Часть 1
30 августа 2020 г., 00:59
1.
Глядя на проезжающие за окном деревья, Уиллу впервые было нечего сказать. Джонатан изо всех сил сжимал руль, его костяшки были полностью белые. Мама сидела настолько ровно, будто между лопаток ей вбили кол. Элевен сидела рядом, сжимала в руках медвежонка. Она перебирала его пушистую шерсть, и ей тоже было нечего сказать. Уилл чувствовал себя так, словно это в его груди пробили огромную дыру щупальца чудища с Изнанки. Только, в отличие от Билли, заставили так жить дальше. На самом деле, Уилл был бы рад умереть сейчас. Он почти ощущал эти драные края глубокой раны, он постоянно рефлекторно поднимал ладонь и касался ею подреберья — ничего. Все в порядке. Это обман. — Ничего, маленькие, мы уже к вечеру будем дома, — Джойс фальшиво улыбалась в зеркало заднего вида. Ее глаза пусты. — Не дома. Уилл удивленно оглядывается на Эл. Впервые за последние сутки она хоть что-то сказала им. — Что, милая? — Не дома. Мы теперь нигде не будем дома. Его больше нет. Уголки губ Джойс чуть дрогнули. Уилл зажмуривается и трет глаза со всей силы, до черных мушек. Джонатан говорит что-то невпопад, слышен щелчок. «Should I stay or Should I go?». Как иронично. Уилл прижимается затылком к изголовью сиденья. Он видит, как Эл морщится. Ее бы воля, она осталась бы. Осталась бы с Майком. Он тоже. Поверь, сестренка. Он тоже с радостью бы остался с Майком.***
— Майк? Уилл собирает свою копию ДнД, одновременно пытаясь натянуть куртку. Майк уже проводил остальных, и сейчас он просто бесцельно мотался по подвалу, подбирая фантики от тайком съеденных конфет. — Что, Уилл? Им всем по восемь, и только Уилл такой маленький кажется самому себе — ему всего семь, потому что он родился позже. Иногда ему хотелось быть старше, чтобы быть с парнями наравне. Чтобы милые шутки про возраст шутил он, а не про него. — Ты придешь ко мне на день рождения? Лицо Майка озарила широкая улыбка, и Уилл понял, что его сердце стало биться чуть чаще. — Конечно, ты же мой лучший друг, чел! — Майк налетает на него с разбега, обнимая. Уилл немного удивленно обхватывает его обеими руками и зарывается носом в чужую куртку — Майк проводит его до поворота, а там уж Джонатан его подхватит, потому что он обычно тоже ходил к своему другу в гости. Они слушали какую-то странную музыку, прелесть которой Уилл еще не может оценить — он никогда не был ни брошенным, ни одиноким. У него же всегда есть Майк. Так будет всегда. Уилл обнимает его крепче, стараясь запомнить, как Майк улыбается. Майк улыбался всегда широко, но сейчас у него выпал зуб и он стесняется этой дыры, черного провала, и стесняется своей шепелявости, хотя Дастин старался его поддерживать в этом плане. Они даже придумали свое собственное шепелявое приветствие, и Уилл немножко завидовал. Но ничего, Уилл запомнит его улыбку, и потом, когда будет взрослым и крутым художником (мама так говорит всегда) он его нарисует. И никакое шепелявое приветствие не перегонит его картины. — Это здорово, Майк. Я очень этому рад. Майк отстраняется и мигом взлетает по лестнице, кричит «Кто последний — тот задница!», и скрывается за дверью в дом. Уилл хохочет, но даже не старается в полную силу бежать. Майк же все равно его не оставит, даже если Уилл немножко побудет задницей. Уилл падает в кровать чуть позже, прижимая к себе листы, изрисованные персонажем Майка из ДнД. Он обязательно потом их ему подарит, когда все ребята разойдутся по домам. Уилл же не хочет, чтобы все расстраивались, так ведь?.. Уилл усердно, изо дня в день, рисует и рисует, он правда старается, он даже утащил у старшего брата какую-то книжку по искусство. Мама никак не могла нарадоваться, только успевала покупать новые альбомы и собирать неудачные (с точки зрения Уилла) рисунки в папку, которую берегла и хранила на шкафу. Майк радуется, когда случайная девчонка в началке проспорила подружке, и поцеловала его в щечку. Но Майк радуется сильнее, когда Уилл презентует ему выстраданные ночами красочные рисунки его собственного героя из игры. Уилл улыбается робко и думает, что он круче той девчонки, но поцеловать Майка в щеку тоже бы не отказался.***
— Майк? Весь смысл ее пока что короткой и ненасыщенной счастьем жизни клином сошелся на Майке. Майк. Друг. Он ее друг, а значит, он никогда ей не солжет. Майк дал ей одежду. Ее друзья — друзья Майка. Она ищет друга Майка, лучшего друга. Майк ее поцеловал. Майк позвал ее на… Снежный бал. Майк ей нравился. Он был такой добрый, такой обычный, она хотела бы быть как он. И хотела бы… волосы. Как у него. Она же совсем лысая. Не как…нормальные девочки. Она видела его старшую сестру мельком. Такие красивые локоны, ниже плеч. И косметика. Элевен еще не совсем понимала, зачем она нужна, но губы после по-ма-ды пахли вкусно. И красиво блестели. И это для нее тоже сделал Майк. Майк сделал для нее слишком много. И раз уж так — спасти его совсем нестрашно. Даже если они больше не увидятся. Элевен вспоминает свою жизнь до побега из лаборатории. У нее не было… друзей. Был только Папа. Но он врал ей. Он не друг. Она злится на чудовище. Как оно вообще могло покуситься на Майка?! Майк — слишком хороший, чтобы быть съеденным. Майк — это лучшее, что было. Майк даже лучше вафель. — Прощай, Майк. Элевен успевает подумать, что ей жаль, что она не смогла поцеловать его еще раз. Хотя бы в щечку.2.
