На моих условиях

Она ведет ледяными пальцами по его лицу, острыми ногтями задевает кожу, говорит чуть хриплым, на выдохе, шепотом, и вниз по его хребту пробегает болезненная дрожь: Давай заключим сделку. Каждая частичка его существа захлебывается в криках протеста. На долю секунды в нем поднимается грубая, животная ярость, наливается соком гневливая злость, которую он никогда раньше не позволял себе чувствовать по отношению к ней; ему ничего так не хочется, как кинуться на нее, как взять у Диего его нож — или, еще лучше, нож столовый, словом, что-то тупое, что оставит после себя отвратительное месиво, — и вырезать один за другим ее глаза, а из груди сделать игольницу. Он всегда настаивал на том, что не любит ни убивать, ни оставлять за собой бессчетные вереницы заказанных ему трупов, но она, каждый раз оглаживая его лицо льдистым холодом, говорила: Конечно ты любишь. В этом и есть твоя прелесть. А он постоянно отрицал, потому что никогда, ни в первый, ни в последний раз не хотел, чтобы это оказалось правдой. Но где-то глубоко внутри он знает, что каждая секунда ее мучительной смерти принесет ему немыслимое удовольствие. Он будет смаковать эту расправу медленно, словно пробуя арахисовую пасту на кончике языка, где сладость, соль и удушье сливаются в одно; он насладится тем, как войдет в нее нож, как вывернутся наизнанку ее внутренности, как она закричит в безудержной агонии — только бы заставить ее заплатить. Заставить ее пожалеть о том, что она с ним сделала. Да, думает он, было бы очень неплохо. Но то, что слетает с ее кроваво-красных губ вдогонку, выбивает из него все желание драться. Сделка, говорит она, которая спасет твою семью. Пятый моргает. За закрытыми веками он видит своих братьев и сестер. Видит их, стоящих беспомощной линией, и превращающийся в ярчайшую катастрофу мир, а еще несущийся от линии неба оранжевый столп, огненным языком слизавший с них кожу. Видит их тела под обломками, неестественно переломанные, с глазами, открытыми в вечном равнодушии, глядящими прямо ему в лицо, но невидящими. Ты любишь, когда я в красном? — спросила она однажды, обвивая его этими холодными, холодными руками, пока он соскальзывал все глубже и глубже и глубже, утопая без возможности дышать, без возможности чувствовать хоть что-то кроме нее. Просто ты всегда выполняешь свою работу так кроваво, и мне показалось. Моя семья, напоминает себе Пятый. Моя семья. — Чего ты от меня хочешь? — спрашивает он так ровно, как может. Куратор вздыхает — звук получается воздушным, тонким, вскользь, будто ветер, застрявший в утепленной на зиму оконной раме. — Ты всегда такой деловой, — огорченно говорит она. Ее пальцы пляшут по его щеке острыми кольцами. — Я вовсе не связываю тебя контрактом, Пятый. Я просто хочу лучшего для тебя и твоей семьи. Но, конечно же, я ни за что не стану тебя принуждать. — Скажи мне, — сквозь сжатые зубы произносит Пятый, отбрасывая в сторону ее речи и игры. — Скажи мне, чего ты хочешь? Она улыбается. Щека, которую она отпустила, костенеет от холода. Ее глаза блестят ледяными реками. — Я просто хочу, чтобы все было как раньше.

