kinophobia

updog — useless

Главное сейчас — бежать. Бежать очертя голову и не оглядываться, не сбавлять шаг, не думать об усталости. Горячее дыхание сбивалось, ноги болели, в груди сдавливало, а в ушах стоял шум погони — лапы этих монстров, казалось, вовсе неспособны устать, и они нещадно нагоняли, щёлкая пастями и с хрипами, задыхаясь, рыча, не думая отставать. Мальчишка даже представлять не хотел, что с ним будет, если он споткнётся и хотя бы на секунду остановится. Эти проклятые голодные собаки не видели разницы между брошенной им случайным прохожим костью с ошмётками мяса, кроликом в клетке за забором частного дома или запоздавшим в ночной темноте ребёнком, совсем не ожидающим наткнуться на этих гиен в тихой подворотне. Был бы он постарше, повыше!.. они бы с поджатыми хвостами разбежались бы в стороны, ожидая при кидке на двуногого пинка острым носком ботинка под живот. Но нет, мальчишка будет дай бог чуть выше головы самой здоровой, стоящей на четырёх лапах и преследующей добычу сейчас в лидирующей позиции. Чёрная шерсть в колтунах, не видные под ней торчащие рёбра, налитые кровью глаза и раскрытая в исступленном лае пасть, капающая вязкой слюной на асфальт — вот и всё, что требовалось для описания шавки. Наверняка голод застил ей разум, чтобы она так кинулась на ребёнка и так безрассудно повела за ним всю стаю. Голод так делает со всеми, от безмозглого зверя до человека. И мальчишка понимал, что просто оказался не в том месте не в то время, но главным было — бежать и не останавливаться, пока кто-нибудь из них не победит. От страха подкашивались колени, но ногам нельзя было позволить дрогнуть и уронить на землю. В этой кромешной полуночи горят только жёлтые глаза фонарей, стоящих на одной-единственной железной ноге вдоль тротуара, и не к кому прибиться: ни одного человека на горизонте. Постучаться в двери? Ему не успеют открыть; а если и успеют, то будут после спасения выпытывать, чей он и откуда, а ему это не нужно. Отыскать кого-то на улице? Придётся убегать потом от своего «спасителя», потому что заблудившегося ребёнка просто так никто никуда не отпустит, правда, от человека удрать легче, чем от оголодавшего зверя, мальчишке ли не знать. Ему просто нужно найти укрытие и схорониться в нём до лучших времён… В перепуганной до ужаса голове всё ещё мелькают трезвые мысли о том, что было бы неплохо свернуть в переулок и, быть может, скрыться через ограждения в нём: он уже делал так несколько раз, когда в первый раз пролез в щель забора и был таков, а в другой просто щёлкнул щеколдой двери, вылетая за неё вон и продолжая бегство. Дыхания всё равно не хватает, и мальчишка сворачивает в первую попавшуюся подворотню, едва не поскользнувшись на месте, и скрывается в темноте, даже не надеясь на то, что собаки его упустят — эта оголодавшая стая и дикого мустанга загонит, окажись он один на улице безразличного города, что уж говорить о парне? Шумно вдыхая через рот, ребёнок сбросил с себя рваную накидку, которой укрывался ранее с головой — она упала на морду особо быстрому псу, закрыла ему глаза и запутала лапы, роняя животину наземь, — и с разбегу ударился плечом о решётчатую дверь. Не поддалась — парня со стальным шелестом оттолкнуло. Глаза машинально осмотрели преграду, прежде чем заметить, что вместо привычной щеколды здесь тяжёлый амбарный замок. Вот чёрт… В панике мальчишка оглянулся через плечо, видя, что собаки приближаются, ударился плечом в дверь ещё раз, но, поняв, что лишь теряет драгоценные секунды, взобрался на мусорный бак, сразу смотря вверх, чтобы знать, за что цепляться, чтоб перемахнуть через решётчатое ограждение — в конце концов, лучше уж подвернуть лодыжку, сиганув с двухметровой высоты, чем быть растерзанным в клочья. Но нога предательски соскользнула, и крышка ненадёжного мусорного бака со скрежетом отлетела в сторону. Мальчишка успевает только за решётку зацепиться, прежде чем сорваться и упасть на асфальт — от грохота упавшего бака собаки отскочили, ненадолго замолкнув и