Анатомия красоты

Завораживающий ужас — вот что такое любовь. Анхель де Куатье В поисках скрижалей

***

Первый раскат грома заставляет Изабеллу поморщиться, как от внезапной зубной боли, и неуклюже повести плечами, прогоняя мурашки. Когда тяжёлые капли начинают барабанить по стенам и крыше монастыря, Изабелла жмурится и с силой сжимает ладони в кулаки, оставляя на коже красные полумесяцы от ногтей, про себя проклиная Серхио и Мартина, которым срочно понадобилось рвануть в город по делам на несколько дней. Когда в вечернем сумраке сверкает молния и порыв ветра заставляет древние ставни биться об окна, будто все демоны Ада решили наведаться в её обитель, Изабелла не выдерживает и вскакивает с кровати, попутно хватая сиротливо лежащий на тумбочке телефон. Разблокировать его с первого раза не получается — пальцы начинают предательски дрожать. Зажмурившись на секунду от яркой вспышки загоревшегося экрана, девушка отыскивает в контактах номер Профессора и жмёт на вызов. Серхио не отвечает невозможно долго, и Изабелле кажется, что с каждым гудком её сердце начинает биться быстрее от нарастающей паники. Девушка ходит туда сюда по комнате, как запертый в клетке тигр, но тут же замирает, нервно закусив ноготь на большом пальце, когда вызов доходит до адресата. — Белла? Что-то случилось? — едва только в трубке раздаётся обеспокоенный голос Серхио, девушка рвано выдыхает и проводит ладонью по лицу. — Нет, ничего, — коротко отвечает она. — Просто хотела услышать твой голос. У вас там все хорошо? — Да-да, — отвечает мужчина. — Мы почти закончили, вернемся послезавтра, если конечно… Он обрывает свою речь на полуслове, когда до его чуткого слуха долетает очередной громовой раскат. — У вас там гроза, да? — осторожно спрашивает он, словно боится потревожить психически больного неправильным вопросом. — Прости, я… — Не смей извиняться, — раздражённо отмахивается от него Белла. — Просить прощения тут должен гидрометцентр. Мартин рядом? Можешь дать ему трубку? — Сейчас, — коротко отвечает он, а затем в трубке раздаются шорохи. — Эй, molto bella, если решила пожелать мне спокойной ночи, тогда сразу позвонила бы мне, зачем нам эти посредники! — девушка прикрывает глаза, вслушиваясь в привычный задорный голос друга и чувствуя, как постепенно её страх отступает. — Ты что-то хотела? — Да… — Изабелла закусывать губу, судорожно пытаясь придумать причину её звонка — Мартин о вывихах её психики не знает, и девушка настроена на то, чтобы это так и оставалось. Она засовывает руку в карман толстовки и её пальцы натыкаются на тонкие мягкие провода наушников. — Ты там случайно мои наушники с собой не прихватил? Нигде не могу найти. — Ты серьёзно? — скептически тянет мужчина. — Неужели они тебе так дороги, что ты с ними ни на день расстаться не можешь? — У нас гроза! Гром шарахает так, что мёртвого из гроба поднимет. Я без них не усну под эту канонаду! — Не знаю, я вообще наушники с собой не брал. Если очень нужно, то попроси у Андреса, ну, или у меня поройся. Но хочу тебя предупредить, детка: там такой бардак, что черт ногу сломит, а ты и подавно. — Спасибо, ты настоящий друг, — саркастично отзывается Изабелла. — И не называй меня «деткой»! Детка — это личинка или куколка пчелы. — О-о-о, ну раз в ход пошли «100 и 1 факт от Изабеллы, о которых никто не просил», значит кто-то явно не в духе, — хмыкает мужчина по ту сторону телефона. — Серьёзно, спроси Андреса, не в его правилах оставлять даму в беде. — А ещё детка — это дочерняя луковица или клубнелуковица у растений… — многозначительно тянет девушка. — Всё-всё, понял и заткнулся, — смеётся Мартин, но Изабелле совсем не до смеха. — Ладно, раз не хочешь слушать умного человека, то спокойной ночи. Лимит моих советов