***

Она рассказывает ему о новом совете, о своем понижении и об отсутствии уважения к ее имени — так сложно, говорит она, из властного человека вдруг стать никем. Ты знаешь, каково это, неправда ли, Пятый? Без понятия, о чем ты говоришь, отвечает он. О, ты достаточно умен и знаешь. Она смеется и путает пальцы в его волосах, длинными, острыми ногтями проходясь по скальпу. Если, конечно, это все не фарс, чтобы казаться милее. Пятый проглатывает подступающую к горлу желчь и молчит. Что ж, продолжает. Он притворяется, будто не слышит в ее голосе разочарования; огорчения тем, что он не хочет подыгрывать. Если ты так настаиваешь, я скажу вслух. Из лучшего киллера комиссии ты стал беспомощным маленьким ребенком, играющим в счастливую семью. В этом мы с тобой одинаковые, ты и я. Ты и я абсолютно разные. Он ненавидит себя за то, как дрожит его голос в конце. Должно быть, еще один побочный эффект этого блядского пубертата. Нет же! Разве ты не понимаешь, насколько сильней мы были, когда работали вместе? Ты имеешь в виду те времена, когда ты против моей воли сделала из меня наемника. Ее глаза становятся острее, будто лезвия. Я сделала из тебя нечто неудержимое, произносит она, и в ее голосе звенит сталь. Без меня ты был никем. Она стряхивает с себя это минутное забытье, и улыбка, ужасная, злая улыбка снова льнет к уголкам ее красных губ. Ненавижу перемены, говорит она, но это не навсегда, Пятый. Мы можем сделать все так, как делали раньше. На моих условиях, вот, что она не сказала, но эти слова все равно зависают в воздухе густым ядовитым туманом, который чувствуют оба. Так что он следует ее первому указанию. Он идет убить совет, а находит себя напротив торгового автомата в комнате, которую не узнает, захлебываясь в волне отвращения к тому, что он собирается сделать — к тому, что он сделал, к тому, кто он, — и, представляя ее лицо на стекле, кричит, срывая горло, бьет, не жалея рук. Он берет топор. Он заходит в зал переговоров. Он красит его кровью — красным, красным, красным, цветом ее губ, который она оставляет пятнами на заполошно бьющейся жилке его шеи, — а хуже всего то, как широко раскинулась эта бойня, как он наслаждается ей, даже если ненавидит это наслаждение, даже если ненавидит себя за это наслаждение. В этом и есть твоя прелесть. Когда он, весь в алом, вываливается из здания, она прикладывает к его лицу носовой платок. Он замечает, что вытирает она с расчетливой целеустремленностью — сантиметр за сантиметром уверяясь в том, что каждый бывший чистым участок его кожи покрыт кровью, — разнося грязь, а не очищая его. — Я сделал, что ты просила, — сообщает ей он. — Теперь портфель. Она издевательски-изумленно поднимает брови, скручивая губы в садистской улыбке. — Ты же не думал, что на этом все? — спрашивает. Она наклоняется к нему, пальцами зарываясь в лацканы его пиджака. Выпрямляет ему галстук, затем сам пиджак, а потом мучительно медленно проводит ладонями по свитеру, и перед глазами у него красные красные красные пятна. — Наша небольшая сделка еще не закончена, — воркует она.

***

Добравшись до дома, он, игнорируя Диего и Лютера, берет курс к ванной и запирает дверь. — Пятый?! — голос Лютера. Он кричит. Скорее всего, напуган до смерти. — Пятый, ты в порядке? Может скажешь, что с тобой случилось? Пятый открывает кран над раковиной. — Ничего со мной не случилось, — орет он поверх шума льющейся воды. Немного подумав, решает, что это не совсем так, и добавляет: это не моя кровь. А еще это не важно. Две абсолютные правды. — Тебе помочь? — спрашивает Диего. — Да, ведь мне же два годика и я не умоюсь без вашей помощи, — рычит ему в ответ Пятый. — Отъебись. Он не хотел звучать так зло, но в итоге все равно не смог по-другому. У него нет ни одного предположения о том, как еще он должен справляться с темным, ухудшающимся с каждой секундой витым водоворотом гнева и отчаяния внутри него. Он не хочет, чтобы их тоже туда втянуло, и поэтому злится. Это, кажется, все, что он умеет делать. Работает же, в конце концов, и всегда работало. Он слышит