принюхиваясь. Колени от падения саднило — всё-таки рваные старые шорты отнюдь не защищали. В глазах застыл страх, когда парень вжался спиной в ограждение, понимая, что уже не успеет, и замер сам, шумно сглотнув и невольно сотрясаясь всем телом. Это конец. И он такой глупый и болезненный. Большой чёрный пёс подходил всё ближе, скаля жёлтые зубы и капая густой слюной. Рычала его стая позади, окружая и не оставляя ни малейшего шанса на побег. В голове уже проносятся ощущения, как кожу разрывают на куски, как собачьи клыки впиваются в голову и снимают скальп, как дробят кости кистей, голеней, груди. В глазах застыли редкие слёзы, но тело сковало холодным ужасом, стоит лишь пересечься своим взглядом со взглядом голодной собаки. Досюда даже свет фонарей не дотягивает… а стоит ли прикрывать руками лицо? Тишину ночного города разрезали далёкие быстрые шаги и громкий хлопок. Стая вздрогнула, прижимаясь к земле и оборачиваясь, и поднял голову даже чёрный лохматый вожак. Мальчишка тотчас посмотрел в просвет между домами, среагировав на «хлопок» — он-то прекрасно знает, что этот звук именуется выстрелом, — и, когда в тусклом далёком свете появилась высокая фигура, поднявшая кверху руку и выстрелившая ещё раз, стая, опустив хвосты книзу, на полусогнутых ринулась по кирпичным стенкам прочь, удирая в разные стороны, не желая сталкиваться с двуногим, в руке которого — разящие огненные снаряды. На самоотверженного взрослого падала тень, — или это мальчишка не мог как следует его рассмотреть из-за слёз? — но единственной, кто из всей стаи остался на месте, была здоровая чёрная гиена, в отчаянии и голоде так не решившаяся отречься от своей честно загнанной добычи. Пёс, оскалившись и рыча, в мгновение поглядев на мальчишку, сделал выпад вперёд, целясь зубами прямо в лицо. Но от прозвучавшего выстрела собака лишь рухнула ребёнку на колени, больше не дёрнувшись. Мальчишка замер, вцепившись руками в сетку ограждения за спиной, и, с силой раскрыв один глаз, с ужасом увидел, как из раскрытой пасти течёт кровь. Кровь, на самом деле, текла и из простреленной головы, но на чёрной шерсти в тёмном переулке это трудно заметить, и парень мгновенно подскочил на ноги, отталкивая от себя труп — пёс с заваленной головой мешком упал набок и, как и ожидалось, не двинулся. Мальчишка так бы и продолжил c ужасом гипнотизировать тело взглядом, если бы со стороны тусклого света не подошла ближе человеческая фигура, убирая огнестрел за пазуху. — Ты в порядке? — мягкий голос с хрипотцой сильно разнился с предыдущим шумом, лаем и топотом когтей приближающейся смерти, и парень резко вскинул голову, испуганными тёмными глазами глядя в лицо спасителю — чёрные, отросшие ниже подбородка прямые волосы, лёгкая небритость, белый халат. Врач? Но с пистолетом… Мальчишка ожидаемо не отвечал. Может, он и хотел, но слова не шли из сдавленного страхом горла. Тогда мужчина, оглядевшись, опустился на колено, и его лицо стало видно ещё лучше — такие же, как у парня, тёмные глаза и совершенно беззлобный взгляд. — Ты не ранен? — всё-таки врач: то, как с расстояния мужчина осмотрел спасённого, говорило только о том, что он ищет повреждения, но не находит. — Не хотел тебя пугать, но иначе бы я их не отогнал. Как твоё имя? Мальчишка часто дышал, но, кажется, понемногу выходил из оцепенения. Он всё ещё молчал, и врач склонил голову набок, слегка нахмурившись. Снова оглядел парня с головы до ног, подмечая, в какой он потрёпанной одежонке — сирота или бездомыш? Колени разбиты, кожа бледная, тёмные взлохмаченные волосы. — Ты не умеешь говорить? — после этого вопроса мальчишка вдруг нахмурился сам, отцепившись наконец пальцами от решётки забора и отрицательно покачав головой, потирая предплечье одной рукой другой. Врач улыбнулся — даже в таком состоянии он нашёл в себе силы обидеться. Значит, просто напуган. Действительно, откуда может быть доверие к человеку с пистолетом, только что убившим собаку? Злую, правда, и плохую собаку, которая хотела отведать человечинки, но всё-таки