на сегодня исчерпан. — Спокойной ночи, — вторит ему девушка и закусывает губу. — И, Мартин… Осторожнее там, ладно? — Конечно, что за вопрос, — недоуменно говорит мужчина, но продолжить Изабелла ему не даёт, поспешно положив трубку. Девушка делает глубокий вдох, прикрывая глаза, а затем резко бьёт по стене раскрытой ладонью в бессильной злобе и отчаяньи. Телефон летит на кровать, чудом не отскочив от неё и не разбившись, наушники отправляются туда же, а сама Белла достаёт из тумбочки белый пузырёк. Пойдёт она к Андресу, как же. Скорее уж устроит себе передоз. Изабелла откручивает крышку, воровато поглядывая в окно, за которым плотной стеной льёт дождь, словно боится быть уличенной в преступлении. На подрагивающую ладонь выкатывается белая таблетка, затем, с секундной заминкой, к ней присоединяется вторая. Доза лекарства большая, но не превышает её предела, поэтому она, не раздумывая, отправляет их в рот и сразу же ощущает, как они начинают крошиться под действием слюны, оставляя горькое послевкусие. Изабелла несильно бьёт себя кулаком в грудь и сглатывает, чтобы протолкнуть таблетки без воды. Можно бы было сходить на кухню и сделать все по-человечески, но она не хочет лишний раз подвергать себя риску встречи с её личным ночным кошмаром. Девушка заваливается на подушку и сворачивается в позу эмбриона, предварительно заткнув уши и врубив музыку погромче, чтобы заглушить раскаты грома и унять страх перед бушуюшей стихией. Успокоительное действует неспешно, седация накатывая волнами — она принимает Валиум уже давно, поэтому организм привык к этой отраве. Мысли начинают путаться, и отчего-то в сумбурном потоке её сознания появляются образы Всемирного потопа, когда дождь лил сорок дней и сорок ночей, уничтожая все живое на земле. Ей кажется, что эта буря тоже никогда не закончится, потому что время для Изабеллы сейчас тянется ужасающе медленно. Девушка лежит так с четверть часа, стараясь лишний раз не шевелиться, и подборка в плейлисте, как назло, не добавляет оптимизма. В тексты любимых песен она не выслушивается, потому что все они сливаются в общий фон для одной настойчивой мысли, которая скачет в её голове туда сюда, как шарик для пинбола. Андрес… Андрес!.. Андрес!.. АНДРЕС! Изабелла раздражённо взбивает подушку и переворачивается на другой бок. Нет, она уже не маленькая девочка и может сама с этим справиться. Ничего не случится, если она сейчас спокойно уснёт, не увидев самодовольное лицо одного напыщенного, самовлюбленного индюка. Этой ночью ничего не случится… И, словно в насмешку над её чаяниями, в плеере начинает играть вагнеровское Танго смерти. — Будь проклят тот день, когда я его скачала, — отстранённо говорит Изабелла, выдергивая наушники, — в знаки она не верит, но успокоительное размягчило её мозг настолько, что обычно рациональная девушка поддаётся и уступает своему беспокойству. — А, к чёрту. Она спрыгивает с кровати и несильно шлепает себя по щекам, приводя в чувство и разгоняя седативный дурман. Она просто посмотрит и убедится, что все хорошо. Просто выглянет из-за угла, выцепит взглядом знакомую фигуру и уползет к себе восвояси. Изабелла бесшумно выскальзывает из своей комнаты и идёт по коридору, стараясь держаться подальше от окон старой постройки, за которыми сверкают кривые когти молний, словно боится, что они разобьют ветровые стекла и поразят её. Девушка смотрит себе под ноги, концентрируясь на своих красных кедах, которые подобно горящему сердцу Данко указывают ей путь, и совсем не замечает стоящего за колонной мужчину с сигаретой. — Что ты здесь шатаешься, как Кентервильское привидение? — насмешливый голос Андреса врезается ей в спину, словно вражеский клинок, и она вздрагивает от неожиданности. — Жду, пока