краем уха, как Диего жалуется Лютеру на то, какой он мудак, а потом их отдаляющиеся шаги звучат все глуше и глуше, и Пятый возвращается к отмыванию крови со свитера в гордом одиночестве. Полностью она не выводится; ну конечно. Кровь довольно хитрая штука. Если дать ей засохнуть, то вряд ли уже когда-нибудь вымоешь до конца. Вода стекает в раковину ярко-розовым шампанским. Пятый подставляет сложенные ковшиком ладони под бьющую струю, поливая водой лицо. Кровь на его коже давно уже застыла, и теперь сходит ржавыми хлопьями — он трет их ногтями, трет и трет, — и совсем не думает о ее прикосновениях к его щекам, о ее ногтях на его скальпе, о ее красных губах- Он выдыхает, давится, и едва успеет склониться над ванной, прежде чем его начинает рвать. Выходит громко, грязно, и просто отвратительно. Хорошо, что никто не слышит. — Пятый? — звучит голос Лютера из-за двери. Черт. Пятый неряшливо вытирает рот, оглядываясь на дверь с такой горечью, будто она его предала. — Я думал, ты ушел, — хрипит он, не имея возможности закричать из-за слабости. Отхаркнув остатки рвоты, он промывает рот. — Диего ушел, но я, — Лютер замолкает, прислушиваясь. — Ты болен? Убрать со своего лица чуть ли не истерическую улыбку у Пятого не выходит. Лютер настолько наивен, что ему хочется смеяться. — Да, наверное, — честно отвечает он. Болен. Если бы только его братья и сестры знали, что он сделал. Болен. — Я вхожу. — Не надо, — Пятый закручивает кран. — Я в порядке, Лютер. Уже закончил. На дрожащих ногах он встает и тянется за полотенцем. Он зарывается в него лицом, отдаленно замечая мягкость. Это так неправильно — слишком невесомо, слишком нежно, — слишком тепло. Не холодно холодно холодно. Он не чувствует себя достойным таких прикосновений. Лютер стоит за открытой дверью с видом побитого щенка, исподтишка рассматривая Пятого. — У тебя температура? — спрашивает Лютер. — Я могу сбегать за лекарствами. Все, что нужно. — Я нормально себя чувствую, — настаивает Пятый. — Правда. Здоров как бык. Он улыбается Лютеру, но тот, судя по его выражению лица, в эту улыбку ни капельки не верит. — Я беспокоюсь о тебе, — говорит Лютер. — Надо сказать, совсем беспричинно, — Пятый проталкивается к выходу сквозь Лютера. — Я знаю, что делаю. Он знает, что делает, от начала и до конца. Потому что уже делал это раньше.

***

Она говорит ему, что делать. Куда положить руки. Куда прикоснуться ртом. Он следует ее приказам, разумом находясь где-то далеко, как он обычно делает во время драки — верх берут инстинкты и указания, слушай и подчиняйся, но не давай себе полностью быть в моменте. Так легче. Чуть менее мерзко, чуть менее неправильно. — Ты был таким одиноким, когда я нашла тебя, — делится она, закончив. — Этот твой жалкий манекен в качестве компании. Ты был… подавлен, да. Я сразу увидела, как остро ты нуждался в настоящем партнере. Она присаживается рядом с ним. Кладет ладонь на его колено, нежно поглаживая, едва задевая голую кожу кончиками ногтей. — Тогда ты был просто восхитителен, — ее шепот ядовито-сладок, густ, словно сироп от кашля. — Но надо сказать, твоя новая юная обертка нравится мне даже больше. Ее рука движется вверх. Пятый моргает, но чувствует себя едва ли не оторванным от реальности — будто он плавает в океане крови, и все, что он видит вокруг красное красное красное, и ему хочется закричать, но он заледенел, приклеился ногами к полу, праздно наблюдая, как ее пальцы медленно поднимаются по его ноге вверх вверх вверх… Наконец, он снова обретает голос. — Нет, — говорит он. Одно слово. Оно получается безвольным и слабым, и он хочет рассмеяться — закаленный временем серийный убийца, но для нее опустить его до состояния беспомощного плачущего ребенка все еще легче легкого. — Тебе нужен этот портфель, не так ли? — она усмехается, спрашивая. Моя семья, строго напоминает себе Пятый. В своей голове он повторяет это снова и снова, будто зловещую мантру: моя семья. Моя семья. Моя семья. — Да, — выдавливает из себя он. — Мне нужен портфель. Она улыбается. — Так покажи мне это.