на глазах ребёнка. — Тогда извини. Молодец, что не разговариваешь с незнакомыми. Сколько тебе лет? Снова нет внятного ответа. Зато парнишка поглядел на свои руки, сначала расправляя пальцы обеих грязных ладоней, а затем загибая мизинец, безымянный и средний левой руки. — Семь? Да ты уже большой, — врач усмехнулся, добившись хоть какой-то реакции на свои вопросы, и протянул руку вперёд — мальчишка тут же зажмурился, но не пригнулся, вот только его всего лишь потрепали по голове. Врач, огладив по волосам, остановил руку на мальчишечьей голове, нахмурившись и посерьёзнев, смотря куда-то поверх тёмных лохматых волос, словно что-то чувствуя, но, кивнув своим мыслям и хмыкнув, вскоре ладонь убрал. — Ого, так вот ты какой, — пауза. Ни парень, ни мужчина ничего не сказали, пока последний не встряхнул головой, выходя из раздумий. — Так, ладно. Что же ты делаешь здесь один в столь позднее время? Потерялся? Мальчишка снова отрицательно качнул головой, смотря в землю и спрятав руки за спиной. — Гм? Тогда сбежал из дома? Тоже отрицательный кивок. Врач задумался, приложив руку к подбородку, и, прежде чем спросить снова, наклонил голову, пытаясь заглянуть мальчишке прямо в глаза: — Из детского дома? Нет ответа. Вообще. Никакого. Расценивать это как «да» или как «нет»? Мужчина только вздохнул. Его бьют родители? Или у него их нет вообще? Действительно смотался из детского дома и болтался по городу до ночи? Или сбежал из чего-то посерьёзнее детского дома? Одно ясно: видок у него крайне неважный, который нельзя заработать однодневным скитанием по улицам. — Ладно, раз уж ты мне не отвечаешь, не буду тебя мучить и пойду, — врач встал, и ребёнок тотчас вскинул голову сверху, не спуская со спасителя молчаливого взгляда больших карих глаз. Было в этом взгляде что-то… волчоночье, совсем не детское. Страшно представить, что повидал этот парниша на своём коротком жизненном пути, если уже к семи годам выглядит… так. Мужчина отряхнул халат, разворачиваясь к ребёнку спиной — в конце концов, если ничего не ясно, лучше уж не связываться, а то мало ли, чей это шкет, — но с противоположной стороны улицы, в переулке напротив, вдруг что-то негромко стукнулось об асфальт: это слетела крышка помятого сбоку мусорного бака, возле которого кружили несколько пар собачьих глаз. Проклятые падальщики видели, что их вожак убит, но, кажется, просто выжидали, когда их добычу оставят в покое — настоящие стервятники! Врач нахмурился, держа руки в карманах, как вдруг почувствовал движение за спиной — мальчишка, сцепивший руки в замок, неслышно, как кот, подошёл поближе, выглядывая из-за белой полы и не спуская взгляда с собак. Тут его даже не обвинишь: от страха к кому угодно прибьёшься, если этот кто угодно в силах защитить. Обыкновенная детская психология. Врач без зазрения совести вынул пистолет из-за пазухи вновь, выстреливая прямо в противоположный переулок, наводнённый голодными шавками, но наклонив дуло так, чтобы пуля прошлась по асфальту и никуда не отрикошетила, и от оглушающего хлопка собаки со скулежом разбежались в разные стороны вновь — и подворотня за считанные секунды опустела. Вместе с хлопком инстинктивно и мальчишка прижался к ноге взрослого, вцепившись пальцами в тёмную штанину сквозь белый халат, пока мужчина не обернулся через плечо, убирая оружие обратно. — Всё в порядке, они больше тебя не тронут, — парень поднял голову на голос, глядя врачу в глаза, и медленно отцепил пальцы, опустив руки. — Может, тебя куда-нибудь проводить? На этот раз мальчишка «ответил» не сразу. Он долго смотрел в лицо спасителю, прежде чем отвернуться и отрицательно покачать головой. Правильно, никуда ему не надо, ничего ему не нужно. — Ладно, ты уже взрослый, сам найдёшь дорогу, — врач, постояв немного на месте, медленно зашагал прочь, оставляя парня за спиной. Голоса тот не подал, но мужчина чувствовал, как его провожают тяжёлым детским взглядом. Нечисто это всё. Пацанёнок оборван, как нищенка, и что-то в последнее время не было никаких объявлений