ты уснёшь, чтобы скоммуниздить твои краски и оставить «кровавую лужу» на полу для устрашения, — в тон ему отвечает девушка, продолжая шутку, а затем оборачивается. Вспышки молний освещают мужчину, и Изабелла с облегчением понимает, что он более-менее одет: Андрес все ещё в брюках, но без привычных пиджака и жилетки, а только в бордовой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. — А то совсем страх потеряли. — Ты же знаешь, что я не пишу красками, — беззаботно отмахивается он, выпуская облако сизого табачного дыма изо рта. — Не мой стиль. Изабелла смотрит на него и не может оторвать взгляда. Весь её план мельком взглянуть на Андреса и вернуться обратно в свою комнату рушится с каждым небрежным стряхиванием пепла и пытливым взглядом в её сторону из-под полуприкрытых век. — Наверное, ты единственная девушка, которая может пробраться ночью в комнату к мужчине ради такой сомнительной авантюры, — добавляет он с усмешкой и тушит сигарету о каменный выступ, а затем убирает окурок в портсигар, повинуясь старой привычке нигде не оставлять своего ДНК. — Так все-таки, что ты тут делаешь? Хорошие девочки уже давно должны спать. — Ты рушишь всю атмосферу, такую метафору загубил, — обиженно тянет девушка, — Всё, теперь сухое миндальное дерево никогда не зацветет, а я… Она резко осекается, когда стекла начинают дребезжать от резкой звуковой волны снаружи, и вздрагивает всем телом, по инерции обхватывая себя руками в защитном жесте. — Ты что, боишься грома? — Андрес уже даже не насмехается, а веселится вовсю. Девушка видит, как его забавляет её детское поведение, однако не пытается оправдаться или окрыситься в ответ. Пусть развлекается, ей что, жалко что ли? Она уже немного успокоилась, убедившись, что мужчина в порядке, поэтому просто устало смотрит на него, выразительно подняв брови. — Не знал, что ты у нас, оказывается, такая трусишка, — Андрес походит к ней и шутливо щёлкает по носу. — Я боюсь не грома, а того, что может за ним последовать, — бурчит Изабелла, цитируя одного персонажа из давно просмотренного фильма про супергероев, и потирает ушибленный кончик носа. Кто это сказал, она уже не помнит, но фраза напрочь засела в голове — ей она чертовски подходит. — И что же за ним последует? — Смерть, — коротко отвечает она, не глядя на мужчину. Они молчат несколько минут. Изабелла не хочет ничего говорить, да и попросту не может. Ей кажется, что чьи-то невидимые руки с силой зажали ей рот, не давая, не то что вымолвить хоть пару слов, а элементарно вздохнуть. Андрес же просто не знает, что на это отвечать. Ему непривычно видеть обычно веселую и взбалмошную девчонку такой взвинченной и подавленной. — Мне не спится, — наконец говорит он, глядя не на Изабеллу, а куда-то вглубь тёмного коридора, словно высматривая там что-то. — Если хочешь, можешь составить мне компанию. Девушка удивлённо смотрит на него, вынырнув из своих мрачных мыслей, а Андрес, не дожидаясь её ответа, разворачивается и идёт в направлении своей комнаты, уверенный, что Белла пойдёт за ним. На секунду в девушке вспыхивает чувство бунтарства, возвращая во времена, когда она была подростком, когда в ней не было ещё этой ужасающей покорности, и она хочет возмутиться такому обращению, развернуться и пойти к себе. Но Андрес слишком притягатен, он невероятно харизматичен и излучает такую сильную ауру магнитизма, что затуманенный психотропным препаратом разум не может этому противиться, так что Изабелла послушно идёт за ним, как бабочка летит на огонь. Дверь в его комнату приоткрыта, и девушка легко проскальзывает туда, затворив её за собой. Мужчина стоит к ней спиной, наполняя бокалы красным вином, а затем разворачивается и протягивает ей один. Она напряжённо сверлит