***

Едва ввалившись домой, Пятый ударяет кулаком стену так сильно, что от этого дробятся костяшки его пальцев. Эллисон, единственная, кто это видел, тут же вскакивает на ноги с криком: «Пятый!». Ее глаза широко открыты, а зрачки почти затапливают радужку. Пятый сглатывает, отходя от стены. Он прочищает глотку. — Мой косяк, — и он разворачивается на выход. — Мой косяк? — громким эхом вторит она, и тон у нее при этом гневный, требовательный. Очевидно, ее не устраивает это объяснение. Пятый шумно втягивает воздух через нос, но все-таки умудряется совладать со своим раздражением. — Хорошо, — говорит он. — Извини. Довольна? Она выглядит удивленной, будто ей только что влепили пощечину. — Э-э, — она мнется, — что? Это не то, что я… Пятый, разве ты не собираешься объяснить мне, почему ты только что телепортировался сюда, чуть не пробил в стене дыру, а затем собрался уйти? — Нет, — решает он спустя минуту размышлений. — Пятый, ты можешь хоть раз поговорить со мной как нормальный человек? Ему приходиться скрыть то, как он вздрогнул на этих словах. Он не нормальный человек — больше нет. Разве она не понимает этого? Я сделала из тебя нечто неудержимое, шепчет ему на ухо голос Куратора. Он стряхивает с себя наваждение. — Я не обязан тебе ничего рассказывать, — коротко отрезает он. Он проходит мимо, но она тянется к нему, хватая его за ладонь. Кипельно-горячая агония поглощает его руку огненными всполохами, и на секунду перед его глазами появляются пятна. Он невольно шипит от боли, и Эллисон тут же отпускает его с испуганным вскриком. — Вот дерьмо, — бормочет она. — Господи, Пятый, прости пожалуйста, я не хотела сделать тебе больно… — Все хорошо, — спешно заверяет ее он. — Это неважно. — Важно, — спорит Эллисон. Ее глаза сверкают. — Дай мне хотя бы обработать рану, — и, когда Пятый начинает протестовать, добавляет: пожалуйста. Пятый сомневается. Он встречается с ней взглядом, и видит в ней мать — видит заботу и сопереживание, и это бьет чуть ли не больнее всего, заставляя его сердце скручиваться узлом; он чувствует себя ребенком, который очень хочет разрыдаться, но берет себя в руки. — Ладно, — он кивает. В итоге он садится на кухонную тумбу, а Эллисон становится рядом, перебирая аптечку в поисках спирта и ваты. Он протягивает ей руку, и она содрогается при виде разодранной и кровавой кожи, уже начавшей наливаться лиловыми синяками. — Ничего не сломано? — Не знаю, — он пожимает плечами. — Даже если и сломано, то не критически. Он наблюдает за тем, как держат ее пальцы проспиртованную вату — осторожно, не расчетливо, но вдумчиво, нежно. Смотря на Эллисон сейчас, он вспоминает, как вытирала его лицо от крови Куратор. Эллисон чистит царапины, и в ее глазах нет жестокости, на ее губах не играет подлая улыбка — он видит только сосредоточенность, и, — и любовь. Он ссутуливает плечи, стыдливо отводя глаза. — Уверен, что не хочешь об этом поговорить? — Здесь не о чем говорить. Я просто выпускал пар. — Ну, может быть есть причина, почему ты… — Эллисон неловко кивает в его сторону. Пятый усмехается. — Полон нескончаемой ненависти? — предлагает он. — Я думала сказать «напряжен», но так тоже можно. — Два апокалипсиса за две недели и не такое с тобой сделают, — на отвали отвечает Пятый, разглядывая трещину на кухонной стене. Он медленно поднимается по ней глазами, от тумбы и до самого конца, ровно под полкой. Когда он снова переводит взгляд на Эллисон, то видит, что она смотрит на него в упор. — Две недели? — ее голос пронзителен, и Пятый морщится. — Две недели? — Да, две недели, — раздраженно повторяет он. — Тебе сказать по слогам? — Пятый! — восклицает Эллисон. — То есть… Ты перенесся сюда прямиком из две тысячи девятнадцатого без единого перерыва? Ее реакция сбивает его с толку; он не понимает, в чем причина ее возмущения, а потому напрягается. — Я выпил кофе с Ваней пару дней назад, — нехотя говорит он. — Ага, потому что ты собирал нас по всему штату, чтобы сказать о… — Эллисон прерывается, чтобы вдохнуть. — Боже, да ты хотя бы знаешь, как это — отдыхать? Или бегать в попытках предотвратить судный день уже как твой личный защитный механизм? Пятого будто бы ударили в живот. Он пялится на