— Вот мы и на месте! Город ветров, — Джойс так старается быть позитивной. Уиллу очень ее жаль. Элевен же так раздражена, что ей плевать на окружающих. Она хлопает дверью и идет прочь, на задний двор их небольшого домика на окраине. Джонатан трет переносицу — десятичасовая поездка не добавила ему бодрости. Джойс кривит губы в вымученной улыбке и хочет уже пойти следом за новоиспеченной дочерью. — Я схожу. Отдыхайте, — Уилл вздыхает и выходит, аккуратно прикрывая за собой дверцу машины. Эл сидит под деревом, разом растерявшая всю свою ярость. Она выглядит, словно потерянный котенок, маленький и взъерошенный. Разве что не мяукала. Уилл слегка улыбается. — Ну и что это было? — он присаживается рядом и кладет руку названной сестре на плечо. Она мгновенно истерично стряхивает его ладонь с себя, оборачиваясь. Ее глаза пылали обидой и только ей понятной злостью. — Не трожь меня, — она шипит. — Я знаю, что телекинез мне не грозит, пока ты не восстановишься, потому все-таки рискну еще раз. Что случилось? — Я…Я не хотела сюда ехать! Почему мы не могли остаться там?! Я не просила никого… — Опекать тебя? Взять на себя ответственность за твое будущее? — Уилл саркастически приподнимает бровь. Эл завистливо вздыхает. Она так не умела. Она раздраженно фыркает, уязвленная правдой. Она ведь не злилась на самом деле. Она просто очень, очень, очень. Устала. — Я просто хотела остаться… с Майком. — Я тоже. — Что? — Не важно. Не злись на Джойс. Она тоже скучает по… Хопперу. И по Хоукинсу. Она старается изо всех сил. Ты не в праве злиться на тех, кто спасает тебя. Элевен кивает, но ее зрачки пустые. Она пустая. Эл проводит ладонью по лицу и судорожно выдыхает, точно только что плакала. Уилл украдкой глядит в ее покрасневшие глаза. Невольно думает, что им всем очень повезло, что Эл на какое-то время лишилась сил. — Прости… меня. — Не передо мной извиняйся. Не я стараюсь устроить нам новую жизнь на руинах старой. Эл смотрит на него с благодарностью. Кладет голову ему на плечо и подбирает свои бесконечные ноги, старается сжаться в комочек и исчезнуть. Уилл несколько ошарашенно обхватывает ее тельце одной рукой, а второй гладит по густым волосам. Ее волосы такие же густые, как у Майка, и если зажмуриться, можно представить, что под его пальцами сейчас не темно-русые косы сестры, а копна непослушных кудрей его лучшего друга. Элевен закрывает глаза и представляет под своей головой плечо Майка, который обнимал ее всегда ровно также — с желанием ото всех защитить. Они оба представляют Майка. Мисс Байерс смотрит в окно и радуется тому, что дети начинают ладить. Джонатан потерянно улыбается ей, поставив коробку на кухонный стол.***
— Эл классная. Нам всем так жалко, что ты ее не застал! Уилл устал это слушать. Он, бесспорно, уважал человека, которому был обязан жизнью. Он был даже благодарен. Но Уилл просто устал постоянно слышать о том, что Элевен то, Элевен это, Элевен перевернула грузовик, Элевен всех спасла. Но больше всего ему не нравился взгляд Майка в те моменты, когда они говорили о ней. Майк так скучал по ней, так заботился, переживал, где же она сейчас, жива ли? Как… как мальчики обычно ведут себя, когда им нравится девочка. Мама ему так говорила. Уилл заторможенно им отвечал, сожалел, что Элевен не могут найти, что она пропала. Но в самой глубине души, куда никому не было хода, Уилл был рад, что Эл… не вернулась. Это было плохо, это было ужасно, ему было очень за себя стыдно. Но, пока Эл нет рядом Майк — только его друг. Ну, еще двоих дурачков. Но к ним Майка Уилл никогда не… Ревновал.***
— Уилл, он… Хороший. Я бы хотел, чтобы вы познакомились по-нормальному. Майк сидел рядом с Эл в их укрытии в подвале. В окружении подушек и одеял Элевен чувствовала себя в безопасности. Стены ее убежища были яркие и хранили детские воспоминания о тепле и уюте. Которых у Эл никогда не было. — Да. Наверное. Не знаю. Она чувствовала себя такой глупенькой рядом с Майком. Она не умела говорить, не умела держаться за руку, не умела краситься и расчесывать волосы. Эл смущенно улыбнулась и неопределенно пожала плечами. Он постоянно трещал о Уилле. Наверное, они правда хорошие друзья, раз он так переживает. Эл сделает все возможное, чтобы помочь этому странному мальчику. — Он там один. Ему холодно и страшно. Если мы не поторопимся, он умрет. Эл говорит это, почти проваливаясь в сон. Майк сжимает кулаки и думает, что его тепло и уют наедине с девочкой — предательство по отношению к другу, который сейчас в смертельной опасности. Глядя на мирно сопящего ребенка-супергероя в своем гнезде из мягких игрушек, он затруднился ответить на вопрос: кого бы он выбрал? Эл свой выбор уже сделала, когда во сне неосознанно схватила Уиллера за руку.3.