глазами алую жидкость, наблюдает, как её волны слегка бьются о кромку стеклянного сосуда, и мнется в нерешительности. — Ты же знаешь, я не пью, — говорит она, но тем не менее подходит ближе, принимая бокал. Она действительно не пьёт, но вовсе не потому что заботится о своём здоровье. Причина её вынужденной трезвенности в другом — Валиум нельзя смешивать с алкоголем, потому что результат крайне непредсказуем и, возможно, даже опасен для жизни. — Считай это лекарством, — уклончиво отвечает Андрес, слегка сощурившись. — Тебе нужно расслабиться. Рот Изабеллы на секунду ломается в усмешке. Свое лекарство она уже приняла, но кто не любит эксперименты? Девушка подаётся слегка вперёд и едва касается своим бокалом фужера в руках мужчины с легким звоном, а затем делает большой глоток, внутренне надеясь, что не впадет в кому. Непривычный вкус цапапает горло, и она прикладывает все усилия, чтобы не поморщиться и не обидеть Андреса своей реакцией. — Уютно тут у тебя, — говорит она чуть погодя, оглядываясь по сторонам, когда тишина, нарушаемая лишь шумом грозы, становится слишком уж неловкой. — Можешь переехать ко мне, если так нравится, — в своей привычной манере отвечает Андрес, пряча ухмылку за бокалом. — Я обдумаю твоё предложение, — хмыкает девушка и замирает, когда её взгляд цепляется за небрежно лежащие на столике иллюстрации. Она оставляет полупустой бокал и осторожно берет глянцевые листы в руки. Её взгляд блуждает от одного обнажённого тела к другому с каким-то завороженным восторгом и безразличием одновременно. Изабелла смотрит, как люди беззвучно кричат в агонии, терзаемые ползучими гадами разных мастей, как жуткие косматые псы растаскивают куски человеческих голов и тел по безлюдной роще, над которой кружат гарпии, и чувствует, как её сознание начинает постепенно плыть. — Нравится? — голос Андреса сливается с раскатом грома, и девушка вздрагивает. — Это… — она подбирает подходящее слово, — завораживает. — Неудивительно, — снисходительно хмыкает Андрес. — Это иллюстрации Страдануса к Божественной комедии. Я питаю особую слабость к эпохе маньеризма, когда человечество столкнулось с кризисом духовного и телесного. Подчёркнуто вывернутый спиритуализм и сублимированный эротизм — что может быть лучше? Что может нагляднее показать двойственность и безумие человеческой натуры?.. В его глазах зажигается огонёк азарта, когда он все это говорит, и Изабелла почти готова разделить его восхищение. Искусство — это, наверное, единственная их точка соприкосновения, незыблемая константа, где они не врут друг другу. Для нормального человека это форменное безумие. Андрес любит Изабеллу, Изабелла любит Андреса, но выразить эту любовь они могут только лишь в восхищении чужой страстью давно ушедших на тот свет людей. — К тому же, меня восхищает эта подчеркнутая анатомичность. У каждого художника свое понимание анатомии красоты, даже если он пишет в жанре реализма. Когда я только учился рисовать, то делал наброски, срисовывая человеческие тела именно с этих этюдов. Потом, конечно, переключился на Дали, но они дороги мне как память. Андрес прерывает свой монолог и начинает рыться в столе, повернувшись к девушке спиной. Изабелла украдкой вытирает испарину со лба и чувствует дрожь в коленях, поэтому не находит ничего лучше, чем опуститься прямо на пол, облокотившись на диван и подтянув колени к груди. — Это что ещё такое? — цокает языком Андрес и недовольно смотрит на неё, подходя к девушке с книгой в руках. — Белла, сядь нормально. — А я хочу так, — упрямится девушка. — Если я залезу с ногами на диван, то ты меня четвертуешь. — Неужели тебе удобно так съеживаться? — мужчина садится рядом на мягкую обивку, слегка задевая ее плечо. Девушка напряженно