Где нас ждут

      Александр Вольф, человек во всех отношениях уважаемый, определенно знал толк во многих вещах, в том числе в воспитании. На четвертом десятке дослужившись до полковника и единожды пожав руку кайзеру, он был уверен, что только военная муштра и безоговорочная дисциплина будут полезны для будущего его единственного сына.       В пятнадцатилетнем Эдварде, впрочем, Александра не устраивало буквально все, начиная с его осанки, которая казалась ему недостаточно «офицерской», и заканчивая тем, как он стучит ложкой по тарелке, когда ест суп. Каждый его шаг, вздох, слово подвергались жесточайшей цензуре. Каждое непослушание — наказанию.        — Я же предупреждал тебя! — Вольф-старший никогда не стеснялся ни в выражениях, ни в громкости голоса, делая ежедневную ругань достоянием общественности в лице ближайших соседей и случайных прохожих. ‐‐ Но ты, судя по всему, совсем тупой, да?! Ты, будущий офицер, не можешь зазубрить чертового Гёте?!       — Я не тупой! — Эдвард, впрочем, справедливости ради, тоже имел не самый легкий нрав. И не самый тихий голос, ощетинившись в ответ. Немецкая литература не давалась ему по многим причинам, одной из которых было невыносимое её занудство, а другой то, что герр Браус рассадил их с Кристианом, его лучшим другом, по разным концам класса за болтовню. — И я не виноват, что…       — Закрой рот, щенок! — Александр замахнулся табелем, который все это время держал в руке. Эдвард зажмурился. Оплеухи, подзатыльники, тычки и прочие радости традиционного воспитания были в их доме обычным делом, и даже мать, несмотря на то, что взглядов супруга на воспитание не разделяла, вмешивалась редко в страхе навлечь на себя и сына гнев еще более сильный. — Тебе слова не давали! Сколько раз я говорил тебе, что еще одна плохая отметка, и я больше не буду с тобой таким добрым! Сколько, а?!       — Как будто бы ты хотя бы раз был со мной добрым! — не выдержал Эдвард. Внутри него все клокотало от обиды и несправедливости. — Только и делаешь, что орешь на меня!       — Потому что с тобой иначе невозможно, оболтус!       — Может для разнообразия попробуешь, а?! — вспылил Эдвард. — Нахер мне не сдался твой этот Гёте и все его мертвые приятели, ясно?!        — Да как ты смеешь так со мной говорить?! — снова замах, снова Эд зажмурился, не успев увернуться от злополучного табеля. Удар пришёлся на левую щеку и был таким хлестким, что мать, которую Александр никогда не допускал до таких воспитательных бесед, кажется, что-то уронила на кухне. Но Эдвард не издал ни звука, лишь злобно, исподлобья глядя на отца. Он давно уже привык, что, больше, чем неповиновение, Александр Вольф не терпел лишь неуважение, и строго за него наказывал.       — Ты достал уже меня со своими приказами! — выпалил Эд и, прежде, чем отец успел сказать что-то ещё или ударить снова, ретировался в свою комнату.       — Останешься сегодня без ужина! — только и успел вдогонку бросить ему отец.       — Вот же… Сука! ‐‐ выругался он, со злостью швырнул портфель куда-то в угол. Только не иди сюда, думал Эдвард, вслушиваясь в приглушенную ругань отца, только не сюда, пожалуйста.       — Шайсе!       Он пнул лежащую на ковре ещё со вчера книжку. Ушибленная щека налилась кровью и неприятно пульсировала. Злость, бурлившая внутри, перетекала в не менее жгучее отчаяние. Напряженный слух выискивал признаки приближающихся шагов, но упустил тихий скрип оконной рамы.       — Он снова за старое, а? — Кристиан, усевшись на подоконнике, беззаботно раскачивал одной ногой. Они были знакомы с самого детства и в своей дружбе давно уже дошли до уровня, когда заходить через дверь, да и вообще предупреждать о своем визите заранее было дурным тоном. Крис уже успел переодеться после школы и был немного взъерошен, будто долго бежал. Вот уж кого точно Гёте волновал в самую последнюю очередь. — «Настоящий офицер должен знать культуру своей страны, в твоем возрасте мне было уже сорок и я знал ее идеально».       