о пропажах ребёнка. Может, действительно откуда-то сбежал, где его даже не ищут? Тем более, учитывая, что это за ребёнок… Не почувствовать эту силу — легко, а вот как раз-таки почувствовать её может только такой же, как он. Странно это всё. Врач остановился на тротуаре, о чём-то крепко задумавшись, стоя под светом фонаря. Парень долго не продержится, учитывая, что для него угрозу сейчас представляли даже не люди, а простые голодные собаки. Не то чтобы, так сказать, жалко… Но ведь сгинет парень. Оставлять ребёнка одного в тёмной подворотне, понадеявшись на удачу? Ну, перетерпит он эту ночь, другую, а на третью снова наткнётся на собак. Его даже искать никто не будет, а если и будут, то искать будет нечего. Врач оглянулся через плечо. В принципе, при его виде деятельности похищение ребёнка ему точно не припаяют… Ну, это так, на самый крайний случай, а то мало ли, что могут наплести очевидцы. Мужчина огляделся, заглядывая в тёмные окна на наличие любопытных лиц, но, не обнаружив ни одного возможного свидетеля — в третий час-то ночи, — бодро развернулся и зашагал обратно, глядя на удивившегося его возвращению парня. — Знаю, я не выгляжу, как кто-то, кому можно доверять, — глаза у врача блеснули, когда он снова опустился на колено и протянул оборванцу руку, быстро заговорив: — Но, я так понимаю, родителей у тебя нет, ведь так? Мальчишка, поглядев на протянутую ладонь, насупился и отвернул голову. Значит, нет, врач был прав. Так и нужно было сразу спрашивать в лоб. — Не хочешь пойти со мной? Этот взгляд после этого вопроса врач вряд ли забудет. Удивление, граничащие с недоверием и… надеждой? Такой… как бы описать: «Дядь, ты серьёзно?» Грубо, но как-то так. Ребёнок явно колеблется, смотря то мужчине в лицо, то на протянутую руку. — Если скажешь мне, откуда ты сбежал, я смогу тебя туда вернуть. — Н-нет, — вдруг прорезался у парня испуганный и севший голос, и врач невольно улыбнулся. Разговорился-таки. Казалось, мальчишка сам изумился тому, что в принципе что-то сказал, прервав свой обет молчания. — Тогда не будешь против, если поедешь со мной? — врач продолжал смотреть в глаза, не убирая протянутой руки. — Я, конечно, одежду по размеру сразу не обещаю, но хотя бы разберусь, откуда ты и- — Не надо, — снова буркнули в ответ, и врач осёкся. О как. В принципе, этого он и ожидал. — Вот как. Тогда, может, хотя бы накормлю горячим? Голод меняет любого, будь ты животным или человеком. Видимо, парень действительно был голоден, раз после предложения поесть, хмурясь и не зная, как поступить верно, мешкая, всё-таки неуверенно, но вложил свою маленькую руку в ладонь мужчины. Тот улыбнулся. — Вот и прекрасно, — врач поднялся на ноги, сжав руку парня в своей, и повёл за собой. Видно было, что мальчишка всё ещё сомневался, но руку вроде не вырывал и не пытался убежать, резко изменив своё мнение. Вот уж точно: моя добыча, человеческий детёныш… — Надеюсь, тебя не укачивает в машине? В марках машин парень плохо разбирался, но по ней, огромной и чёрной, блестящей, припаркованной у поребрика тротуара под фонарём, было видно, что она далеко не из дешёвых и даже не из среднего класса. Видно, остановиться на более разрешённом месте времени не было, и выскочил водитель едва не на ходу, выхватывая пистолет из-за пазухи. А точно ли его спаситель простой врач?.. Впрочем, выбора у парня не было: если бы он остался здесь, рано или поздно его бы либо растерзали собаки, либо просто убили. В этом случае, может, хоть накормят перед убийством… Продажей на органы, например, или сдачей в рабство — без уточнения, какое. Он и сам знает, что достаточно ценный для высших чинов. Дверь заднего сидения открылась, и врач кивнул мальчишке, приглашая садиться внутрь. Найдёныш с прорезавшимся блеском в глазах оглядел салон, подошёл поближе, даже руки положил на край сидения, заглядывая внутрь, но вдруг выпрямился и отрицательно закачал головой. Мужчина только бровь вопросительно вскинул, мол, что не так, глядя, как мальчишка, деловито обойдя Майбах