молчит, продолжая сканировать изображения Инферно в своих руках, а затем внезапно, повинуясь какому-то безумному порыву, обнимает ногу Андреса, положив голову ему на колено. — Теперь удобно. Мужчина цепенеет на мгновение и сверлит взглядом ее макушку, пытаясь понять, что же творится в этой голове. Изабелла — сущий парадокс. Она льнет к нему, как преданная собака к своему хозяину, она буквально подле его ног, но при этом остается такой чужой и недосягаемой. Андрес чувствует, как она мелко дрожит, скованная цепями страха перед бурей, и он понимает, что эта нервозность постепенно начинает передаваться и ему, словно вибрация, распространяющаяся от соприкосновения тел. — Почему ты боишься грозы? — спрашивает он на этот раз серьезно, без прежней издевки, но не особо надеется на ответ. Но она отвечает. — В грозу умерла мама, — глухо шепчет она и обхватывает его ногу сильнее. — Сердечный приступ, мгновенная смерть. Я помню, как половину ее лица свело судорогой и она упала. И я не боюсь самой грозы. Это просто иррациональный страх, потому что мне кажется… Кажется, что в грозу кто-то должен умереть. Это действительно страшно, что ты только вчера говорил с человеком, а потом он просто исчез, испарился, канул в небытие. Так забавно все это… Всего одна вспышка молнии — и у тебя никого нет… И тебя тоже нет. Андрес не отвечает, а просто начинает ласково перебирать ее волосы, и в этом жесте сколько чувства, что он действует лучше любых слов утешения. Сочувствия Изабелла не выносит. — А вдруг ты тоже умрешь? — Не думаю, — хмыкает мужчина. — По крайней мере не сегодня уж точно. И ты и я прекрасно знаем, сколько мне отмерено. В его словах столько цинизма, что невольно захватывает дух от осознания того, что человек перестал бояться своей смерти. — Будем считать это обещанием, — невпопад говорит девушка, а затем добавляет: — Что ты там, кстати, принёс? — Книгу о Сальвадоре, коллекционное издание. Подумал, тебе будет интересно немного сменить вектор своих литературных предпочтений. Сколько раз ты уже перечитываешь свою Юдифь? Пятый? — Шестой, — бурчит девушку. — Ну, нравится она мне как персонаж. Чего не могу сказать о твоем Дали. Я его не понимаю и не вижу в его сюрреализме красоты. Из всех его картин мне заходит только «Тристан и Изольда», и то только потому, что он вдохновлялся романом. И я могу понять к чему там сухие ветки, одуванчик и телега. — Тогда кто из художников тебе нравится? — заинтересованно спрашивает Андрес. — Ты, — говорит девушка, не подумав, но спешно исправляется: — Не принимай близко к сердцу. Это я говорю на случай, если твои картины станут популярны после твоей смерти. — Тогда может хочешь свой портрет от любимого художника? — мягко смеется он. — Что думаешь? Изабелла откидывает голову и заглядывает в лицо Андресу, скептически сощурившись. — Можно попробовать. Мужчина хмыкает и снова несильно щёлкает девушку по носу, а затем хватает под руки и пересаживает с пола на диван. Изабелла устраивается поудобнее, делая вид, что хочет принять более красивую позу в удачном ракурсе, но на деле она просто хочет убедиться, что тело все ещё слушается её. Девушка чувствует жар, но руки у неё ледяные из-за спазма сосудов, а ноги ватные и как будто чужие. Она надеется, что все закончится раньше, чем она отключится, но Андрес как на зло решает заморочиться. Мужчина ставит мольберт и крепит на него холст, разводит тушь и тщательно подбирает подходящие кисти. Андрес не любит краски и пишет ими очень редко — его больше привлекает монохромная живопись своей броскостью и изяществом. Девушка молчит. Натурщицы ведь должны сидеть смирно и молчать, верно? Однако Андрес в тишине творить не собирается. — Ты напрасно так скептически настроена на счёт