Разговоры, раны и война

— Рон, пошли покурим. Я тревожно глянул на вошедшего Гарри, кивнул и отложил письмо любимой девушке, над которым ломал голову. Друг вот уже несколько часов был не в себе, с тех самых пор, как получил некое письмо из Англии — хотя я знал, что обычно Гарри никто не пишет. Разве что моя мама изредка писала нам обоим, наказывая быть осторожнее и не печалить её. Золотая женщина моя мать. — У меня сигареты кончились. Он хмыкнул, достал початую пачку и вышел. Молча. Даже не отругал меня за неуёмную страсть к азартным играм, что было совсем уж плохим признаком. По-доброму, Гарри нечего было делать в Афганистане — после окончания колледжа он вполне мог продолжить учёбу, выбиться в люди, сделать карьеру — у него были неплохие задатки и деньги на семейном счёте, которые ему оставили родители, погибшие в автокатастрофе. Другое дело, что он, как последний болван, полюбил не того человека и после их некрасивого расставания записался добровольцем в армию. Вот только попытки убежать от прошлого Гарри удавались плохо. Выйдя из палатки, я прищурился на яркое заходящее солнце, втянул носом раскалённый, пахнущий пылью и горечью выгоревших на солнце трав воздух, и потянулся за сигаретой. Когда у Гарри было всё хорошо — он курил редко и, что самое возмутительное, лёгкие сигареты. Обычно я отказывался, чтобы не курить такую пакость. Но чего только не сделаешь для лучшего друга? Мы слишком много пережили вместе, чтобы сейчас воротить нос и отказываться даже не от перекура — от поддержки. Он молча чиркнул спичкой и затянулся, невидяще уставившись куда-то за горизонт. Я нахмурился, покрутил сигарету в пальцах, чувствительно обожжённых вчера во время тушения палатки, буквально кожей чувствуя, как плохо Гарри. — Что случилось? — Альбус… — он с трудом сглотнул, словно не в силах продолжать говорить, и хрипло вытолкнул из себя продолжение. — Умер. Три дня назад. Рак. Я бы мог сказать Гарри, что знал о болезни его любовника: я наведался в наш интернат, в котором Альбус после расставания с Гарри всё ещё был директором, и сильно поцапался с ним из-за того, как бесчеловечно он поступил. Мог бы, вот только я хорошо знал друга и знал, что он мне не простит подобной осведомлённости. Вместо ненужных откровений я сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой по коробку и прикурил, прикрывая огонёк от поднимающегося ветра. — Я не знаю, что сказать, дружище. Ты это, главное, с ума не сходи. Ладно? Гарри рыдающе рассмеялся моим словам: — Ты невозможен, Рон! Как Гермиона тебя вообще терпит? — Сам удивляюсь, — пожал я плечами. — Когда мы сошлись, мне все твердили, что для меня она слишком хороша. Может, так оно и есть. Она пишет письма, хорошие, светлые письма, хоть мы и поссорились, когда я записался добровольцем в армию, а я не знаю, Гарри. Понимаешь, Гарри, я не знаю что делать. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что не хочу ей отвечать и чувствую себя почти подлецом. Она не заслужила такого. Она замечательная девушка, может быть, и в самом деле слишком замечательная для меня. Странное дело, но я как-то не задумывался о своём отношении к Гермионе до этого дня, хоть и чувствовал себя рядом с ней неуместным. Она — девушка из обеспеченной семьи среднего класса, закончила хороший колледж, поступила в Гарвард, и я — парень из простых работяг, у которого за плечами только школа-интернат. Удивительно, как мы сошлись и прожили вместе аж целых три года. А ещё удивительно, как, вопреки всему, мне удалось не потерять контакт с Гарри. Тогда друг был звеняще счастлив, бежал домой, как только часы показывали семь вечера, и часто беспричинно улыбался. Я его не понимал, как ни пытался: Альбусу на тот момент было