нее, не веря тем словам, что только что вышли из ее рта. — Ты думаешь, мне нравится с этим возиться? Думаешь, я обожаю быть единственным человеком в этой семье, который хотя бы примерно знает, как это остановить? Вся злость тут же слетает с лица Эллисон, и ее заменяет ужас. — Пятый, ты знаешь, я не это хотела сказать. — Я знаю, что ты хотела сказать, — срывается он. — Ты думаешь, что я просто какой-то лунатик с промытыми мозгами, который так и не смог оправиться после стольких лет в апокалипсисе, а ты настолько лучше меня, ведь у тебя же теперь новая жизнь, и тебе кажется, что это делает тебя менее ебанутой, чем мы все. Ну так у меня для тебя новости, Эллисон — ты все еще так же недееспособна, как и вся наша семейка, и никакая слава, друзья или милые послушные мужья этого не изменят. Он разрешает себе вновь вдохнуть, ощущая, как эти горькие слова оседают на его языке вкусом ржавчины. Эллисон смотрит на него, мучительно долго и молча. Ее губы дрожат, а глаза заволакивает пелена, и что-то внутри Пятого ухает вниз. — Эллисон, — просит он дрожащим голосом. — Я не… — Я знаю, что ты не это имел в виду, — тихо произносит она. — Ты становишься злее, когда не хочешь говорить. Извини, что заставила тебя, ладно? Она отпускает его руку. Бинты покрывают его ладонь аккуратными тугими лентами. А затем она тянется к нему, поглаживая его по голове. Это самое обычное прикосновение — сестринское, полное любви, — и оно обязано быть легким, нормальным, но это не так, и он крупно вздрагивает, чувствуя ее пальцы, ее касания. Эллисон отдергивает ладонь, словно ее обожгли. — Пятый? — она звучит так уязвленно, а боли на ее лице достаточно, чтобы разорвать Пятого пополам. Пятый делает то, что, как ему кажется, является единственным выходом из ситуации. Его кулаки взрываются всплесками голубого электричества, и он прыгает, оставляя ее на кухне одну.

***

— Все это слишком затянулось. Я сделал все, о чем ты просила. Куратор обвела его взглядом, останавливаясь на забинтованной руке. — У тебя бо-бо? — дразнит она. — Что случилось? — Когда ты отдашь мне портфель? — Пятый предпочел проигнорировать ее. — Такой требовательный, — она цокает языком. — Расслабься, Номер Пять. Осталось только одно поручение. Пятый в нетерпении приподнимает брови. Куратор лучезарно улыбается ему, указывая на лежащую на столе стопку бумаг. — Мне нужно доставить эти письма нескольким моим клиентам, — сообщает она. — И это будет гораздо быстрее, если ты перенесешь меня прямо по адресу. В глазах Пятого явно читается весь его скептицизм. Он кивает на портфель в ее руке. — Конечно, я могла бы использовать этот портфель, — продолжает она. — Но ты не хуже меня знаешь, что все передвижения с портфелем отслеживает Комиссия. А я люблю работать незаметно, — она смотрит на него, хлопая паучьи-черными ресницами. — Так что, ты поможешь? Пятый медленно выдыхает. Моя семья. — Адрес? Он делает с ней несколько остановок по всему городу; телепортировать с собой еще кого-то всегда сложнее, чем в одиночку. На пятом адресе он начинает потеть. К шестому его покачивает. На седьмой раз он почти падает и вынужден схватиться рукой за капот стоящей рядом машины. Куратор проходит мимо него, стуча каблуками по бетону, и опускает в почтовый ящик у дома письмо. Вернувшись к нему, она улыбается. — Отлично, двигаем дальше. Время не ждет. Дыхание у Пятого сбивается, как после долгого марафона. Каждая мышца в его теле ноет, набатом стучит кровь в голове и ушах. Тыльной стороной ладони он смахивает пот со лба. — Ой, да не смотри ты на меня так, — вздыхает Куратор, издевательски надувая губы в гримасе искусственной симпатии. — Осталось последнее письмо, Пятый, и оно твое. Перенеси нас к тебе, я оставлю его там. А потом этот малыш, — она поднимает портфель, постукивая по нему пальцами, — весь твой. Ее зубы на солнце сверкают идеальной белизной. Пятый очень хотел бы уметь прожигать людей взглядом. Моя семья, нетерпеливо напоминает себе он, подавая ей дрожащую от усталости руку. Воздух вокруг них трещит электричеством. Он проталкивает их сквозь голубой портал, несмотря на боль во всем теле- И они появляются на другой стороне, в его спальне. Он валится на пол безжизненным