Дали, — говорит он и делает размашестые мазки контура. — Он рассматривал сюрреализм как право человеческого существа грезить и упиваться своими фантазиями, его влекли изменчивость образов и свобода ассоциаций… Подбородок чуть повыше… Сам он называл свой метод параноидально-критическим, а себя — великим параноиком… Крайне неординарная личность. Кисти в руках Андреса пляшут так же быстро, как карты в руках матерого шулера. Он упиваться собой и искусством, которое творит. — А ещё у него очень интересная история любви. — Ты сейчас о том, что он хотел Гитлера? — Нет, — Андрес недовольно смотрит на неё, без слов упрекая то ли в том, что она заговорила, то ли в том, что упомянула такую подробность. — У него была очень своеобразная жена. — Ты что решил проспойлерить мне всю книгу? — со смешком спрашивает Изабелла и облизывать пересохшие губы. — А я уже подумывала все-таки её прочесть. — Тогда считай это аннотацией, — усмехается мужчина. — Когда-то давно, еще в детстве Сальвадору подарили механическую ручку с изображением красивой женщины в санях на снегу, и он пронес этот образ через всю свою жизнь, пока не нашел то, что искал в Гала́. Хотя это и не было ее настоящим именем. Она была русской и ее звали Еленой, но взяла себе этот псевдоним, потому что он как нельзя лучше передавал ее натуру — Gala с французского переводится как праздник. Это и правда была женщина-праздник: с ней никогда не было скучно — спонтанная, амбициозная, тщеславная, своенравная и неукротимая, она не давала расслабляться мужчине рядом с собой. Андрес замолкает и начинает протирать кисти, выразительно глядя на Изабеллу, которая старательно делает вид, что не видит в его словах никакой параллели с ней самой. — Она была достаточно неординарной, чтобы вдохновлять эпатажного сюрреалиста на создание новых картин. Многие из его произведений рисовались именно с нее. Любовь действительно лучший источник вдохновения, потому что когда ты без ума от человека и окрылен этим чувством, фантазия открывает перед тобой невиданные горизонты. — «Фантазия, лишенная разума, производит чудовище, — мрачно цитирует Изабелла, — и лишь соединенная с ним, она — мать искусства и источник его чудес». — Цитируешь Франциско Гойя? — Андрес удивленно приподнимает бровь и отрывается от рисунка, взглянув на нее. — Он мне симпатичен. — Ранний или поздний? — Поздний. После того, как потерял слух, — уточняет девушка. Голова девушки начинает немного заваливаться на бок, и она с трудом не дает свинцовым векам сомкнуться. В комнате Андреса помимо гравюр Страдануса еще много картин и эскизов, поэтому на мгновение Изабелле кажется, что она вовсе не в монастыре, а в проклятом Доме глухого, где жил и творил Франциско, разрисовывая стены по влажной штукатурке. Ее обступают жуткие горбатые тени, изуродованные гротескные лица смотрят на нее со стен и улыбаются своими чудовищными обескровленными губами, обнажая желтые кривые зубы. Она видит козломордого Дьявола, который сидит черной тенью во главе стола на шабаше ведьм. Видит стариков, чьи сморщенные грязные лица, кажутся олицетворением самой смерти. Видит обезумевшего Юпитера, пожирающего своего сына и видит больную Юдифь с головой Олоферна. — Взгляни, — голос Андреса выводит из оцепенения. Он кивает на свой рисунок и подзывает её к себе, слегка отступая назад. Изабелла встаёт медленно, а к холсту идёт вообще черепашьим шагом, чтобы не выдать свое предобморочное состояние походкой. Комната начинает плыть от смены положения тела, но девушку это мало заботит. Она обходит мольберт и становится на место Андреса, так что он оказывается у неё за спиной. Изабелла старается сфокусировать плывущий взгляд на своём лице, но понимает, что не узнает в нем себя. — Ты меня