семьдесят — Гарри даже пригласил нас с Гермионой посидеть в кафе на его юбилей. Нет, я даже сейчас Гарри так и не понял. Как можно вожделеть старика? Ладно любить — любить можно за ум, за свет и нежность в душе, которые пробуждает человек. Многое за что можно любить — но вожделеть?! Как такое возможно?! А ведь у них были отнюдь не платонические отношения — это было видно всякому, кто имел глаза. — Мне бы твои проблемы, — проронил Гарри, с мукой потирая ладонью лоб. Я затянулся сигаретой. Хотелось сказать, что всё пройдёт, когда-нибудь обязательно, и не будь мы сейчас в зоне военных действий — я обязательно не удержался и сказал эту глупость. — Ты понимаешь, что тебе не дадут увольнительную? — Рон, я не дурак, знаешь ли. Понимаю. Мы никто друг другу. Никто… Он всё, как всегда, решил за меня. Почему так, Рон? Я должен был быть рядом с ним, поддерживать, когда ему было плохо, вселять надежду на лучшее, заставлять бороться. Я хочу быть рядом, чёрт бы его побрал! Хочу, а он лишил меня этого, решив, что так будет лучше. Какое он имел право так поступать?! Смотреть на Гарри было больно и страшно. Я представил себя на его месте и согласился с ним. Я не хотел бы, чтобы мой любимый человек отказался от меня по причине неизлечимой, страшной болезни, выкинул меня из своей жизни, не дав позаботиться о себе, подготовиться к возможной смерти, попрощаться вопреки надежде на лучшее. — Дружище, ты… — Я не буду нарываться на пулю, Рон, — горько фыркнул Гарри, поняв, о чём я не решаюсь попросить. — Альбус этого бы точно не одобрил. Он и войну-то не одобрял, хоть и участвовал в молодости в военных конфликтах. Пацифист хренов! «Любой конфликт надо пытаться разрешить мирным путём. Люди, как благоразумные существа, должны пытаться договориться». Ага, как же! Я улыбнулся цитированию директора Дамблдора. В школе у нас с Гарри был конфликт с Драко Малфоем, задиравшим всех, кто ему не нравился, а мы с Гарри ему не нравились как-то особенно сильно, но умели при этом постоять за себя. Дело часто доходило до драк, которые разбирал сам директор, и в старших классах Гарри уже нарочно начал нарываться. — Пять лет как Малфоя не видел. — Я бы его ещё столько же не видел, — хмыкнул Гарри, затаптывая сигарету. — Не понимаю, что ты в нём нашёл. Чванливая, белобрысая сволочь и гад каких поискать. Я усмехнулся, соглашаясь с его словами. Драко был именно таким, как его описал Гарри. А ещё неплохой давалкой, когда его прижмёт. Влюблённой в Гарри давалкой, чтоб его черти на вилах таскали. — Он хотел тебя. — У него не было ни малейшего шанса, и он это прекрасно знал. Моё сердце всегда принадлежало только одному человеку. Затянувшись в последний раз, я смял окурок в пальцах и бросил под ноги. На сердце было тревожно, хоть и предпосылок для этого не было — боевики вот уже неделю вели себя тише воды, ниже травы. — Я тебя не понимаю, Гарри. Почему Дамблдор? — Ты ещё скажи — это попахивает извращением, — колюче бросил Гарри, с непонятным вызовом глядя мне в глаза. Я раздражённо передёрнул плечами, не собираясь вступать в перепалку. — Не скажу. Я друзьями не разбрасываюсь, Гарри. Выражение лица Гарри стало самую малость виноватым. Всё-таки нашей многолетней дружбой дорожил не я один. — Извини, Рон, я неправ. — Угу, — кивнул я, принимая извинение и прислушиваясь к мирному гудению лагеря. — Гарри… — Пойдём прогуляемся, Рон. Только автоматы захватим. И тут совсем рядом раздался взрыв, за которым последовал сигнал тревоги и ещё пара взрывов. «Я обязательно расспрошу Гарри о его Альбусе, — не к месту подумалось мне на бегу. — Ему это необходимо, а мне, может быть, поможет разобраться в своей ёбаной жизни. Обязательно расспрошу. Если только мы выживем сегодня».