— Уилл? Он смотрит в темноту нового потолка, другого уже, не такого родного. Считает трещины и выдохи Эл, которая мнется на пороге его комнаты. — Что? — Спишь? — Нет. Она втягивает воздух так громко, так громко в чужой тишине этого дома. Тут было тихо, но абсолютно иначе, не как в их домишке в Хоукинсе. Напряженная, звенящая тишина. Мертвая тишина необжитого дома, который слишком долго простоял без хозяев, и теперь враждебно ощерился на новеньких пустотой своих коридоров и комнат. Эл несмело шагает к нему по пропыленному полу и невесомо опускается на краешек матраса. Уилл молчит. — Мне… страшно, — Элевен нарушает молчание первой, хоть ей и тяжело. Почему она пришла к нему, к Уиллу? Они друг другу никто. Они не общались, ограничиваясь лишь вежливыми кивками в компании, где Эл занимала законное место подле Майка. Место, которое принадлежало Уиллу раньше, сотни лет назад. Все, что связывало их с Элевен — темнота и холод Изнанки. — Почему? — Я не знаю. Мне тут не нравится. — Никому не нравится. Эл зябко вздрагивает, и Уилл пододвигается на узком матрасе, освобождает ей место. Она кивает, освещенная мутным озерцом лунного света из полуприкрытого окна. Ложится рядом, на самый край, и принимает кусочек одеяла, хоть ее все еще и колотит. — Расскажешь? — Что расскажу, Уилл? — Мы же теперь семья. Рассказывай все, что посчитаешь нужным. — Я скучаю по Майку. Раньше мы всегда говорили перед сном, но вряд ли рация преодолеет такое большое расстояние теперь, а звонки — слишком дорого. Я скучаю по… папе. Я не знаю, жив ли он. Я скучаю по своим силам. Я скучаю. Уилл второй раз за день не знает, что и сказать. Вместо этого он нашаривает ее ледяную потную ладонь под одеялом и крепко сжимает. Теперь это его обязанность — защищать ее хрупкую красоту. — А ты, Уилл? Расскажешь? — Я скучаю по Майку. Он был моим лучшим другом, но мы отдалялись и отдалялись, до тех пор, пока я и вовсе не уехал из города. Он любит тебя больше. Всегда любил. Он выбрал тебя. — Мне… жаль. Прости, Уилл. Она сжимает его ладонь в ответ, они переплетают холодные пальцы. — Ты не виновата. Эл почему-то сразу все понимает. Она ведь не глупая, совсем не глупая. — Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста. — Что тебе рассказать? — Уилл переворачивается на бок и смотрит на нее. — Что угодно, мне все равно, — она тоже переворачивается, рук не расцепляя. — Ну, слушай. В далекой-далекой Галактике…***
Осознание на Уилла сваливается резко и неприятно. Он смотрит на внезапный поцелуй Майка и Элевен на Снежном Балу и видит это так четко и ясно: себя на ее месте. Ему внутренности жжет, обливает кипятком и ледяной стылой водой попеременно. Личико Дженнифер перед ним такое радостное и смущенное — она приняла его неловкий смешок и краснеющие уши на свой счет. Расстраивать ее или нет? Уиллу больно, грустно и сумасшедше-радостно, потому что если Майк счастлив — а он счастлив, это ведь видно — то Уиллу тоже хорошо. Он не заметил, когда его счастье стало напрямую зависеть от счастья Майка. Ему бы смотреть на Дженнифер, которая так тепло ему улыбается и ласково гладит плечи. Но он смотрит ей за спину, на то, как улыбаются двое. Майк определенно был счастлив. Уиллу будто под ногти вбивают занозы — настолько же это было мучительно и муторно, медленно и тягуче-омерзительно. Он извиняется перед Дженнифер, оставляет ее одну посреди зала, и по стеночке, аккуратно, позорно сбегает из зала. Дастин, вроде бы, кричал вслед. Майк, вроде бы, обернулся. Элевен, вроде бы, лишь с жалостью на него взглянула — мазнула по лицу точно перышком. Уилла затошнило. Какое право она имеет его жалеть? Она счастлива. Пусть пойдет к черту. Мама ждала его в машине рядом со школой, хотя и обещала уехать домой. Уилл был ей так благодарен, когда ввалился на переднее и заплакал. Джойс молча взяла с места в карьер и увезла его, увезла домой к теплому пледу и скучным передачам в маленьком телевизоре. Уилл задыхался, а Джойс обнимала его и не задавала вопросов. Джонатан, пахнущий снегом и холодом с улицы, принес ему из темного сырого гаража старую плюшевую игрушку и как-то неуверенно похлопал по плечу, от чего Уилл зарыдал еще громче, вцепляясь пальцами в маленького медвежонка до боли в запястьях. Джонатан опустил голову и вздохнул. Джойс ему ободряюще улыбалась. Ему этого медведя подарил Майк на пятый день рождения. Он тогда хвастался, как вместо мамы сам выбрал ему подарок. В этот вечер Уилл понял, что у него не останется ничего от Майка кроме этого старого пушистого напоминания. Один глаз-пуговка висел на ниточке, едва держался, и выглядел даже укоряюще. Уилл пообещал мишке шепотом заботиться о нем Потому что больше ничего ему и не останется.***
Осознание пришло к Элевен, когда она бежала по коридорам Изнанки, натыкаясь лишь на холод и грязный воздух с взвешенным в нем пеплом. Она кричала не Папу, не ту женщину из старых снов, которую звала там мамой, как все дети ее возраста, когда падали и били колени в кровь. Она бежала, задыхаясь от нехватки кислорода в тумане Изнанки и звала Майка, до хрипа в сорванном голосе, до рези в горле. Майк был теплым, от него пахло светлым и родным, и это все, чего она когда либо хотела в этом безграничном холоде ее безличного мирка. Майк превратился в то, чего она всегда хотела. Майк стал ее Домом.4.
