I would prefer to decide myself

Осень 1986

— Ты опять облажался, старик, — послышался хриплый, прокуренный голос мужчины, стоящего у окна. Двухнедельная щетина больше походила на бороду, которая так неприятно царапает девчачьи щёки при поцелуях, но при этом придает возраста, а с ним и брутальности. Но брюнет и без какой-либо бороды выглядел мужественным, хладнокровным и опасным. Такие, как он, не прощают старых обид, особенно, долгов или подстав. Как и сейчас. — Твои игры окончены. Слишком много раз мы тебе прощали все выходки, а ты плевал на нас, — докурив свою сигарету, кто знает, какая эта уже за день, но зависимость от никотина, как и старые принципы, уже слишком прочно приелись к этому человеку, не желая покидать его, мужчина подошёл ближе к своему ненаглядному должнику, ухмыляясь над ним. Сейчас вся его жизнь была у него в руке. В этой холодной, большой, мужской руке, которой он уже ни раз брал нож и решал все свои проблемы менее гуманным способом, чем хотелось бы обществу, особенно полиции, но это его совершенно не волновало, как и, собственно, жизнь этого утырка. Плевать, что у него там: жена, трое детей, коты, собаки, больные родители, или он погряз в кредитах и ипотеках, в чём брюнет уже был точно уверен, ведь перед ним стоял один из самых беспринципных и безответственных людей из всех, что ему доводилось видеть за всю свою «карьеру», если её можно таковой вообще назвать. — Прошу, пожалуйста, не надо… — он плакал. Тряпка и неудачник. Пропил и проиграл всё, что у него было, все возможности, что открывала перед ним жизнь. — Ох, нет, не трясись так. — тон мужчины сейчас был скорее безразличным и спокойным, чем злым и строгим, что, на самом деле, лишь больше устрашало. Брюнет не злился на него, ему было просто плевать. Похуй. На него. На его жизнь. Но не похуй на его долги. — Убивать тебя сейчас я не собираюсь, ведь бесхребетный труп мне здесь не нужен. Но ты навсегда уедешь из Сентфора и скроешься там, где мои глаза тебя никогда не увидят, понял? — Но моя семья, как же они… — не понимая всей ситуации, начал задавать глупые вопросы уже поседевший мужчина с морщинами вокруг глаз, которые сейчас были так отчетливо видны, из-за его жалобного и мерзкого плачущего лица. — Я ещё ничего не говорил про твою семью, — поправив вылезшую из идеальной укладки прядь волос, он продолжил, — Мои люди за ними присмотрят, а ты, — брюнет ещё раз оглядел его внешний вид, давя на него осуждающим взглядом, за всю ту хуйню, что он наделал, — Завтра же покидаешь город. Мне глубоко поебать, но какие гроши ты это сделаешь, но чтобы к вечеру ноги твоей не было в моём городе. Мы не терпим крыс и предателей, таких как ты, уебок, — взяв своего собеседника за волосы так, чтобы он смотрел прямо ему в глаза, не отводя их куда-то, как трусливая мышь, которой он, по сути, являлся, — Твоя жена станет отличной проституткой в моём заведении, а дети… Сдадим их на грязную, мелкую работу, а, может, и вовсе сдать твоих отродий на органы, больше толку будет. — Нет, прошу… — Заткнись, — резко отпустив его волосы, брюнет отошёл от него к своей своеобразной курилке, которая находилась у окна его кабинета, и закурил. Снова. — Уведите его, я всё сказал. После слов этого грозного мужчины в кабинет зашли пара амбалов, которые, заломав руки этому должнику, быстро вывели его из заведения, не обращая внимания на его всхлипы и тихие просьбы о прощении. Но просить прощения уже слишком поздно, да и кто его простит? Этот мужчина? Его семья? Нет. Он не заслуживает прощения. Но самое ужасное в этой ситуации, что этот любитель азартных игр и выпивки не винит себя в произошедшем. Винит проигравшую команду, что они такие кривоногие и не забили гол, и это из-за них он проиграл ставку. Он винит жену, что она устраивала ему скандалы, из-за которых ему приходилось чаще притрагиваться к бутылке, чтобы хоть как-то «успокоиться». Он винит того мужчину за его скверный и абсолютно лишённый какого-либо понимания к людям характер. Можно быть более людимым, в конце концов? Но он никак не винит себя. Ему проще найти виноватых во всём и всегда, нежели признать свои неудачи. Признать, что он сам загнал себя в это болото долгов и бесконечных проблем. Он был ярым представителем такого типа людей, которые готовы с пеной у рта доказывать свою правоту или невиновность, даже если поймут, что были неправы, просто потому что, они не умеют. Не умеют признать, что совершили ошибку. Не умеют признать, что сделали что-то неправильно. Не умеют признать, что попросту неправы в споре, и аргументы собеседника действительно были убедительны и весомы, что он задумается, а может, и поменяет свою позицию в каком-то вопросе. Просто не умеет. Слабак. Извинился ли он перед своей семьей? Перед своей любимой женой и их общим ребёнком, который был лучиком свете в скверной жизни мужчины? Нет. А банально попрощался перед ними, сказав всё, как есть? Нет. Он лишь оставил на обрывке бумажки, а, точнее, на обратной стороне старого чека из продуктового, простые и бессмысленные слова, излагающие глухие и такие шокирующие факты для тех, кто прочитал это. «Я уехал обратно по своим делам, это срочно. Не знаю, когда смогу вернуться, и смогу ли. Пока.» Отрицание. — Нет, нет, мам, папа не мог так поступить. Гнев. — Да как он посмел оставить нас! Торг. — Может, ты позвонишь ему, попросишь вернуться назад, может, это вообще бред и ошибка… Депрессия. — Как же мы без него… — тихий всхип послышался в гробовой тишине, а слёзы начали непроизвольно капать на «письмо». Смирение. — Папа уже не приедет. — тихо сказала женщина, будто ещё сама не до конца веря в то, что это правда происходит с ними. — Мы остались одни.