грузом. Его мускулы расслаблены, перед глазами пелена. Мир вокруг перестает иметь хоть какой-нибудь смысл. Вниз или вверх. Все одинаково. На периферии его зрения появляется пара шпилек. — Ты так хорошо справился, — воркует ее голос сверху. Пятый хочет ответить ей, но в голове каша. Он настолько устал, что не может думать. Не может чувствовать. Двигаться. Темнота поглощает все вокруг, и ему кажется, что он начинает отключаться. А потом его рука взрывается острой болью, и он кричит, приходя в себя. Каблук Куратора наступает на его ладонь, и он чувствует, как двигаются ранее треснувшие кости, открываются подзатянувшиеся раны. — Не хочу, чтобы ты заснул, — говорит она. — Мы еще не закончили. Не закончили. Пятый, несмотря на свое полукоматозное от боли состояние, поднимает голову, непонятливо щурясь. — Я все… сделал, — он еле ворочает отяжелевшим языком. Куратор нагибается рядом с ним, почти садясь на корточки. Она поднимает последнее письмо; вскрывает его, и протягивает ему. Пустой лист. Все внезапно встает на свои места. — Дерьмо, — выдыхает Пятый. — Ты знаешь, — говорит Куратор, — я всегда придерживалась мнения, что лимит на твоих силах был помехой. Единственным, что не давало тебе стать идеальным убийцей. Но потом я поняла, как извлечь из этого выгоду. Она седлает его, перекидывая колено по другую сторону его ног. У него нет пути отступления; она клетка из плоти и костей. Он тянется, чтобы сбросить ее с себя, но его руки слишком слабы. Куратор с легкостью прижимает их к полу, руками спускаясь все ниже, к поясу его брюк. — Перестань, — Пятый сжимает зубы так сильно, что еще немного, и они раздробятся в крошку. Он чувствует себя больным. Перед глазами только она — куда бы он не посмотрел. — Слезь с… меня. Куратор шикает на него, будто бы его не оскверняют сейчас, будто бы он непослушный ребенок, громко разговаривающий в библиотеке. Она склоняется вниз, находя красными красными красными губами его шею; ее дыхание горячее, удушающее, и он хочет кричать, хочет ударить ее, хочет убить ее, хочет, но не может- А затем комната взрывается криком: — Какого дьявола здесь творится? Куратор громко чертыхается, слезая с Пятого. Он оглядывается на дверной проем, видя там своих братьев и сестер, замерших в шоке. Глазами они шарят по комнате, видя безвольно распростертое на полу тело Пятого, видя Куратора, и несомненно понимая, в чем дело. Черты их лиц искажает мгновенная всепоглощающая ярость. Диего хватается за нож, но Куратор двигается быстрее него, подхватывая Пятого за ворот. Пятый всхлипывает от боли, когда его тело ставят на ноги вместо живого щита. — У-уебывай от него, — предупреждает Диего опасно-низким голосом с заиканием, которое Пятый в последний раз слышал у него еще в детстве. — У тебя две секунды до того, как я перережу тебе глотку. — Жаль, а нам было так весело, — выдыхает Куратор на ухо Пятому. — Сделка расторгнута. Она открывает портфель, исчезая в небытие. Лишившись опоры, Пятый падает на пол, дрожа. Его братья и сестры спешат к нему, но все, что он видит — это море рук, тянущихся к нему, трогающих- — Отвалите, — он задыхается. — Не трогайте меня. Он отползает назад, пока не ударяется спиной о стену. Сделка расторгнута. Эти слова звенят в его ушах, дразня его, поглощая его полностью. Он сделал все, что она просила. Он убивал, он касался ее, разрешал ей касаться себя в ответ — и все впустую. Как он мог быть настолько глуп? Ослепляющая паника проносится волной по его телу, сворачиваясь клубком под ребрами. Он давится, из-за нехватки кислорода видя перед глазами только пелену белого шума; медленно, с болью, но у него получается снова вдохнуть воздух. Ровно столько, чтобы успокоиться и обеспечить приток крови к его голове. Чтобы перестать так сильно трястись — чтобы посмотреть в глаза своим родственникам. Среди общей массы он выделяет Диего. — Ты, — рвано выдыхает Пятый. — Ты только что испортил наш единственный шанс остановить судный день и вернуться домой. — О чем ты, блять, вообще? — пальцы Диего непроизвольно дергаются на рукоятке ножа. — Она бы отдала мне портфель! — кричит Пятый так зло, как только может с идущей кругом головой и истощенным от прыжков телом. — Она