Кристиан, передразнивая Вольфа-старшего, назидательно поднял указательный палец.       — Пиздец смешно, Менгеле, обхохочешься, — фыркнул Эдвард, стягивая уродливо-синюю школьную жилетку. Отца, впрочем, Кристиан пародировал — от сдвинутых к переносице бровей до этого возвышающего его среди всех менторского тона — великолепно. И это в любой другой день с легкостью подняло бы ему настроение. Но не сегодня.       — По тебе и видно, как тебе смеш… Ой, — покрасневшую, чуть припухшую щеку Кристиан заметил не сразу, но тут же переменился в лице. От былой весёлости не осталось и следа, голос зазвенел тревогой. — Иди сюда.       — Отвали, — Эд снова огрызнулся, отвернувшись. Это был далеко не первый раз. Следы горячей отцовской «любви» появлялись на лице и теле Вольфа в виде ссадин и синяков с печальной регулярностью, но он никогда не был в настроении обсуждать это.       — Тогда я сам подойду, раз ты так меня боишься, — не спешил сдаваться Кристиан. Он знал Вольфа порой даже лучше, чем знал самого себя. Упрямый, как целое стадо баранов, он был в той же степени горд, чтобы чего-то или кого-то бояться, поэтому в конце концов подчинился.       — Ну? — Эдвард смотрел куда-то поверх его плеча, на улицу. — Подошёл. И что дальше?       — Прекращай свою браваду, придурок, и дай мне посмотреть, — тонкие пальцы бережно прошлись по щеке, и Вольф зашипел, однако, не смея уворачиваться. Пытаться не пересекаться с взглядом Кристиана было трудно. Часть скулы все еще противно пощипывало. Чертов Гёте, чертов Браус, чертов табель, думал Эд. Край губ предательски подергивался от обиды и злости на отца. Время вокруг них замерло, обволакивая в густой уютный вакуум.       — Насмотрелся? — Эдвард, желая сделать продиктованный неуместной сейчас гордостью шаг назад, лишь пропустил очередной вздох. Любые пути к отступлению были отрезаны вновь скользнувшим вдоль скулы большим пальцем. Он не знал, что должен сказать сейчас или сделать, должен ли вообще, и что все это значило. Замаскировать неуверенность под очередной выпад было безопаснее. — Все равно ничего не сделаешь с ним.       — С ним-то ничего, разве что так, — свободная рука Кристиана привычно выкинула в сторону старой фотографии Эдварда с отцом неприличный жест — любимый аргумент Менгеле, который тот использовал, когда никаких других способов выразить свое негодование у него не оставалось. Эд, не выдержав, довольно ухмыльнулся. Чувство юмора обоих было весьма изысканным.       — Ладно, — Кристиан наконец отнял пальцы от чужой щеки, ловко соскользнув с подоконника под очевидно разочарованный вздох. — Где там этот твой Гёте? Раньше сядем — раньше закончим.       — Спасибо, — Эдвард неловко потер затылок. Он никогда не был дураком, каким порой сам рад был казаться, ему неплохо давалась физика или математика, но сочинения выходили всегда из рук вон плохо, потому что, во-первых, несчастного «Фауста» Вольф ни разу не открывал, а во-вторых заведомо для себя решил, что понимать там все равно нечего. У Кристиана с этим — и, в общем-то, со всем остальным — дела обстояли куда лучше. Скучные для Эдварда книжки он одолевал с легкостью, которой тот мог только позавидовать. По крайней мере, отец не раз говорил, что ему непременно стоило брать с друга пример.       — Почему я вообще должен как-то понимать всю эту религиозную муть? — после нескольких минут раздумий Эдвард уронил голову прямиком на разложенную перед ним тетрадь. «Фауст» за это время не продвинулся дальше первой страницы пролога. — Гёте умер почти сотню лет назад. Кому оно вообще нужно еще?       — Потому что это мировая классика, молодой человек. Каждый уважающий себя немец обязан иметь дома хотя бы один экземпляр этого великого… — передразнил скрипучий голос Брауса Кристиан.       — Бога ради, Крис, я тебе сейчас точно врежу, — Эдвард не потрудился даже оторвать лицо от стола, демонстрируя запредельный уровень отчаяния.       — И не узнаешь, про что книга, — Кристиан потрепал его по светлой макушке. Настроен был бы куда более оптимистично.       — Ну так рассказывай уже, — Эдвард прикрыл глаза. Литература всегда действовала на него усыпляюще. — Только покороче.       — Ммм… — Менгеле потер затылок, присев на край стола. — Фауст приютил пуделя, а он оказался сатаной. А потом все долго страдали, умерли и попали в рай. Точнее не все.       — И какой вывод я должен сделать из этого?       — Не знаю, — Кристиан беспечно пожал плечами. Сам он «великую трагедию» не оценил. Нудная бредятина становилась вдвойне нудной, если была в стихах. — Все пудели от лукавого?       — Все пудели от лукавого, — повторил Эдвард. Оба рассмеялись. — Ладно, а теперь менее коротко, а то мы никогда не закончим.       — Хорошо-хорошо, пиши, ммм…-- Кристиан постучал пальцами по дубовой столешнице. — На протяжении всего произведения доктор Фауст проходил удивительный путь…       — Так и писать?       — Так и пиши… Удивительный через «и», балда.       Край неба с запада уже начал розоветь, когда они закончили. Кристиан, растянувшись на кровати, листал одну из немногочисленных найденных в этой комнате книг, Эдвард был увлечен тщеславным созерцанием заполненного крупным неказистым почерком разворота тетради и сладким предвкушением момента, когда на следующем уроке швырнет ее Браусу на стол с таким пренебрежением, словно это далось ему легко. Тогда-то старый хрыч и выкусит.       — Закончил? — прервал его воображаемый диалог с учителем Менгеле, лениво перелистнув страничку.       — Закончил, — отозвался Эдвард, несомненно и бесконечно довольный собой. Щека уже перестала болеть, а злость на отца схлынула, оставив за собой лишь горькое послевкусие обиды, которая останется его верной спутницей едва ли не на всю жизнь.       — Отлично, — Кристиан захлопнул книгу и, потянувшись всем телом, встал с кровати. Быть умным, если подумать, весьма утомительно. — Дай посмотрю, что получилось.       Он склонился над столом. Настолько близко, что Эдвард, если бы нашел в себе силы повернуть голову, мог бы коснуться носом его щеки. Воздух в комнате вновь стал предательски вязким и тягучим, как клейстер. Кристиан проверял текст в раздражающем молчании, карандашом изредка помечая грамматические ошибки.       — Крис?.. — позвал его Эдвард.       — Что? — Кристиан все еще не отрывал глаз от текста, придирчиво проверяя их совместное творение. Почерк у Вольфа был просто никудышный.       — Я правда такой бездарь?       — С чего ты взял?       — Ну, я даже это дурацкое сочинение не смог написать сам, — Эдвард вновь опустил голову на стол. — Может отец прав, и я не стану офицером. Или стану не таким, как он себе придумал.       — В прошлый раз ты писал за меня работу по химии. Так что мы в расчете, — Менгеле отложил тетрадь в сторону.       — Тогда что я делаю не так? — Эдвард, как ни старался, так и не смог скрыть в голосе дрожь. Боль, тщательно запрятанная под грубостью и агрессией, беспощадно прорывалась наружу.       — Например, принимаешь все, что он говорит, слишком близко к сердцу? — Менгеле повел плечами. При всем желании друга он понять не мог. Его собственный отец, занятый работой и собственной исключительной важностью, появлялся дома так редко, что в месяц его визиты можно было сосчитать по пальцам. Что уж говорить о проверке отметок или тех самых родительских лекций, которые Менгеле, возможно, был бы не против послушать хотя бы для разнообразия. — То, что он твой отец, не значит, что стоит слушать все, что он говорит. Он просто думает, что знает, как лучше для тебя. Прям как Браус, а? Брауса-то ты никогда не слушаешь.       — Это другое, — Эдвард, недовольно сопя, самозабвенно вырисовывал ругательства в учебнике по немецкой литературе. — Этот старый козел мне не отец.       — Да плевать, — Кристиан вновь сел на стол. — Менее старым и менее козлом он от этого не становится.       — Просто, ну… Я всегда хотел, — Эдвард замялся. Говорить о таком глаза в глаза было еще сложнее, чем пресловутый «Фауст». — Я бы хотел, чтобы он гордился мной и все такое.       — Ну, тобой могу гордиться я, — Кристиан тепло улыбнулся. — Идет?       Эдвард промолчал. Если в мире и был человек, способный смутить его, то это Кристиан.       —Идет, говорю? — еще одна ухмылка, по-лисьи хитрая. Знакомая Эдварду, она, как правило, предвещала нечто хулиганское. Опустив ладонь на белобрысый затылок, Кристиан потянул Эдварда ближе к себе.       — Но…       — Молчи уже.       Сердце Эдварда привычно замерло, когда губы коснулись губ обезоруживающе решительно, требуя ответа. Так было каждый раз, когда Кристиан целовал его, касался лица, путал в волосах пальцы. Эдвард принимал правила с удовольствием, тянул его за талию ближе, целовал крепче и так же отчаянно, как нуждался в этом сам.       Едва ли они оба могли точно сказать, как и когда это началось.Воспоминания отбрасывали Эдварда в зной прошлого лета. Велосипеды брошены в траве, спасительная прохлада в тени прибрежных ив, бездумное подростковое любопытство и что-то еще, едва ли объяснимое ими сейчас, в шестнадцать лет. Их первый поцелуй. Неловкий и неаккуратный. Спонтанный. Первый и последний, решили они тогда, испугавшись, но передумали еще сотню раз прежде, чем до конца признали неизбежность переполнявших их чувств, впрочем, так и не поделившись ими друг с другом вслух. Все было ясно и без слов. Признания в стремлении касаться, теплоте взглядов и требующих поцелуев губ. Победившая навязанную неправильность тяга друг к другу пьянила крепче вина: безоговорочно и безрассудно.       — Эдвард!       Прежде вслушиваясь в каждый подозрительный шорох за дверью, Эдвард давно научился отличать шаги отца от сотни других. Твердая громовая поступь — верный знак, что он не в духе — скрип пятой от двери ступеньки, после этого ровно шесть широких шагов на то, чтобы мастерски притвориться спящим, занятым учебой или счастливым видеть. Но сегодня все снова иначе. Оголтелая бдительность легко плавилась под пальцами на затылке вместе с кожей. Последний шанс на спасение иссякал вместе с воздухом под алчущими близости губами.       Отец никогда не стучал, распахивая дверь настежь, в твердом и очевидном намерении застать сына врасплох.       — Какого дьявола здесь?!.. — договорить он не смог. Возмущение перехватило дыхание. То, что Александр видел прямо сейчас, вероятно, было самым последним, что он ожидал или готов был увидеть. Кристиан отпрыгнул. С грохотом упал стул. Эдвард, глядя на стремительно краснеющего от злости отца, молчал. Сердце, споткнувшись о страх, разогналось как бешеное.       — Я… — он осекся. Тайна, которую он так бережно хранил от отца, была раскрыта, стоило ему лишь на мгновение расслабиться. Эдвард вздрогнул, когда рука Кристиана легла на его плечо. Но был благодарен ему как никогда.       — Здравствуйте, герр Вольф, — выдал Менгеле самую нахальную улыбку, на какую только был способен. Принять весь огонь на себя было опасно, но лучше, чем бездействовать и позволить Эду снова пережить то, что он и так переживает каждый день. — Рад вас видеть.       — Ах ты… Паршивец! — дар речи вернулся к Александру не сразу, вперемешку. Осознание происходящего — его сын с этим мелким ублюдком! — все еще гуляло на периферии сознания, вытесненное тупой яростью. — Да как ты смеешь?!.. Да я тебя!       — Вы меня что? — Менгеле склонил голову к плечу нарочито невинно. Вступая в перепалку с отцом Эдварда, он гулял по тонкому лезвию бритвы, но делал это с завидной грацией. — Можете попробовать ударить меня, если, конечно, вам не жаль ваши погоны.       — Да как ты!.. — ярость заплела язык отца в тугой узел. Ничто не могло задеть его так сильно, как сомнение или покушение на его, несомненно, важный статус. Лёгкость, с которой Кристиан колол, лишала Вольфа любой возможности парировать иначе, чем рычать на него, как цепной пес. — А ну иди сюда, щенок шелудивый, я тебя сейчас научу, как говорить со старшими!       — Пап, хватит! — Эдвард не выдержал. Годы унижений без возможности дать сдачу капля за каплей переполняли чашу его терпения. — Прекрати, Я сказал!       