сверху:              — Я не собираюсь отступать перед тобой, птенчик, что бы ты ни сказал и что бы ты ни сделал.              В тяжёлом дыхании и злом взгляде с трудом отыскивается подтверждение сказанным словам, надменность Даби стоит на нетвёрдых ногах. У Ястреба победоносно бьётся в голове: “Это мои слова, и я это докажу”.              Они тянутся к ремню на брюках Даби почти одновременно. Их пальцы соприкасаются, они пару секунд глядят друг другу в глаза, и в любом другом случае Ястреб бы перевёл это в шутку, посчитав подобную ситуацию может не совсем романтичной, но, как минимум, заставляющей сердце биться где-то в районе головы, оглушительно, возбуждённо: настолько они оба этого хотят. Только отношения у них — Ястреба и Даби — совсем не те, никогда такими не были и уж точно не будут. Не теряясь в этой заминке, Ястреб ухватывается за пряжку ремня Даби и с силой кусает его за мочку уха: на языке чувствуется горячий металлический вкус, а в висок ударяет неровный выдох с низким “Блять”. Перед тем, как его с силой вжимают головой в подушку, он успевает справиться с чужими штанами и даже стянуть их. Скобы на чужом теле снова приносят дискомфорт, в этот раз царапая его обожжённое лицо, впиваясь своей кровососущей прохладой и оставляя маленькие злые следы на розоватой, чувствительной к любому неаккуратному прикосновению, коже. В сердце колотится ярость: хочется снова укусить, хочется с силой царапнуть, причинить неудобство. Только разумом он понимает, что внешняя, физическая боль никогда не заденет Даби так же сильно, как психологический дискомфорт.              У них не получается возбудиться лишь на взаимной злобе, и Даби стимулирует их руками: остаться самому с опущенным членом в этой ситуации — дать Ястребу возможность лишний раз подумать о том, что он не в состоянии контролировать себя; а оставь он в таком состоянии Ястреба, это выглядело бы унизительно, учитывая всё то, что тот успел наговорить:“Упс, кажется, ты недостаточно хорош, дружище”. Даби дрочит сильно и резко, короткое чувство непосредственного удовольствия сменяется таким же коротким чувством боли, и так друг за другом — что всё это кажется бесконечным. Эта двойственность жжёт изнутри, хочется скрыться от неё, забыть о ней, на короткий период времени отключить сознание и очнуться тогда, когда всё закончится. Но это желание — лишь накипь где-то на дне его души, а Ястреб чувствует собственную кристально чистую силу — слепую уверенность в себе. Он толкается в руку Даби и, извернувшись, кусает его за большой палец ладони. Даби одёргивает руку и смотрит с открытой яростью в глазах. Он уже не может притворяться.              — Твою же, — он замахивается и бьёт по лицу Ястреба наотмашь, с яростной необузданностью, — мать! Лежи, сука, спокойно!              Ястреб смеётся и вновь тянется вверх, за очередным лживым поцелуем. Даби отвечает ему, жёстко сминая его губы, но ему всё-таки удаётся одержать победу в их маленькой битве: он с силой прокусывает Даби верхнюю губу и валится на спину со смехом и металлическим привкусом на губах.              — Не могу, — выдыхает он, поднимает руку и впивается ногтями в мёртвую кожу на шее Даби, — люблю сильно и грубо.              Даби скалится, и Ястреб, если честно, в восторге, потому что нет за этим выражением лица ничего от победы и власти. Это гнев. Даби, словно в древних мифах тянется к тому, что страшно хочет, а оно от него ускользает. О, думает Ястреб, я за руку проведу тебя через все круги ада.              Даби резко наклоняется к нему и с остервенелостью кусает в шею, чуть ли не до крови. Ястреб чувствует, как от боли сводит зубы, но всё равно кричит:              — Да! Боже! — и, протягивая руку, хватается за бёдра Даби. — Ты меня трахнешь или мне всё делать самому?              Даби рычит и рывком подтягивает его к себе. Помогая себе рукой, он проникает в Ястреба: входит в него резко и почти до конца. Ястреб прикрывает лицо руками, его губы кривятся от неприятного ощущения переполненности внутри. Ему кажется, что лимит его стойкости исчерпан, все силы ушли на его сожжённые ноги. Он теряется в новых ощущениях, его держит только тот факт, что Даби тяжело дышит, наклонившись к его груди, и он прекрасно знает, что это — гнев, а не возбуждение. Он ждал совсем не этого, надеялся на то, что под ним будут извиваться в болезненных припадках, что под ним будут кричать от страха. В его глазах читалось: давай, позови на помощь одного из своих бесполезных героев, кричи “Нет!”, кричи для меня. И Ястреб- да, Ястреб — его наказание. Потому что, спустя мгновение удачно сокрытой от Даби слабости, он берёт себя в руки и, размыкая губы в немом крике, закатывает глаза. Даби моментально дёргает рукой и с силой сжимает его горло, надавливая так, что перед глазами мутнеет. Но это не мешает Ястребу толкнуться бёдрами, насаживаясь на его член, и прошептать:              — Давай, Даби... Я разрешаю тебе сделать меня своей сучкой сегодня.              