кругом, указал на переднюю дверь, будто он не только что спасённый из рук жестокой смерти ребёнок, а племянник, садящийся в машину дядюшки перед поездкой на летний отдых. — Хочешь спереди?.. — врач невольно удивился такой внезапной наглости, но да ладно, может, хоть так у мальчишки настроение будет получше, авось к разговору расположится. Пришлось пустить — длинноногий шкет легко забрался на переднее сидение, усевшись, как хозяин, и с интересом оглядывая переднюю панель, пока сам врач обходил машину обратно, чтобы сесть за руль. Вот уж действительно нахалёнок! Дверь только и успела закрыться, прежде чем врач завёл Майбах обратно, а ребёнок завертелся из стороны в сторону, высматривая всё вокруг до мельчайших деталей. Врач никак не ожидал, взявшись одной рукой за руль, что юный пассажир, даже не пристегнувшись, всё это время не спускал с него беглого взгляда, и теперь, когда водитель уселся ровно, тот потянул его за белый рукав, привлекая к себе внимание. — Мм? — Дай? — без «пожалуйста», но с просящей интонацией мальчишка заглянул спасителю в глаза, и тот сначала не понял, что ему дать конкретно, но по взгляду ниже своего лица понял, что парень просит… пистолет. — Какой ты быстрый. Не слишком ли мал для таких просьб? — Откуда я знаю, что ты мне не будешь им угрожать? Сначала врач удивился, а потом прищурился. Не таким уж и бедным-несчастным парниша оказался, тем более для своего возраста и вида. Ну, в какой-то степени он прав… — Надо же, и вещи умные говоришь, когда не просят, — мужчина покачал головой, но, вынимая оружие из-за пазухи, для начала вытряхнул оставшиеся пули из магазина и убрал их в бардачок, а затем, сняв с предохранителя, отдал мальцу «игрушку». — Только не пытайся разбить им окно. — Не волнуйся, — шкет тут же увлёкся Глоком, рассматривая его со всех сторон и без всякого страха заглядывая одним глазом прямо в дуло. Как своевременно из него вынули пули… — Я не тупой. Врач даже не ответил. Слабоумие и отвага? Слабоумием тут и не пахнет. Если бы он знал, что этот пацан… такой, он бы забрал его сразу, не думая, прямо взял бы за руку и без всяких прелюдий повёл за собой, обещая купить любую игрушку или заехать в Макдональдс по дороге, только бы парень не пинался. Не прогадало сердце, не промахнулось чутьё. — Только сиди тихо, — Майбах постепенно начал отъезжать, и мальчишка тут же глянул в окно. — Не свети им особо, — врач указал на пистолет одной рукой, — не хватало мне ещё, чтобы меня остановили. — То есть тебе им светить можно, а мне нет? — А тебя вообще уважать старших не учили? — мужчина нахмурился. — Сиди тихо, говорю. На твоём месте люди, а особенно дети, должны быть хоть капельку благодарны. — Хм… — шкет, отвлёкшись от созерцания пистолета, глядя на тёмные улицы и быстро замелькавшие фонари, наблюдал, как чёрная машина увозит его от страшного переулка, который едва не стал ему местом казни, а затем ненадолго замолчал и вдруг протянул водителю маленькую руку, на которую тот мельком глянул: — Осаму Дадзай. — Что? — Ты сам спрашивал моё имя, что. Этот парень не просто непростой — он самородок. Будто уже и забыл, с каким ужасом и страхом жался к ограждению в переулке, готовясь к страшной смерти. — …Мори Огай, — держа руль одной рукой, врач быстро пожал ребёнку руку, не отвлекаясь от дороги и вскоре возвращая руку на руль обратно. — Понял, — Дадзай кивнул, вновь увлёкшись пистолетом и периодически поглядывая за окно. — А куда мы едем? — Увидишь. — В твоё логово маньяка? — Чт- нет! С чего ты это взял? — Мори нахмурился, от возмущения вжавшись спиной в сидение. — Откуда ты вообще таких слов понабрался? — А мне что, по-твоему, в этом возрасте только алфавит знать надо? — Тц. А молчаливым ты мне нравился больше. Мальчишка не обратил внимания на замечание, вдруг прилипнув лицом к стеклу — они выезжали на мост, освещённый фонарями. — А когда мы приедем? — Ну… скоро. — Сейчас? — Нет. — А сейчас? — Нет! Две минуты ехали в молчании. — А сейчас? — И сейчас нет. Поездка до офиса обещала быть изнуряющей.