Он толкнул отца в грудь. С силой достаточной, чтобы он отпустил, но удержался на ногах. Наступила тишина. Удушливая, она заполняла комнату быстро и безжалостно, словно газ.       Кристиан очнулся первым. Схватив ошарашенного Эда за рукав рубахи, он толкнул его к распахнутому окну.       — Давай, живее!       Повторять дважды не пришлось. Оторопь спала, сменившись налившим все мышцы адреналином. Эдвард сиганул на улицу первым, с привычной ловкостью уцепившись в раскидистый старый ясень и спрыгнул на землю, едва не угодив в матушкин любимый розовый куст. Кристиан — следом. Столь же прытко, почти что бесшумно.       Не сговариваясь, они бежали так быстро, насколько могли, прямиком к реке, в безопасную тень шелестящих на ветру ив. Об этом месте нравилось думать им обоим, никто больше не знал. Надёжно укрытый от мира причудливым сплетением древесных ветвей, хранивших тень и прохладу даже в самый жаркий день. Островок безопасности и покоя, добравшись до которого они оба едва ли могли дышать. Но могли смеяться, упершись ладонями в колени, смеяться до боли в горле, сухого кашля, словно все, что было четверть часа назад, перестало иметь всякое значение здесь.       — Ты сумасшедший, — Эд чувствовал, что еще немного, и его лёгкие окажутся снаружи. Ноги гудели и дрожали.       — Я сумасшедший, — закивал Кристиан, наконец отсмеявшись. — Иди сюда.       Он обхватил шею Эдварда рукой и потянул его за собой в объятия высокой, едва ли не по пояс, травы. Поблизости плескалась река, набегая на узкий песчаный пляжик, стрекотали кузнечики. Пахло весной, зацветающими вишнями и покоем. Эдвард прикрыл глаза. Тревога отступила. Мысли о том, что сделает отец, когда он вернётся домой, если и рождались в голове, то не успевали пустить корни и прорасти, вытесненные усталостью и какой-то особенной магией этого места.       — Я переночую у тебя сегодня? — спросил он у Кристиана, впрочем, зная ответ заранее. Он ночевал в доме Менгеле так часто, что фрау Анна, работающая у них экономкой, порой оставляла кусочек воскресного пирога с яблоками специально для него.       — Без проблем, — Кристиан повернул к нему голову. — Когда я уходил, фрау Анна готовила жаркое.       — Рай земной, — Эд расплылся в улыбке. Для счастья ему нужно было не то, чтобы слишком много. — Не то что дома.       — А отец твой, выходит, сам дьявол? Дьявольский козел!       — А ты тогда кто? — смешок.       — Ангел божий.       — Чего? — Эд приподнялся на локте и он несильно пихнул друга в плечо. — Придурок. Ещё одно слово про эту религиозную херню, и я врежу тебе.       — Ругаться грешно, и насилие от лукавого.       — Ну все! — Вольф кинулся на него не чтобы совсем всерьёз, но и не в шутку, со смешком, придавив к земле. Победителем он уселся сверху, пощекотал выступающие под рубашкой ребра. — Говорю же, врежу.       — Ну так бей, а не щекочи, идиот, — выбраться из-под Эдварда оказалось не так уж и просто. Стряпня фрау Анны определенно шла ему на пользу, несмотря на то, что внешне от оставался длинным и тощим, как макаронина.       — Давай, слезь меня! Придурок! — изворачиваясь, как уж, сквозь смех, продолжал выкрикивать ругательства Кристиан. Светлые волосы его растрепались еще больше, уже не совсем белая, с зеленым росчерком травы на спине рубашка выбилась из-под ремня и задралась. — Да хватит! Эд!       Эдвард не слушал, слишком увлеченный своей экзекуцией. Он смеялся и щекотал Менгеле до тех пор, пока пальцы не настигли тонкой полоски еще схваченной бронзой летнего загара кожи между ремнем и краем рубахи. Он мог бы соврать, что это было чистейшей случайностью, но не стал говорить ничего. Лишь коснулся снова, забегая под тонкую ткань. Под пальцами тепло, судорожный вздох и мелкая дрожь. В груди — безумный марш. Кристиан облизнул губы. Знак — я прибью тебя, если ты остановишься.       Не остановится.       