Комната полна ярости: тьма и жар путаются друг с другом, и Ястребу тяжело различить что-то перед глазами, тяжело дышать. Его словно пытаются выжечь изнутри: губы пересохли, лёгкие горят, внизу, внутри всё слишком горячее и чувствительное, пальцы Даби с силой сжимают его член, короткими движениями проходясь вверх-вниз. Даби, сбившись с заданного в начале темпа, двигается в нём слишком резко, не давая и возможности сосредоточиться на ощущениях, каждый раз перекрывая только что осознанные новыми, сильными и распирающими изнутри, граничащими между мучительной болью и сумасшедшим наслаждением — наслаждением, природу которого Ястреб уже не в состоянии разгадать. Даби дышит так, словно рычит, словно в любой момент готов сорваться на крик. С его губ срывается что-то неразборчивое, хоть и громкое, что-то несдержанное и злое. Ястреб слышит над ухом:              — Как же, блять… я тебя ненавижу, просто терпеть тебя не могу.              И смеётся на это. Даби кажется ему ничтожеством, сломленным под напором собственных амбиций.       Даби чувствует чужую уверенность в собственной победе и с силой бьёт Ястреба по лицу, на секунду замирая в нём. Ястреб не может сдержать смех, он смотрит Даби в глаза и сжимается так, что тот со свистом выдыхает и коротко стонет.              — Ударь меня ещё раз, Даби, — шепчет он, быстро проходится языком между губ, смачивая их, и откидывает голову назад. — Мне это нравится.              Даби хватает его за волосы и дёргает на себя, заставляя смотреть в свои горящие глаза.              — Нихуя тебе не нравится, Ястреб.              — А ты попробуй докажи.              Сжимая пальцами простынь, Ястреб, напрягаясь всем телом, насаживается на член Даби. Он задаёт свой неспешный ритм, и, чувствуя, как член проходится по простате, протяжно стонет, глядя на соперника из-под опущенных ресниц.              — Сука, — выплёвывает Даби, хватает его за бёдра и, не сбиваясь с заданного Ястребом ритма, сам начинает трахать его, даже не столько двигаясь в нём, сколько насаживая его на себя. Тело Ястреба под ним отзывается на перемешанное с грубостью наслаждение, он прогибается в спине, заламывает руки, его голова мечется по подушке, словно он не может найти себе места. Даби с яростью впитывает в себя чужую реакцию, он снова хватает его за волосы и с силой целует, прижимаясь так близко, что у Ястреба начинает ныть лицо.              Ястреб чувствует, что должен ответить ему, ищущему опору в собственной силе. Это игра на двоих, и их шансы на победу — пустую, бессмысленную, умещающуюся в сжатый кулак, но всё-таки победу — равны. Он хватает Даби за шею, тянет его к себе и целует так чувственно, так непохоже на предыдущие разы, что тот коротко стонет ему прямо в губы от напора, рождённого скорее из вспыхнувшей страсти, чем ярости, которая двигала им до этого. Ястреб чувствует волны наслаждения, которые бегут по телу (он и не догадывался, что ревностное стремление к победе может довести его до такого состояния), чувствует что-то сильное, огромное, растущее где-то под рёбрами, оно гневливо и порывисто бьётся в теле, стремится за собственные пределы и — вырывается.              Ястреб улыбается в поцелуй, а потом шепчет:              — Блять… Мне так хорошо, Даби… — и откидывает голову, когда Даби снова задевает простату, словно оказываясь глубже, двигаясь сильнее — он рычит над ним, и Ястреб упивается всем этим: он тянет Даби за волосы и кричит от движений внутри себя, пропитанных обнажённым, почти что беззащитным в своей откровенности гневом.              — Заткнись нахуй.              Он зажимает ему рот ладонью, и Ястребу приходится напрячься из последних сил, чтобы его нежеланный крик тихими, но отчётливыми стонами прорывался сквозь чужие пальцы, нервируя, зля. Ястреб почти ничего не соображает, всё происходит быстро и резко: Даби с силой сдавливает его член в ладони и, вздрагивая то ли от наслаждения, то ли от боли, Ястреб кончает и сжимает чужой член внутри себя с такой силой, что Даби гортанно стонет — скобы у глаза почему-то пропускают каплю крови.              

8.

             — Ну что, — Даби сидит рядом с ним. И у Ястреба такое ощущение, что где-то за пределами этого полумрака — справа, слева, сверху, снизу — сейчас рушится мир: по кусочкам, медленно-медленно, но обречённо и наверняка. А он, в антиномии, восстанавливается, — хорошенько я тебя трахнул?              — Ага, — отвечает Ястреб со скучающей улыбкой на губах, — недурно.              — И что же, — Даби театрально вскидывает брови, словно снова дурачится, но его взгляд выдаёт внутреннее, наспех спрятанное от чужих глаз раздражение, — ты не в полном отчаянии от такого положения дел?              — Тебе, — Ястреб поворачивается к Даби, медленно — медленно, словно тот может испугаться — поднимает руку к чужому лицу и проводит большим пальцем по опухшей верхней губе — по обкусанной им же, Ястребом, живой коже, — ещё придётся хорошенько постараться, чтобы ввести меня в состояние полного отчаяния, Тойя.              Ястреб чувствует это — наконец равную борьбу между ними. Борьбу и ненависть. Чувствует чужую тягу к победе, к контролю. И теперь — чувствует и собственную уверенную тягу тоже, такую сильную, что от восторга трудно дышать. Это не попытка дать отпор, это попытка победить.              Они далеки друг от друга. И при этом парадоксально, абсурдно близки. Сидят со всё ещё сбившемся дыханием, животами, запачканными в сперме, и с полной уверенностью, что именно он победит другого.              Даби с силой сжимает его оголённое бедро.              — Тебе, кстати, тоже, Кейго.