Школа была отвратительной. Уилл-то ладно, Уиллу-то что сделается, ему не впервой быть странным, не впервой быть изгоем. Но Элевен окружали лишь добрые дети, которые ее любили. А теперь ее встретила чикагская школа, в которой все ненавидели друг друга и плели интриги, подстраивали козни и ненавидели еще сильнее. Элевен смотрела на всех добрыми наивными глазами, пытаясь понравиться каждому, старалась следовать советам Макс из редких писем из Хоукинса — по четыре письма в один конверт, чтобы отправить подешевле — лишь бы хоть с кем-то подружиться. Уилл наблюдал за всем с какой-то молчаливой отрешенностью, будто они поменялись ролями: теперь тихой тенью бродил не заговаривая ни с кем кроме сестры Уилл, а болтливой и псевдо-радостной заводилой стала Эл. Однажды местная глава противных девчонок назвала Эл деревенщиной, а брата ее ходячим трупом — и тогда у Элевен впервые за много месяцев снова пошла кровь носом. А Келли еще долго заращивала закрытый перелом ноги. Уилла только покоробило слегка, а Эл уязвленно сбросила все рубашки Майка в нижний ящик комода и больше их не надевала. По ночам она приходила плакать в их маленькую ванную, запиралась там и хлюпала носом. Джойс не слышала — работала на износ, Джонатан учился изо всех сил и часто уходил на подработку. По большей части, младшая часть их семьи была предоставлена сама себе. Уилл приходил под дверь ванной комнаты, садился на ледяной пол и слушал. Пытался пару раз зайти, но Эл захлопывала дверь, сначала руками и на щеколду, а теперь, с вернувшимися силами — телекинезом. В один из этих молчаливых вечеров, когда и Джонатан, и Джойс были на смене, она приоткрыла дверь и впустила его. Им было уже по четырнадцать, и Уилл достал из-за стиральной машины мамин спрятанный блок сигарет. Элевен шмыгнула носом, утерла лицо рукавом старой кофты Джонатана и села поровнее. — Зачем это? Хоппер иногда доставал эти штуки и дымил дома. Я потом долго проветривала, — Эл поморщилась. — Это сигареты. Их курят, когда тебе грустно. — Они же противные. — В том и смысл, — тихо пробормотал Уилл, выцарапывая пачку из полиэтилена. Он достал одну, поджег ее и вдохнул. Уилл таскал иногда их, когда никого не было дома. Просто потому что он смертельно устал быть наедине со своей дырой в груди. — Дай мне тоже, — Эл требовательно протянула ладонь. — Тебе не понравится, — со вздохом предупредил Уилл, но терпеливо передал дымящуюся сигарету в руки сестре. Глядя на то, как Элевен неуверенно втягивает в себя дым и закашливается, Уилл улыбнулся. Получается, они поцеловались через фильтр. Пиздец, думает Уилл. И чувствует себя так, будто он предал Майка. — Какая… гадость, — выдает она прокашлявшись. — Я знаю. Уилл забирает у нее из ослабевших пальцев сигарету и продолжает курить. Эл приваливается к его плечу. — Джойс говорила, что они так делали… с Хоппером. В школе. Когда были чуть-чуть постарше нас. — Я помню, — Уилл вертит сигарету в руках и думает, что пора бы завязывать. Эл горько улыбается и перехватывает у него затяжки, словно только что не она кричала, что это редкостная дрянь. — Уилл, я очень ценю, что ты поделился со мной этой гадостью. Но давай больше не будем ее брать? Дж… Мама расстроится, — Эл берет с полки зубные щетки и выдавливает пасту на них — себе и Уиллу. Уилл замирает, пока прячут следы их маленького преступления. Эл впервые назвала Джойс матерью, хоть и с запинкой. — Да… Хорошо, — он смаргивает непрошеные слезы и берет свою щетку.***
— Суть — в разрезе, — говорит им преподаватель. Уилл косится на Эл, сидящую за соседней партой. Биология у них была общей. Эл куталась в кофту, которую одолжила у Джойс. Пялилась в конспект, стукала ручкой по столу, но было видно, что мыслями она не здесь. Уилл вздыхает и отводит взгляд. Вчерашний вечер давал о себе знать. Бессонная ночь резала веки, подступающая простуда скреблась в горле. Рисунки на корке тетрадки щерились тысячей зубов. Суть в разрезе. Уилл пытался осмыслять полученную информацию, но постоянно возвращался мыслями к брошюре, валяющейся на столе учителя. «Путь Скорби (Via Dolorosa), Иерусалим. В Старом городе Иерусалима есть улица, по которой свои последние шаги делал Иисус Христос, неся тяжелое распятие…» Яркий глянец, красочные иллюстрации. Путь Скорби. Так некстати вспомнились собственные похороны, о которых ему рассказывало полгорода. Все говорили, что Дженнифер плакала. Но Уиллу было интересно больше — плакал ли Майк? Уилл потом ходил к своей могиле, стоял так долго, долго. А потом понял. Часть его умерла, и он действительно похоронен. Старый Уилл, который не знал еще, что такое смерть и скорбь, который не получал в лицо хлестких и обидных слов от лучшего друга, от своей первой искренней влюбленности. От влюбленности, которую он делил со сводной сестрой. От этой мысли корежило и выкручивало, словно от тьмы Изнанки, будто в него снова вселялся монстр. Как же это было странно. И неправильно. Он сам по себе неправильный. Вся его жизнь, с того ужасного вечера — одна сплошная дорога Скорби. Он много по кому скорбел: Боб, Хоппер, нормальное детство, свое сердце. Уиллу каждый шаг давался тяжко, на нем висел груз старых надежд и обид, умершего детства, точно крест; дыра в груди ныла и зудела, расширялась и кровоточила, исходила гноем и сукровицей, его тошнило и тянуло блевать от всего, что происходит. Становилось легче только с Майком. Сейчас Майка нет. Уилл косится на Элевен. Она резко поднимает голову и смотрит на него. Улыбается робко так, уголочком губ, чтобы не заметил никто. Боль в груди немного глохнет. Уилл улыбается в ответ. Уилл думает, нет сути в разрезе. Суть может быть только в полной форме. Половинка — только часть целого. Уилл улыбается ей.***
Уилл чувствовал себя трещиной в замке из стекла. Портил светящуюся красоту реальности, если точнее. По собственным ощущениям. В этот вечер ему было противно и страшно — годовщина его пропажи. Джонатан и Джойс не взяли ночные смены, остались сегодня дома, и весь вечер старались его отвлекать. Все считали, что у него ПТСР. Уилл считал, что он сходит с ума до сих пор, да и все. Только нет Майка рядом больше, он сходит с ума один. Майк бросил его в тот день, когда они поссорились, и Уилл, прошибаемый ливнем, ушел. А может, он бросил Уилла даже чуточку, капельку раньше. Джойс готовила им вафли. Эл весь вечер крутилась рядом и лезла помочь. То оближет ложку после приготовления крема, то слеветирует баночки с верхних полок. Джойс только умилялась, но к плите дочь не подпускала. — Ну мам! — вырвалось у Элевен, когда Джойс шутливо отстранила ее от тарелочки с румяными вафлями и пояснением «Еще не все!». Все замерли. Джонатан, перебирающий фотоаппарат за кухонным столом, медленно поднял голову. Уилл обернулся. Из рук выпала фигурка — они собирались научить Эл играть в ДнД. Джойс улыбалась. Уилл выдохнул судорожно и начал собирать разлетевшиеся листы. — Что? Что я такого сделала? — Эл крутила головой по сторонам виновато и смотрела на них: замерших и завороженных. — Ничего, детка, — Джойс