Покорно скользя руками смелее и выше, вдоль плоскости живота до самой груди, он склонился ближе. Поцеловал за ухом — тихий вздох в ответ — поцеловал в шею и снова в шею, прихватывая зубами бьющуюся жилку на ней. Эдвард спешил, подхваченный то в унисон, то в разнобой зашкаливающим пульсом. В каждом поцелуе он терял голову безоговорочно и стремительно, до дрожи вдоль позвоночника, когда Кристиан обнял его за плечи, вновь вынуждая их губы столкнуться. Одежда мешала. Пуговица за пуговицей, кропотливо, но с привкусом нетерпения Кристиан в пылу избавлял его от рубашки, тут же вычерчивая губами обнаженную геометрию острых ключиц. Они были чертой, за которую никто из них никогда не переступал. Каждый сантиметр ниже — неизвестность сродни минному полю. Один неверный шаг — касание губ в ложбинке между ними — и все взлетит на воздух.       — Что ты делаешь? — севший голос Менгеле щекотал шею теплом. Его руки с груди сползли на тощую спину, вдоль гряды выступающих позвонков, разгоняя по раскаленной коже мурашки.       — Понятия не имею, — Эд выдохнул шумно со стоном, носом уткнувшись Менгеле в ключицы. Мимолетный укус — маленькая месть за смущение — на его плече пульсировал и наливался алым. Кружилась голова. Думать и давать себе отчет хотелось сейчас меньше, чем чувствовать. Он прокручивал в голове этот момент сотню раз. В своей постели или задержавшись в ванной. Менял декорации, менял позы, репетировал слова, которые должен был непременно сказать и забыл, теперь, когда мог прошептать их прямо в желающие сорвать еще один поцелуй губы, запустив руку за пояс его брюк.       Секундная, на волне подросткового стыда, паника велела немедленно остановиться и отнять ладонь. Мгновение смелости на то, чтобы продолжить. Одурев от избытка чувств, Эдвард едва ли готов был признать реальность происходящего. Проще пустить все на самотёк, наплевать на все, идти дальше, чтобы после вновь и вновь обещать друг другу, что это первый и последний раз, когда они зашли так далеко.       Перед глазами у Кристиана все плыло, высекая из ярких разноцветных сполохов лишь лицо, раскрасневшееся и сосредоточенное. Приподнявшись на локте, он поцеловал Эдварда в скулу и в губы. Не имея привычки оставаться в должниках, очертил вновь влажные от пота ключицы, грудь и ниже, остановившись у пряжки ремня все с той же лисьей — сквозь стон — ухмылкой. Эдвард ластился к руке, требуя ласки и большего. Тянуть время больше не было смысла и терпения.       Сначала их руки двигались почти синхронно, торопливо, но неумело. Дыхание неровное — губы в губы, вперемешку с короткими поцелуями невпопад. Кристиан сдерживал голос, Эдвард, напротив, едва ли. Каждое движение, прикосновение Кристиана отзывалось в нем громким стоном, рыком. Так, впрочем, было со всем, что касалось Эдварда Вольфа. Ни капли сдержанности.       — Эд, тише! — зашипел в конце концов Менгеле, свободной рукой зажав ему рот. Сам он, справедливости ради, едва дышал, искусав себе губы едва ли не в кровь, однако о том, что могло бы случиться, застань их кто-нибудь здесь в таком виде, не хотелось даже думать.       Руки, между тем, больше не слушались. Держать ритм, контролировать движения — свои и друг друга — с каждой секундой, толчком все труднее, обращая все в безумную гонку, в которой проиграть было все равно что победить.       Эдвард не выдержал первым. Уткнувшись в угловатое, влажное от пота плечо, сквозь сжатые зубы зашипел и кончил. Кристиан — следом, выдержав ещё несколько рваных движений. Вязкая белая жидкость стекала меж пальцев. Менгеле, недолго думая, вытер руку о траву.       — Эй, Вольф… — он поцеловал Эдварда в висок, осторожно погладил затылок.       — Мм? — промычал Эд куда-то ему в шею, всем своим видом давая понять, что шевелиться не имел ни сил, ни намерения.       — Слезь с меня, придурок, — Кристиан заерзал. — Ты тяжёлый, как мамонт.       Эд пробурчал что-то еще, но даже не подумал сдвинуться с места. Его лицо не нужно было даже видеть, чтобы понять насколько довольной была его улыбка сейчас.       — Слезай, я говорю, — Менгеле хлопнул его по плечу. Проще, разумеется, было спихнуть с себя Вольфа, и дело с концом, но, признаться, портить момент ему совсем не хотелось.       — Да ладно-ладно, — сдался наконец Эдвард, перекатившись на траву. Снова наступила тишина. В голове у него царила приятная пустота. Дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться как бешеное. Кристиан сел.       — Так мы идем домой или нет? — пятерней он деловито зачесал назад волосы, между тем, не отказав себе в удовольствии еще раз рассмотреть тело под чужой рубашкой. — Фрау Анна убьет нас, если мы опоздаем к ужину.       — А? — Эдвард открыл один глаз. Упоминание дома стерло с его лица любой намёк на улыбку. Отец убьёт меня, подумал он, застегивая рубашку, он точно убьёт меня. — Ну… да, идем.       Домой они добрались уже затемно. На первом этаже, в столовой, фрау Анна уже зажгла свет и накрыла на стол. Потрескивая поленьями, горел камин, по радио тихо играл Шопен.       — Мы дома, няня! — Кристиан прокричал из коридора, пока они оба стягивали обувь.       — О боже мой, мальчики, где вас только носило? — запричитала фрау Анна, едва выйдя им навстречу и увидев измазанные травой рубашки. Ей было всего около сорока лет, десять из которых она проработала в доме Менгеле. Высокая и красивая, она всегда собирала волосы в тугой пучок и носила белый накрахмаленный передник, как старушка. — Я надеюсь, вы не подрались?       — Нет, — ответил Кристиан. Переглянувшись с Эдвардом, он едва сдержал глупый смешок. — Мы были на речке. Эд останется сегодня у нас переночевать?       — Конечно! Идите мыть руки быстро, ужин уже готов… Генри! — окликнула фрау Анна своего мужа. — Генри, оставь шнапс в покое и принеси еще одну тарелку! Эдвард пришёл!       — О господь всемогущий, женщина, ты можешь хоть иногда быть немного потише? — поставив на стол еще одну тарелку, Генрих пожал Эдварду руку. — Привет, малец. Как дела в школе?       — Нууу, — Эд потер шею, потупив взгляд. Дома после этого вопроса непременно следовал, если не подзатыльник, то «серьезный разговор», который никогда не кончался ничем хорошим.       — Опять старый хрен Браус что-то выкинул, а? — заметив, должно быть, его смятение, ухмыльнулся Генрих.       — Генри! — возмутилась Анна.       — Да что? Разве я не прав?       — Отстань ты уже от детей, — она была намерена ворчать до последнего в очевидном, как говорил сам Генрих, стремлении проесть ему плешь. — Ужин стынет. Садитесь уже скорее.       — Я сейчас умру, — Эдвард, икая, лежал на кровати в комнате Кристиана. Прямо сейчас он чувствовал себя абсолютно счастливым.       — Я же говорил, что треснешь с добавки, — Крис расстегивал рубашку. Делать вид, что он не замечает пристального взгляда друга на своей спине было не то чтобы обязательно, но забавно. Растущая с каждым таким взглядом недосказанность между ними словно бы никого не беспокоила.       — Но пирог… — Эдвард приподнялся было на локтях, но тут же рухнул обратно. Если он и умрет сегодня от своего безмерного аппетита, то, по крайней мере, эта смерть будет лучшей из всех возможных.       — Твоя жадность тебя сгубила, так тебе и надо, — Кристиан аккуратно повесил брюки на спинку стула — завтра их нужно будет отдать фрау Анне для стирки — и рухнул на постель.       — Ни о чем не жалею.       — Кто бы сомневался.       Наступила тишина, каждый думал о чем-то своём. Кристиан, должно быть, как всегда, о высоком. Эдвард — о ещё одном куске волшебного яблочного пирога и, может быть, совсем немного об отце. Он сейчас наверняка рвал и метал. Ну и к черту!       — Эй, Менгеле — позвал друга Эд, перевернувшись на бок.       — Мм? — отозвался Кристиан, тоже повернувшись к другу лицом, — Чего те?..       Договорить он так и не успел, в который раз за сегодня почувствовав губы Эдварда на своих вместе с молчаливой благодарностью.       — Дурак ты, Вольф, — улыбнулся Менгеле, погладив его по щеке, впрочем, сомневаясь, что был услышан. Никогда прежде Эдвард не засыпал так спокойно.