домогалась тебя! — Я знал, что делал, — настаивает Пятый. — Знал, что разрешал ей делать. Чувство понемногу возвращается в его руки, и он слабо подтягивает свое тело в сидящую позицию. — Ты… — глаза Вани полны страха. Она сжимает губы в тонкую полоску. — Ты бы разрешил ей… Она не заканчивает. Ей и не надо. Пятый старается не дрожать так сильно. — Нет, — говорит он. Запинается, а потом: Да. Может быть. Я не знаю. Да. — Да? — пораженным эхом вторят ему его братья и сестры. — Да! — устало подтверждает Пятый. — Да, я бы разрешил, ладно?! А какой у меня был выбор? Она предложила мне доставить нас всех домой в безопасности, если бы я только выполнил пару ее просьб! — Она не предлагала, Пятый, — говорит Эллисон. — Она манипулировала тобой. — Естественно я знал это, — раздраженно ответил он. — Но ваши жизни стоят дороже парочки неудобств. — Когда на тебя охотится жуткая старая женщина, Пятый, это совсем не неудобство, — шипит Диего. — Мне плевать, что она тебе предложила — оно того не стоит. Пятый чувствует, как к его лицу приливает краска, и стремится встать на ноги. — Мне пятьдесят восемь лет, — напоминает он им, — я умею принимать свои собственные решения. — Ты в теле ребенка, Пятый, — встревает Клаус. — Это, типа… пиздец неправильно, даже несмотря на твой ментальный возраст. Но надо сказать, твоя новая юная обертка нравится мне даже больше, говорила она, и Боже мой… Пятому срочно нужно присесть. Он чуть ли не падает мимо кровати. Лютер осторожно подходит ближе. Он протягивает руку к Пятому, но не трогает его: — Ты как? — Лучше не бывает, — Пятый досадливо смеется, заставляя Лютера вздрогнуть. — Плохой вопрос. Извини. Я- мы можем что-то сделать?.. — Неа. — К черту, — вскрикивает Эллисон. Пятый смотрит на нее, щурясь, но она выдерживает это с гордо поднятым подбородком. — Я устала от того, что ты всегда отказываешься от нашей помощи. Мы можем что-то сделать. Пятый закатывает глаза. — Эллисон, я не… — Смотри мне в глаза, когда я говорю с тобой, — приказывает Эллисон. Она не использует на нем свои силы, но сталь ее голоса заставляет его мигом поднять взгляд. — Я… — Нет, я говорю. Ты слушаешь, — Пятый замирает на месте. — Сейчас я принесу тебе нормальную еду, а не эти твои сэндвичи, и хоть что-то кроме кофе в качестве напитка. А ты будешь сидеть здесь без единого писка. Все ясно? — Да, — Пятый отвечает чуть быстрее, чем хотелось бы. — Вот и хорошо, — кивает ему Эллисон, выходя из комнаты. На секунду лицо Лютера принимает выражение печальной задумчивости. Он делает шаг вперед, садясь сбоку от Пятого, и выглядит до смешного неуверенным. — Я- можно? — Да. Ваня садится по другую сторону от него, Диего и Клаус устраиваются на полу. На удивление, Пятый не чувствует себя загнанным в клетку; не чувствует себя в ловушке, в углу. Наоборот, он- он чувствует себя защищенным. Пятый прочищает горло. — Думаю, я должен вам хоть что-то объяснить, — смиренно говорит он. — Ты не обязан, — быстро перебивает его Ваня. — Если тебе неприятно, не надо. — Я не буду вдаваться в детали, — Пятый утыкается взглядом в потолок. — Но еще до того, как я вернулся к вам в первый раз, она любила… играть со мной. Она никогда не заходила так… далеко… но она трогала меня. И выворачивала наизнанку все мои мысли, — он шумно втягивает воздух носом. — И я совсем не подумал о том, что в моем теперешнем состоянии все совсем по-другому. Когда она предложила вернуть нас всех домой, я просто- меня перемкнуло. Я не стал даже думать. — Я знаю, что тебе сложно это понять, — говорит Диего, — но мы беспокоимся о тебе так же сильно, как и ты о нас. Вне зависимости от ситуации, твое самопожертвование никогда не будет выходом. — Мы любим тебя, Пятый, — в голосе Вани столько эмоций, что у Пятого щиплет в глазах. Его родственники кивают, соглашаясь, и что-то внутри него оживает, скручиваясь, но ему все равно. Я сделала из тебя нечто неудержимое, бьется в основании его черепа голосом Куратора. Без меня ты был никем. Ты превратила меня в ничто, шепчет он в ответ. Я разрешил тебе превратить меня в ничто. Он закрывает глаза и видит черное, черное, черное. Это к лучшему. Я что-то, думает он, на моих собственных условиях. И этого достаточно.