сделала шаг вперед и прижала ее к себе. Джонатан подошел к ним. Уилл, удивленный и растроганный, неловко обнял их всех. Джойс отстранилась резко с криком: "Вафли!" Бросилась к плите и начала вертеться рядом в попытках потушить горящую еду. Эл подняла в воздух кувшин и тонкой струйкой залила дымящуюся сковородку. Джойс успела выключить конфорку. — Что ж, ужин придется отложить на ближайший час, — Джойс выглядела расстроенной. — Вы же можете начать играть сейчас? — Нет, кампании долгие, мам, и прерываться нельзя, — Уилл закатил глаза. Наткнувшись на грустный взгляд мамы, он поспешно добавил, — но мы придумаем что-то еще! Джойс расплылась в улыбке, обняла «своих дорогих детей», и вышла на крыльцо. Из-за двери потянуло табачным духом. Эл поморщилась. — У меня идея, мелкие, — Джонатан закончил с фотоаппаратом. Оглядев инструмент, он улыбнулся, довольный своей работой, и убрал его в кофр. — Что за идея? — Эл тут же подбежала. Ее глаза блестели от предвкушения. Уилл подумал, что это мило. И сразу же дернулся, как от удара током — о Майке он думал также. — Помните наш замок Байерсов? — Да. Уилл вздохнул. Воспоминания о том дождливом дне нахлынули разом: ливень, ярость, боль, разрушение. Отвратительный день, как раз подходящий для падения самой могучей крепости, где он чувствовал себя защищенным во все времена. Даже на Изнанке он пришел именно туда. Джонатан поглядел на него и потрепал по плечу — он знал все, конечно же. — Мы сделаем новую, но дома. — Правда? Здорово! — Эл захлопала в ладоши, как ребенок. Но тут же нахмурилась, — но я не Байерс. — Ничего страшного. Семья на крови не кончается, сестренка, — Джонатан обнял их за плечи и повел в кладовку. — Так. Собирайте все запасные одеяла и подушки и тащите в подвал, благо, здесь у нас есть свой. И даже отопляемый, — Джонатан на мгновение поморщился, как от зубной боли — за отопление они с мамой поборолись знатно. Элевен и Уилл радостно бросились собирать все их запасы, и, смеясь и шутливо переругиваясь, направились к лестнице. Эл в шутку подпихивала брата леветируемой подушкой в место чуть пониже спины; Уилл смущался и краснел. Джонатан хохотал в голос и едва не упал: он нес стулья, и для него любой неосторожный жест мог закончится плачевно. Эл плечом нажала на выключатель и восторженно оглядела подвал. Их не пускали сюда раньше, пока были страшные проблемы со светом и теплом, слишком сыро и холодно для двух болезненных подростков. Джонатан подошел к старым своим колонкам в углу и включил музыку. Заиграли Smiths. Нынешний Уилл, в отличие от мальчика под землей, наконец-то понял прелесть этой музыки. Под Sweet and Tender Hooligan они поставили основу из нескольких стульев и успели подраться подушками. Элевен так сильно смеялась, глядя на бегающих от ее прицельного обстрела братьев, что начала икать. Под Well I Wonder они накрыли стулья покрывалами и одеялами, придавили их книжками, чтобы не падали на головы сидящих в крепости. Уилл заполз внутрь, чтобы постелить внутри пару одеял на пол и старый матрас от прошлых хозяев. Эл подошла к Джонатану. Они пошептались, и на Уилла обрушились все одеяла с крыши разом. Они прыгнули сверху и начали ловить его, мечущегося в теплой душной ловушке. Под Asleep они сели внутри, глядя на гирлянду под потолком их невысокого шалашика, спина к спине. Джонатан тихо подпевал, думая о чем-то своем. Уилл подумал, что наверное, Джонатан очень скучает по Ненси. Любовь к Уиллерам — это у них семейное. Эл улыбалась. Она нашарила руку Уилла и сжала его ладошку в своей. Под There is a Light, That Never Goes Out, Джойс пришла позвать их кушать, да так и замерла у лестницы. Дети сидели внутри, разглядывая мягкое свечение огней под куполом новой крепости. Над входом в импровизированный шалаш была пристроена наспех сделанная табличка: Castle Byers + Hopper. Джойс заглушила рвущиеся наружу слезы кашлем и все-таки позвала их за стол. Все радостно встрепенулись и помчались следом за матерью, наверх, в свет и тепло, к горячей еде. Эл развлекала всех, устроив в воздухе шутливую драку кетчупа и горчицы. Она смеялась звонко, а потом резко загрустила. Макс, ага. Единственная ее подруга не писала уже месяц: подняли цену за пересылки, а у сводного семейства Харгроув-Мейфилд всегда были проблемы с деньгами. Плюс, если исходить из последней ее весточки, они собираются переезжать в новое место, Нилу предложили работу в другом городе. В городе, где его сын не умирал. Они договаривались созваниваться только в особых случаях — может, сейчас уже наступил особый случай? Эл зевнула. Она подумает об этом завтра. Сейчас, здесь, у нее есть только семья. Странное слово, непонятное, и Эл его смакует долго и разборчиво, раскладывает на слоги и вновь собирает. Семья. Теперь она у нее есть. Уилл смеется, он-почти-что-живой. Весь день он ходил невнятной тенью, жался к стенам — у жертв разных, говорит Джонатан, происшествий — всегда так в годовщины. Уилл, говорит мама, перетерпит, а завтра уже будет как новый. Но Уилл ходил весь день, до их волшебного вечера, невнятной тенью и жался к стенам. И глаза его, самое что страшное, были мертвые. Эл весь день до прихода Джонатана и Джойс провела с трупом. Эл было страшно. Но сейчас Уилл смеется, и он-почти-что живой. Джонатан рядом улыбается и говорит, что они могут провести кампанию в их новой крепости. Джойс выглядит такой счастливой, словно выиграла в лотерею, будто на нее свалилась вся радость этого мира. Но в глубинах морщин в углах губ, в никотиновых желтых пятнах на указательном и безымянном, в потерянных глазах — Эл чувствует, не может не чувствовать — глубокая тоска. Мальчики уходят расставлять фигурки и доски, Джойс убирает со стола. Эл подходит к ней, помогает в полной тишине сгрузить тарелки в раковину, смахивает крошки со стола и скидывает их в мусорку. Подходит к Маме и обнимает ее крепко. Шепчет слышное едва «спасибо» и убегает легким ветром к мальчишкам вниз, превращаться в мудрую колдунью или обворожительную принцессу. Джойс уверена, что и в мире внизу, который сейчас построит им Джонатан, и в реальном, настоящем — пока они вместе, они будут в безопасности.5.