идеализировал, — с упреком говорит она. Сейчас Андрес до боли напоминает ей Бэзила Холлуорда, написавшего портрет Дориана Грея, о чем она не стесняется заявлять. — Осторожнее, художник. Не изображай в человеке то, чего там нет и в помине, а то можешь закончить очень печально, мой милый Бэзил. Она смотрит на свое одухотворенное лицо с портрета, в котором сквозит нечто неземное, отдалённо напоминающее ангельские черты, и с горечью понимает, как же Андрес ослеплен любовью. Это чувство напрочь зашорило ему глаза, что он просто не хочет и не может замечать очевидного. Мужчина по уши погряз в том образе, который она сама себе создала, и отрицает ужасающую правду, которую видно невооружённым взглядом. Она чудовище. Монстр, сошедший с гротескной фрески Гойи, которую он написал в приступе безумия на стене в Доме глухого. — Но ты же меня не убьёшь, Дориан? — со смешком спрашивает он, находя забавным то, что их сегодняшний разговор начался с шуток над творчеством Оскара Уайльда и ими же и завершается. Изабелла изо всех сил сдерживает гортанный злобный смех, готовый исторгнуться из её глотки в любую минуту. Кровь начинает шуметь в ушах, заглушая рокот грома и завывания ветра. Перед глазами начинают плыть разноцветные круги и тьма постепенно пожирает сознание. Изабелла чувствует, как что-то тёплое попадает ей на губы, и она инстинктивно слизывает влагу, морщась от привычного металлического привкуса. Кровь хлещет из ее носа, заливает рот и стекает по подбородку, заставляя алые маки распуститься на каменном полу, но Андрес этого всего не видит, потому что сверлит взглядом её затылок. Ах, если бы он только видел, как его иллюзии отличны от реального положения вещей… Если бы он только открыл глаза… — Белла, пауза неприлично затянулась. — Нет, — отвечает она и прикладывает ладонь к подбородку, утирая кровь. — Конечно, я тебя не убью. Хотя твоя смерть сделала бы вас — тебя и мою идеальную версию — похожими. Ты знаешь, что такое Маска Смерти?.. За свою жизнь мимическая мускулатура человеческого лица изнашивается: это может быть запавшее веко из-за частного подмигивания или уголки губ, расположенные на разной высоте из-за постоянных ухмылок. Однако тело человека становится идеально симметричным в сагиттальном сечении в предметной агонии или когда умрёшь, потому что все мышцы наконец расслабятся… Смерть — мать красоты. Изабелла смотрит на свою окровавленную руку, задумчиво следя, как отдельные алые капли скатываются вниз. Идеальный образ себя она видеть не хочет, не хочет видеть ту, кем она могла бы быть, если бы не случилось то, что случилось. — А что же тогда есть красота? — этот вопрос скорее риторический, но у Изабеллы есть ответ. Девушка зловеще улыбается, а затем медленно подносит испачканную собственной кровью руку к своему портрету и проводит по изображению, слегка царапая холст ногтями и оставляя пять кровавых полос, перечеркивающих её идеал — ставя на нем крест. — Ужас, — глухо говорит она и оборачивается к ошарашенному мужчине, заставляя того сделать шаг назад, и её окровавленное лицо освещается вспышкой молнии. — Истинная красота всегда заставляет содрогаться. Она стоит, истекая кровью, словно сошла со страниц готического романа, словно изуродованный портрет Дориана Грея ожил и обрёл плоть. В ее голове звучат вагнеровские марши и фуги Баха, а глаза не выражают ничего, кроме пустоты. Тьма поступает все ближе и ближе, пока лицо Андреса полностью не тонет в чернильной гуще и она не теряет сознание. Мужчина едва успевает поймать её бессознательно тело. Он опускается с ней на пол, прижимая её голову к своей груди, и понимает, что в чем-то Изабелла права. Красота может быть ужасающей. Однако самый завораживающий и животрепещущий ужас — это любовь.