Скандал был громкий. Не то чтобы для Уилла все скандалы были таковыми, просто потому, что люди кричат. Этот и вправду был громкий. Они сидели всей семьей, перебирая недавнюю стопочку писем из Хоукинса. Джонатан схватил из общей кучи, мигом выцепил, узнал по розоватой надушенной бумаге и ровному почерку с завитушками записку для него (Моему любимому мальчику, ага, кому еще могло бы предназначаться такое? Уилл о подобных письмах мог мечтать) и сбежал к себе в комнату. Джойс, Уилл и Элевен закатили глаза только на это мальчишеское поведение и продолжили шелестеть бумагой. В самом деле, что еще ожидать от людей, которые так яростно делали вид, что не ночуют вместе? Из конверта, по обыкновению, вывалилась куча других вещей, помимо писем: наклейки, цветастые тонкие фенечки, вырезки из газет, кто-то даже умудрился всунуть им постер — наверное, Дастин. Аккуратно так сложил в восемь раз, и запихнул в конверт вместе со всеми. Уилл перебрал ворох писем: Дастин, Лукас, Макс. Майк. Неприятно зажгло, вспыхнуло в груди, но сразу погасло. Все писали минимум по два письма, раздельных: для Уилла и для Элевен. Но Майк ограничивался только одой Эл, и краткой припиской в конце посланий для нее наподобие «Уиллу привет». Со временем это сократилось до «привет Байерсам». Уилл перестал ему писать тоже. Элевен первым взяла письмо Майка и принялась жадно читать письмо, перескакивая с одной строки на другую, перебирая бумагу в пальцах. Она перечитала минимум три раза и прижала его к груди, вдохновленно улыбаясь. Уилл завидовал ей иногда, страшно завидовал: Эл ведь могла навещать его, как Уилла когда-то на Изнанке — тогда, вечность назад. Сам Уилл спокойно пробегался глазами по строчкам от Лукаса. Лукас сетовал на не болезненное, но все же расставание с Макс, на то, что автоматы собираются игровые перенести в другое здание, на домашку по физике и на надоедливую взрослеющую Эрику. Письма Лукаса были как возвращение домой, как теплый свитер. Лукас был собой — старым другом детства, и его новости и проблемы с годами не менялись. Уилл мысленно составил план ответа и отложил письмо в стопочку «прочитанных». Дастин писал размашисто, зачеркивал и переписывал в три ряда над основным предложением. Разобрать его каракули было верхом искусства криптографии, и пока Уилл справлялся с этим. Дастин рассказал, как в новой собранной команде они поставили старую кампанию, но Дастину не понравилось, потому что все не то. И что Дастин ждет и верит, что они приедут скоро в гости — прошел ведь год почти, можно с ума сойти! И что Дастин (Уилл угадал) приложил им постер, вырванный из нового журнала. И что статьи из журнала, заботливо перепечатанные, он приложит позже, позже, все позже, Дастину пора на секцию. Но тут же он перечеркнул «позже» жирно, и продолжил писать дальше: о науке, о маме, о корме для котов, и о новой прическе, и о Стиве, и о Робин, и о вечной Памяти. Уилл тяжело выдохнул, едва добрался до «До скорой, надеюсь, встречи, Друг!». Понял, что ответить на это будет гораздо сложнее, чем на письмо Лукаса. Добрался до записки Макс. Макс писала ему коротко и по делу: посоветовать книгу, сказать спасибо за рекомендованный фильм, прислать ему нужную вырезку из газеты. Их отношения всегда были больше партнерскими, чем дружескими, но всех это устраивало. Вместо обычного списка произведений, точно на лето в школе и пары строк внизу, он обнаружил только краткое: Успокой Эл. Пожалуйста. И едва успел поднять голову за миг до шторма. Элевен пустым взглядом смотрела на письмо Макс. На такой же бумаге, на которой Макс писала всем — из ее любимого блокнота, где на каждом листке были звезды в углу. Уилл пожалел, что не владеет телекинезом, и порадовался, что на улице уже темно, он хватает Эл за руку, сдергивает с дивана резко, и тащит ее волоком на задний двор — быстрее, быстрее, пока ее не прорвало, пока не началось, потом успеет разобраться… Началось ровно, как Уилл и рассчитал. Едва они дошли до раскидистого дерева на заднем дворе, Эл безутешно зарыдала. Крона начала опасно качаться, кора трещала. Уилл поспешил оттащить ее из-под траектории падения дерева, расстелил на траве свою кофту и усадил, схватил обеими руками. Лихорадочно думал, что же делать-то теперь? Она явно начнет скоро злиться, а когда Эл злиться, им всем не сдобровать, а Джойс и Джонатан так много сил угрохали в этот дом… Он едва смог выдернуть у Эл из рук письмо Макс, прижать ее к себе крепче, погладить по густым отросшим локонам в слабой надежде, что ее отпустит. Он выхватил из письма какие-то случайные строчки: бросил нас… Майк… предатель… не обращает внимания… гулял с Линдси… прости, что рассказываю… Уиллу стало мерзко. Мерзко настолько, что он почти почувствовал в горле горячую кислую рвоту. И его бы стошнило, если бы не надобность держать Эл крепче. Она истошно закричала от бессильной злобы — Уилл вновь только благословил то, что живут они на окраине. Дерево опасно зашаталось, послышался громовой треск, Уилл такой слышал, когда они с Джонатаном доски ломали во дворе… Уилл успевает только небеса благодарить беспрестанно, за то, что живут они далеко от цивилизации, за то, что участок у них большой и дерево упало свободно ничего не задев, за то, что Эл наконец-то замолчала, испуганно заткнув себе рот обеими руками. На громкие звуки из дома выскочили взмыленные Джойс и Джонатан, не знавшие, что и думать. Подбежали, Джойс подхватила Элевен и повела отпаивать горячим чаем с примесью своих успокоительных. Джонатан только вздохнул тяжело и тихонько Уилла подозвал. Потрепал по голове виновато глядящего брата, сказал, что правильно все, лучше дерево, чем дом. Они, не сговариваясь, двинулись к гаражу. Забрать пилу, сделать вид, что дерево они спилили, конечно спилили, чтобы не упало случайно на пристройки, и вообще, мешает… Когда Уилл с Джонатаном вернулись, потные и уставшие, растрепанные, Эл уже сидела просто молча и буравила взглядом стену. Джойс стояла у телефона, и не жалея ни сил душевных, ни времени тарифного, кому-то что-то очень эмоционально втолковывала. Уилл, не переодевшись, сел рядом с оцепеневшей Элевен. Взял ее за руку, единственным признаком жизни и рассудка было то, что она чуть сжала его ладонь в ответ. Ему, если честно, хватило за глаза. Джонатан гремел на кухне чем-то, свистел чайник. Уилл достал письмо Макс из кармана рубашки. Мятое, надорванное и жалкое, страшное и противное до тошноты. «Привет, родное сердце. Прости, что в этот раз без веселых новостей. Честно? У меня все по пизде. Я постараюсь наскрести мелочи, и мы созвонимся обязательно, ну или встретимся лично. Что более важно. Я долго думала, стоит ли говорить. Я знаю, что дело не мое, да и лезть в отношения не круто, как мы уже убедились с тобой в прошлом году, солнышко. Но и спокойно смотреть, как моей подруге, к слову единственной и очень дорогой, вешают лапшу на уши, я не могу. Прости, что рассказываю именно я. Майк изменился. Сначала он все больше и больше отстранялся от нас. Мы думали, что это потому, что он скучает по вам, и из-за этого не обращает внимания. Но он связался с плохой компанией, он нас бросил. Эти же ребята угрожали Лукасу просто за то, что он «ниггер». Будь тут Билли, я бы попросила его навалять, хоть бы и соврав, что за меня. Но Билли больше нет. Первое. Майк Уиллер — предатель. Мы узнали недавно, что он не пишет Уиллу, только тебе. Это, блять, ужасно. Я бы, на месте Уилла его возненавидела. Хороший друг, променять сначала команду на каких-то утырков, а потом и друга детства на оды девушке, которую тоже наебывает. Наебывает, кстати. Линдси, помнишь? Я тебе рассказывала про нее как-то раз. Я бы ни слова не сказала, если бы они просто общались. Но они… как будто встречаются. Он гулял с Линдси за руку, они ходят друг к другу домой. Я не хочу думать, что они делают еще, и не советую тебе. Он пишет тебе едва не баллады, он рыцарь, готовый умереть рядом с тобой как псина, но вот уважение в школе, видимо, важнее. Просто знай это. Второе. Майк Уиллер — изменщик и врун. Держи себя в руках, крошка. Помни, что с тобой как минимум семья, которая тебя любит. Береги Уилла, береги себя. Пиши нам с мальчишками, мы будем рады помочь. С тяжестью на сердце, твоя (надеюсь, все еще) подруга Макс.» Почерк дрожал и извивался, Макс будто писала через силу, но не смогла переделать работу почище. Пара высохших капель воды на бумаге. Старые. Макс, похоже, правда любит их, раз расплакалась над письмом такого содержания. Уилл обещает себе разбить копилку и позвонить Макс завтра, или выпросить у матери, как они шутили, «тюремный звонок». Уилл посмотрел тупо на возникший на столике поднос с дымящимся горячим шоколадом и уставшее лицо Джонатана. — Спасибо, — давит через силу. Кладет письмо на стол. Его тут же подхватывает Джонатан, и с каждым прочтенным словом его лицо все мрачнее. — Я убью его, — он с каким-то меланхоличным спокойствием откладывает бумажку, не нужную более, берет чашку и дует на напиток. Элевен не двигается. Джойс опускается рядышком устало так, обессиленно даже. Благодарит Джонатана за шоколад, пьет мелкими глотками, а пальцы у нее дрожат. — Мам, ты чего? — Уилл трогает ее за плечо тихонько. — Говорила с младшим Уиллером, — фыркает. На нее уставились две пары удивленных глаз. Эл все еще пребывала в подобии кататонии: не шевелилась, не разговаривала. Ее тут будто и нет. Вместо лица — хреново перерисованный портрет, фантом, искаженный гримасой печали. Уилл сжимает ее руку два раза. Эл слабо, но повторяет. И хорошо. Пока достаточно. — Он пытался оправдаться, но слов не нашел. Сказала ему больше не писать нам. Я очень вспылила, и наверное, зря. Но я не могу смотреть на такое скотское отношение к моей дочери… Да и сыну тоже. Я не знала, что он не пишет тебе. Мудак. — она слабо улыбается, треплет по волосам младшего. Уилл кивает. Не спрашивает, откуда мама уже все прознала. Эл, пока рыдала, могла и говорить. Сейчас она в шоке, и вряд ли скажет хоть слово до утра. Она сама не движется и ничего не делает. Но Уилл вкладывает ей в руку шоколад — она пьет. Уилл ведет ее в комнату и укладывает спать — она ложится. Собирается уйти, но Эл хватает его крепко за ладонь и не пускает. И он остается.***
Уилл просыпается среди ночи — комната Эл. Он же остался с ней, точно. Рука все еще накрепко сжата в ладони младшей Хоппер. Первая мысль Уилла: «Как же тошно». В его, нет, в их дорогу Скорби вплетается еще один печальный шаг. Человек, который был с ним рядом всю жизнь, был рядом с Эл самый важный ее этап — предатель. Уиллу бы гореть праведным гневом, желать выяснить все лично, или того хуже, на кулаках, но. Но Уиллу плевать. Он хочет лишь никогда больше не видеть Майка, не слышать его, не знать, что вообще такой существовал. Разочарование в собственной вере. Интересно, Иисус это чувствовал? Наверняка он был должен это испытать. Только после этого, Иисус продолжил идти и верить, а Уилл все это, как выражается Максин Мейфилд, в рот ебал. Уилл продолжит идти, потому что не может по-другому. И продолжит верить, наверное, но не в Майка Уиллера. Некоторые вещи не работают и все с тем. Он смотрит на уставшее лицо Эл перед собой. Вот уж кто точно идет по Дороге Скорби каждый божий день. Она потеряла мать, потеряла веру в правильность жизни в лаборатории, потеряла сестру, потеряла Хоппера, потеряла еще и Майка теперь. Уилл чуть сжимает онемевшую ладонь и думает, что ни за что не позволит себе подвести ее. Как он и подумал в день переезда — теперь это его работа, ее защищать. Стала его в тот же момент, когда они отъехали от дома в наполненной вещами машине. Элевен вдруг просыпается, машинально сжав ладонь в ответ. Она смотрит на Уилла, но будто не видит ничего. Глаза пустые и блестящие лихорадочно. Уилл поднимает свободную ладонь к ее лбу, проверяет. Нет, здорова абсолютно. — Майк… врал? Ее голос звучит непривычно хрипло и глухо. Уиллу впору бы испугаться и отодвинуться, но он находит сил только кивнуть. Элевен молчит, и это молчание — хуже тысяч слов. Пустых, незначительных, громких. Верно говорил тогда Лукас, что молчание Эл пугает сильней любой истерики. Она отворачивается, расцепляет ладони. Смаргивает слезы непрошенные, обнимает себя руками — ей холодно, они ведь и легли-то в одежде поверх покрывал. Уилл молчит. Теперь его очередь. Он представляет, почему-то, как молчание встает на табуреточку и виснет. Повисает. Бьет ножками-ручками, трепыхается, висит. — Я… сейчас поняла, что расстраивала Хоппера… ради этого. Только вот Майк живой и будет жить. А Хоппера — нет больше. Как Билли. Уилл застывает, замораживается — настолько ему становится холодно. Представляет себя на месте Элевен. Наверное, ей холоднее втройне, от горького чувства вины и печали. Ее груз стал тяжелее, но Уиллу на какую-то шальную секунду кажется, что вдвоем идти будет легче. Он подползает на затекающих руках и обнимает ее аккуратно за талию, согревающе дышит в затылок. Подумав немножко, дергает позади себя угол пледа и старается его вытянуть. Он был сбитый все равно, вышло сравнительно легко. Накрывает неловко их обоих: себя едва живого, и замершую Эл. Обнимает снова и говорит: Плевать. Он говорит: Хоппер давно тебя простил. Говорит: нахуй Майка. Элевен всхлипывает тоненько, а Уиллу кажется, будто у него внутри что-то вместе с этим звуком разорвалось, вниз полетело и разбилось ко всем чертям. Прижимает к себе поближе и повторяет: плевать, плевать, плевать. А потом начинает пересказывать ей какой-то дурацкий, дурацкий фильм, и под утро они забываются сном. Элевен вплетает свою маленькую ладошку в обнимающую ее руку Уилла и ни о чем не думает.6.
Они созваниваются и с Макс, которая звучит встревоженно и выдыхает виновато. Они созваниваются и с Лукасом с Дастином, которые кричат в трубку один громче другого. Они даже успевают покривляться в трубку Джонатану, который прятался от них, чтобы позвонить Ненси. Уилл очень отчаянно старается отвлекать ее, еще чуть-чуть, и только наизнанку останется вывернуться. Но был и плюс — забота об Эл не давала думать о собственных эмоциях. Джонатан одобряюще поднимал большие пальцы вверх, мама шепотом на ухо благодарила. Они играли во все настольные игры, которые были в доме, читали вслух по странице, разыгрывали сценки, собирали паззлы. У Джойс был завал на работе — сама бы она не успевала. Джонатан тоже крутился как мог, и все, что было в силах младшей части их крепкой дружной семьи: убираться и готовить, чтобы их «любимые работяги» по приходу домой могли поесть и лечь спать без сновидений об ужасном бардаке вокруг. — Так, продукты мы купили, счета оплачены, мы сходили в прокат за фильмами и убрались перед уходом, — перечисляла торопливо Джойс, проверяя сумки. Ей нужно было срочно съездить в небольшую командировку: возможно, ее повысят. Джонатан взял больничный, чтобы свозить ее, потому что своим ходом выйдет гораздо дешевле. Вот и бегали сейчас, в сотый раз проверяя и перепроверяя документы, наставляя детей. Джонатан только чмокнул Эл в макушку и наказал Уиллу беречь их обоих, и побежал заводить машину. Джойс обнимала их долго, чуть не плакала, но в итоге под хмурым взглядом старшего сына, все-таки подхватила сумки и села на переднее сиденье. Эл махала им вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Уилл порадовался, что сейчас каникулы, и им никуда не нужно. Воздух пах жаром асфальта и скошенной травы. Хотелось вдыхать и вдыхать это, до головокружения и боли в груди, но Эл потянула его в дом. — Сегодня же моя очередь выбирать фильм! — она смешливо улыбалась, перебирая кассеты. Она сидела на полу, скрестив ноги. В конце концов, ее выбор пал на «Лабиринт» с Боуи. Уилл усмехнулся. Похоже, Джонатан все-таки заразил ее хорошим музыкальным вкусом — да и слава богу. Наконец-то они уселись, окружив себя уютом кучи подушек и какао (Эл сварила сама, перепачкав нос в шоколадном порошке и чихая, как маленький котенок; Уилл смеялся до колик в боку). В коконе из одеял, они чувствовали себя более защищенными, чем где-либо еще на этом свете. Поплыли титры, ладонь привычно легла в чужую. Уилл этот фильм видел уже мельком, ему неинтересно, если честно, ничего кроме аудио-сопровождения: слишком много любимых песен вписались в саундтрек. А Эл восхищенно распахивала свои невозможные карие глаза, смотрела удивленно на кукол, которые двигаются, словно живые. Завороженно слушала речь Короля Гоблинов, хохотала в голос и едва не плакала. Какая же она сентиментальная, Господи. Уилл, если честно, фильм не запомнит, он запомнит только, как Эл выражает весь доступный эмоциональный спектр под разные песни Боуи — вот что для него «Лабиринт». Это румянец на ее щеках, восторженно сверкающие глаза, сжимающаяся почти до боли ладонь, когда она пугается или смеется. В какой-то момент — Боуи эффектно ходит по лабиринту из лестниц и проникновенно поет «Within You» — Эл тоже не смотрит на экран. Она поворачивается к Уиллу, улыбающаяся так широко и ярко, что Уилла едва не ослепляет. Он думает, что Эл, наверное, сказать что-то хочет, наверное, она хочет вытереть шоколад с его щеки; но вместо этого он едва не забывает, как дышать, когда на его щеки ложатся ее горячие руки, и к его губам прижимаются ее — до одури сладкие, потому что она кладет шесть ложек сахара, несмотря на все их замечания. Уилл не знает, что делать, потому что он целуется в первый раз, и его раздражает собственное сердце, которое вдруг решило стучать одновременно и в горле, и в животе, и даже в кончиках пальцев. Все, на что хватает Уилла, это закрыть глаза и положить неловко ладони ей на лопатки. Эл отстраняется быстро, прячет красные щеки за занавесью волос — только глаза сверкают хитро и счастливо. Уилл трогает губы кончиками пальцев, и может поклясться, что чувствует пульс даже в сосудах лица, настолько он заливается краской. Эл молчит, не говорит ничего, только садится ему под бок и обнимает себя его рукой, кладет голову на плечо, совсем как в первый день здесь. Она засыпает, как только начинаются титры, и Уиллу страшно даже сделать лишний вдох, лишь бы не потревожить ее дремоту. Уилл думает, нет сути в разрезе. Суть может быть только в полной форме. Половинка — только часть целого. Уилл улыбается, чувствуя, как тихо, с едва слышным сопением, дышит Эл. Он осторожно склоняет голову набок и забывается несмелым сном. Они оба никого не представляли.
