Солнце Треомара

      — Поговори со мной.       Приоткрыв глаза, он увидел разноцветные блики, переливающиеся, как грани кристалла. Подумал о Море Вероятностей, что сплетало пути точно так же, как кристалл сплетал свет, и Море услужливо ответило. Оно расстелило перед его внутренним взором бесконечное полотно дорог, тупиков и обрывов, за каждым из которых в тысяче вариаций скрывалась безликая смерть. Смерть обожгла его теплым дыханием:       — Я знаю, что ты уже проснулся, Наратзул. Не притворяйся.       Приоткрыл один глаз пошире и улыбнулся Зеларе, что, хихикнув, поцеловала его в лоб.       — Доброе утро, — ответил он, переворачиваясь на бок и прижимая Зелару к себе.       — Доброе! — усмехнулась она и прильнула к его груди. — Кто бы мог подумать, что после всего этого…       — Что?..       — …что после всего этого когда-нибудь еще наступит столь доброе утро.       Огляделся. Это была та широкая комната с балконом. Пол и стены украшены разноцветными плитками, от которых всегда красиво отражался свет восходящего солнца. Блики, яркие цветы в высоких каменных вазах, затянутый тканью потолок. Отличная дубовая кровать. Умеют же килейцы делать мебель! После лежанки в Инодане эта кровать ощущалась ложем самих богов.       Богов…       Каких еще богов?..       — Мы так давно не виделись, — продолжала Зелара, нежно ведя пальцем по его груди. — Мне казалось, ты уже и забыл про меня. Так страшно думать, что забыл…       Море Вероятностей солоно хлестнуло — сначала робко и небрежно, а затем уже четче.       — Я стараюсь, — ответил Наратзул, глядя на блики и постепенно понимая, что к чему. — Я правда очень стараюсь тебя забыть.       — Не получится. — Зелара приподнялась и заглянула ему в глаза.       — Знаю.       — Ты ведь всегда будешь помнить, как и я тебя.       — Верно, любимая.       — Может быть, только в одном случае забудешь, — усмехнулась она, — если ты пойдешь и утопишься, мразь.       Он вздрогнул и судорожно вдохнул так, словно его только что вытащили из-под воды. Неяркий свет, как те блики из сна, безжалостно хлестнул по глазам, край старой одноместной кровати оказался ближе, чем думалось, и вот уже в следующую секунду Наратзул ударился головой о безжалостный, пыльный, мерзкий пол.       Со стороны очага послышался едкий смешок.       — О боги, — проскрипел ехидный голос. — Кто эта Зелара, а, Мерзул? Только не говори, что так зовут подушку, которую он тут обнимал.       — Не смешно, Константин, — отрезал Мерзул. — Эй, ты в порядке? Сильно ударился?       Наратзул потер висок и выразительно глянул сначала на хихикающего Константина, затем — на этого, обеспокоенно уставившегося, а потом — за окно.       — Да, уже утро, — не унимался Константин, с хрустом вгрызаясь в кусок вчерашнего хлеба. — У нас были планы, помнишь? И на завтра планы, если что. И, думается, даже на послезавтра!       — Ага, вроде того, — нехотя ответил Наратзул и грузно поднялся с пола. Швырнул серую подушку обратно на кровать. Потянулся. Закрыл лицо руками. Вид цветных бликов и Зелары никак не желал уходить из-под его век.       — Ты не идешь с нами в Эрофин, — заключил он, обращаясь к Константину.       — Я как-то и не собирался, — бесцеремонно слизывая мед с общей ложки под оскорбленное шипение Мерзула, изрек Константин. — Хватит и того, что я хожу с вами в библиотеку и ищу этот ваш «Генезис». Чтоб он в бездну провалился.       — Судя по всему, — произнес Мерзул, с силой вырывая ложку из пальцев Константина, — «Генезис» так и сделал. Я вообще не знаю, зачем мы тратим время на поиск заведомо несуществующей книги.       — Чтобы не ходить в Эрофин, где за ваши пустые головы объявлена награда? — ехидно предположил Константин. — Ладно тебе, зануда, уж кому, как не мне, знать, что такое награда за мою голову! Поэтому не обессудь, — он взял баночку с медом и угостился прямо из нее, — но хватит с меня преследований. Мне и в Треомаре хорошо.       — Ты только что загадил наш завтрак, — сквозь зубы произнес Мерзул. — Ненавижу.       — Не будь таким брезгливым, зануда.       — Конечно, тебе хорошо, когда ты на всем готовом, Огнепырх! Спишь то здесь, то в Пристанище, жрешь и там, и здесь, а гонору столько что…       — Я вообще-то вношу свой вклад, — осадил его Константин, омерзительно слизывая мед. — Работаю в Пристанище, как проклятый, зарабатываю пригоршню серебра, кормлю вас, дармоедов, да еще и помогаю в библиотеке! Не думал об этом, зануда?       — Я тебе все верну, до последней монеты, — заключил Наратзул. — Когда заберу свои деньги из банка, конечно…       — Что ты отдавать ему собрался?! — взвился Мерзул. — Он покупает еду, да. Но он же ее и жрет!       Константин выразительно протянул Мерзулу облизанную баночку.       — Да пошел ты, Огнепырх! — вскрикнул тот и, оглушительно хлопнув дверью, рванул на улицу. Дверь в ответ жалобно скрипнула и, не выдержав такой экспрессии, сорвалась с одной петли.       Нервы у Мерзула явно сдавали, Наратзул давно это заметил. Началось это примерно с появления в их жизни Константина, который по мнению Мерзула «прилип, как коровье дерьмо», а на взгляд Наратзула был вполне неплохим приобретением. Или же у Мерзула это раньше началось, с летающего корабля?.. Нет. В любом случае, выгонять Константина не стоило. Огневспых был не из робкого десятка, а кроме того — достаточно сообразительным магом и умелым бойцом. По крайней мере, из этих двоих Наратзул поставил бы именно на Константина, но и Мерзул…       Да. Мерзул. Он стал привычен и надежен, как лазурное Фремишское побережье, как утренний шум волн, как отдаленные крики чаек, как городская суета, как восходящее над восточным хребтом солнце. Да, иногда он начинал выделываться, но Наратзул прекрасно понимал причины вспышек Мерзула и собирался во что бы то ни стало помочь ему обрести спокойствие.       Вспомнил сегодняшний сон. Блики. Зелару. Рассветы. Ту комнату с цветными плитками и балконом, выходящим на шумную, оживленную улицу Унил-Яра. Кто там теперь живет?.. Существовала ли она в реальности?..       Ох. Самому бы теперь стяжать покой. Хоть как-нибудь.       Наратзул бесшумно подошел к Мерзулу, который как раз тратил злость на то, чтобы вытянуть из колодца ведро, и лишь улыбнулся беззаботной и, как ему казалось, ободряющей улыбкой.       — Ухмыляешься? — процедил Мерзул. — Тебе смешно?       — Что ты, — вскинул руки Наратзул. — Просто пришел сказать тебе: доброе утро, нет, я не сильно ударился, все нормально, спасибо за беспокойство, как твои-то дела?       Мерзул явно пригасил ярость.       — Нормально, — отвел глаза он, — новый день настал. Библиотека. Всю жизнь мечтал о Треомарской библиотеке — и вот, мечты сбываются. Правда не вполне так, как я себе представлял.       — Что же, по твоим представлениям, ты делал бы в библиотеке? — усмехнулся Наратзул, беря из рук Мерзула тяжелое ведро. — Мы там занимаемся как раз тем самым, для чего она предназначена.       — Я думал, только пожелай — и любое знание само возникнет у тебя в руках, — потупился Мерзул, покорно идя за Наратзулом к дому. — Задал вопрос — и тут же получил ответ. Вот было бы здорово! Каким прекрасным местом стал бы мир, если бы всеобъемлющие знания были доступны каждому по щелчку пальцев!       — Мир был бы такой же выгребной ямой, — вздохнул Наратзул. — Люди всегда стремятся познать возможность, чтобы в итоге отказаться от нее и вернуться к тому, что привычнее.       — Я бы не отказывался! — горячо возразил Мерзул. — Это ведь… это лучшее, что могло бы произойти с нами!       — Вот! — Казалось, Мартин Рабе обрушился на стол вместе с внушительной стопкой тяжеленных каталогов. — Ох, клянусь святыми… Это будет непросто.       — Да вроде эта груда книжек ничем не отличается от предыдущих, — хохотнул Константин, со снисходительным добродушием разглядывая суетящихся библиотекарей.       Их сегодняшний зал был меньше вчерашнего раза в два, но и людей вмещал он меньше. Наратзулу так даже больше нравилось: сумрак библиотеки, громадные, бесконечно тянущиеся книжные полки, молочно-белый свет кристаллов вкупе с тишиной успокаивали как ничто иное. Даже Мерзул смиренно притих и принялся за очередной каталог с каким-то трепетом и даже восторгом, да и сам Наратзул, беря припыленную инкунабулу в жестком кожаном переплете, испытал какое-то детское чувство предстояния перед тайной.       — Да видишь ли, — со вздохом ответил Константину Мартин, — господин Ооран спросил у господина Азетера, почему господин Азетер не помогает библиотекарям, и вот господин Азетер, вдоволь накричав на хрониконов, сегодня тоже будет искать «Великий генезис».       — Какой милый, должно быть, человек, — присвистнул Константин, ковыряясь в зубах и не спеша брать каталог.       — Азетер Абилин — мой наставник и учитель, — покачал головой Мартин. — Он очень хороший. Я бы сказал, лучший человек в Треомаре. Да, у него сложный характер, и да, он считает, что мы, хрониконы, великие подвижники, а библиотекари — бездельники, поэтому… Он недоволен, что его заставили искать книгу, да еще для… гхм… Прости.       — Для тупых иноземцев, — с энтузиазмом закончил за него Константин. — Терпеть не могу надменных снобов, которых считают людей недостойными их сиятельного внимания только лишь из-за отличий в расе, месте или времени рождения. Они всегда будут цепляться, даже если нет повода, а если повод и найдется, то они сожрут тебя живьем!       — Я не ем всякую дрянь, — послышался властный голос из полумрака за Константином, и Наратзул приметил, что с появлением Азетера смешливый и добродушный Мартин съежился, как ожидающий взбучки ребенок. — Но если дашь мне повод, остианец, то мало тебе не покажется.       — Я не остианец. — Константин с усмешкой взглянул в пытливые фиолетовые глаза севшего напротив него Азетера Абилина. — И, пожалуй, никого не боюсь.       — Да, никого, — кивнул Азетер, беря книгу. — Но, поговаривают, ты верещал, как застигнутая в купальне девица, когда увидел посланников остианского храма.       — Ха!       — Я тоже не люблю снобов. Но и пустую браваду не выношу, Константин Огневспых.       — Предлагаю заняться поиском, мастер, — робко напомнил Мартин.       — Да, — кивнул Азетер. — Сейчас библиотекарша принесет еще каталогов. Свеженьких.       — Еще? — удивился Мартин.       — Я пятьдесят три года работаю здесь, — развел руками Азетер, — больше полувека! Здесь я написал больше пяти сотен трудов по истории этерна — и это только значимых! Что делали все это время библиотекари? Да, Мартин. За пятьдесят три года они издали четыре каталога. Четыре!!! Хотя в их обязанности входит исследование глубоких уровней библиотеки и восстановление старых документов, они занимаются только сплетнями, новыми сортами чая и препирательствами со мной! Лишь приказ Оорана их взбодрил, и они — не поверишь! — за ночь набрали два каталога. За! Одну! Ночь!       — Это все потому, что книги ищут не в каталогах, а специальными заклинаниями, мастер, — осторожно возразил Мартин, ведя пальцем по испещренной столбцами странице.       — И что, нашли они ваш «Генезис»?       — Пока нет, мастер Абилин.       — И не найдут, — фыркнул тот. — Потому что, во-первых, ваши заклинания — дерьмо, а во-вторых, две трети книг написаны магами, которые были далеко не идиотами. Если книга магическая, то на поисковое заклинание она просто не отзовется! Поскольку, как я понимаю, нужный «Великий генезис» именно таков — то искать необходимо в каталогах.       — Мастер Абилин…       — Вот и займись, Мартин. А ты, — Азетер с подозрением взглянул на Наратзула, — скажи мне вот какую вещь: как там мой дом? Вы его еще не спалили дотла?       — А вы видели столб дыма? — усмехнулся Наратзул. — Бросьте, все хорошо. Мы вам даже благодарны. Хотя вы и не слишком помогали нам.       — С чего бы вдруг мне тебе помогать? — прищурился тот.       — С того, что Ооран приказал, — невозмутимо ответил Наратзул.       — Нет, — ехидно ощерился Азетер. — Он может меня попросить, но никак не приказывать. И да, я здесь потому, что для Оорана это важно. Потому, что это важно для Треомара. Потому, что в этом мой долг. Тебе помогать я не собирался.       — Мы все помогаем друг другу, — примирительно заключил Мартин, поймав колкий взгляд своего наставника и ироничный — Наратзула. — О, кажется, мастер-библиотекарь несет нам еще каталоги.       — Ох, — вырвалось из уст Константина, когда пришедшая мастер водрузила на их стол еще несколько увесистых томов.       — Тут нет «Великого генезиса», — процедила она, обращаясь к Азетеру со всей возможной непрязнью. — Но вы можете еще немного позаниматься ерундой, господин первый хроникон, вместо того, чтобы со своими подчиненными просматривать секции.       — А вы можете прекратить ею заниматься, — холодно ответил тот. — Идите к остальным библиотекарям. Принесите им чая. Перемойте мне кости. Только не сидите без дела, во имя всех святых!       Когда побледневшая и явно сдерживающаяся от ругательств мастер-библиотекарь ретировалась, Мартин тихо шепнул:       — Она влюблена в вас, господин Абилин.       — Глупости, — отмахнулся тот, просматривая столбцы.       — Все это знают, — настоял Мартин. — Иначе как объяснить то, что вы с ней столько лет препираетесь?       — Может, взаимным презрением, Мартин?       — Нет же, это очень теплые чувства. Вся библиотека говорит…       — Я не хочу этого знать, — перебил его Азетер. — У меня ничего к ней нет, я женат. Так и скажи «всей библиотеке».       — Но это ведь неправда…       — Это правда. О, гляди. — Просияв, Азетер указал на что-то в каталоге. — Мой «Омут дней — мифы и легенды Треомара» на почетном месте, в главном зале! Ах. Какая красота.       — Действительно, — присмотрелся Мартин и тут же присвистнул. — Тут… полсотни экземпляров. Значит ли это, что раскупили только десяток, а остальные хранятся в библиотеке?       — Эм… Нет! Раскупили все! Просто… просто… Это наверняка был дополнительный тираж, Мартин. Книга слишком популярна.       — Но зачем полсотни экземпляров в библиотеке, мастер Абилин?       — Чтобы… Чтобы хватило всем желающим!       — Вам пора признать, что «Омут» провалился, мастер.       — Нет, — неуверенно возразил Азетер. — Просто… Просто люди любят всякую легкомысленную дрянь и не ценят настоящий труд. Моя дочь сказала, что книга великолепна, а у Дьердре, между прочим, тонкий вкус. Ооран тоже сказал, что «Омут» хорош. И ты…       — Вот-вот, — подытожил Мартин. — И я. Подозреваю, по одному экземпляру купили я и госпожа Дьердре, а остальные восемь — господин Ооран.       — Так, Мартин! — вспыхнул Азетер. — Глаза в каталог! Зачем Ооран покупал бы восемь… Скажешь тоже…       — Вам надо было поступить по примеру той мадам писательницы, которая выспрашивала у вас истории, — гнул свое Мартин. — Конечно, я не говорю о всей написанной ею… пошлости. Но вам не мешало бы написать что-то приключенческое. Хотя бы благообразную, правдивую версию тех событий на скараггском острове, на котором вы побывали с господином Оораном и адмиралом Дориусом, когда вам было по двадцать лет. Версия мадам писательницы… фривольная. Хотя вся библиотека зачитывалась. И тираж, помнится, раскупили мгновенно.       — Говорю же, — огрызнулся Азетер, явно заметив, как внимательно слушают этот разговор Наратзул, Константин и Мерзул, — люди любят дрянь. И пошлость. Никто не будет читать опровержение, ведь кому нужна истина, когда писательница УЖЕ наваяла глупости? Не было с нами на острове никакой Мери! Никто никого исступленно не любил! Мы не видели кракена и призрака Кетарона! Нас не вела красная звезда! С нами всего-то был Дориус. Скараггская девица была, но недолго. Вместо кракена был лишь корабль заблудших. А вел нас тривиальный секстант, принадлежавший леорану. Но кровопролитие и кораблекрушение, да… были, и это единственное, о чем мадам Мери не соврала.       — Первый раз слышу про скараггскую девицу, — насторожился Мартин.       — Корабль заблудших? — не выдержал Наратзул.       — Вот если бы вы написали про леорана с секстантом, — заметил Мерзул, — раскупили бы и дополнительный тираж.       — Ну да, девица, — поморщился Азетер. — Она была не вполне скараггской, скорее — прибившейся к скараггскому берегу попавшей в кораблекрушение эндералкой. Девица провела среди скараггов несколько лет и отлично освоилась в племени — настолько, что попыталась нас убить и, вероятно, сожрать. Но поскольку среди нас был пресветлый паладин, святой защитник обездоленных дур и воплощение наивной добродетели по имени Ооран, то девицу было решено спасать. Хотя это было большой ошибкой и все были против — с тем же успехом мы могли бы убеждать скорпиона не использовать жало! Прошлое у дамочки было более чем мрачным, а настоящее — и того хуже. Мы запросто стали бы ее следующими жертвами, если бы не корабль заблудших. Корабль заблудших разломал наш баркас, заморозил воды Истекшего моря, нам с Дориусом пришлось спасаться на обломках, а девицу унесло на дно. И все кончилось бы просто замечательно, если бы наша страдающая добродетель не рванула за девицей под воду.       — Господин Ооран спас ее? — осведомился Мартин, окончательно забыв про каталоги.       — А что, по Треомару бродит скарагг эндеральского происхождения с ралаимской меткой на лбу?       — С какой меткой? — переспросил Константин.       — С ралаимской.       — Никогда не слышал о таких.       — Не бродит, — помотал головой Мартин. — Но мало ли…       — К моему огромному облегчению, не спас, — ответил Азетер. — Но если бы наивная добродетель тогда потонула и отправилась в Дом святых, жизнь моя была бы… ужасной. Это был страшный момент. Один из самых ужасных на моем веку, поэтому писать про это книгу мне не хотелось бы даже ради истины.       — Ну надо же, — произнес Наратзул. — Зря вы так, Азетер. Если бы вы написали правдивую версию, она определенно имела бы успех.       — Навряд ли, — ответил тот, призадумавшись и все еще глядя куда-то сквозь, в даль старых воспоминаний. — Люди обожают кровь, пустые драмы и когда все любятся. А у нас ничего этого не было.       — Вы могли бы написать про пустыню и заблудшего, — нашелся Мартин. — Про то, как вы с Оораном искали гробницу у Огненной горы. Про орденцев! По Кабаэт!       — Война в Кабаэте была без меня, Мартин, — поджал губы Азетер. — Там Ооран был с Мерианом Лотерином.       — А, простите, запамятовал. Тогда про Остиан. Про Дозорного! Про Призрачный город! Про Тельранос! Это же нечто, ни одна любовная история с этим не сравнится.       — Знаешь, с чем точно ничто не сравнится, Мартин? — ответил Азетер. — С моим кругосветным путешествием, о котором все моментально забыли, стоило мне только вернуться на причалы Треомара! А я, между прочим, путешествовал четыре года. Но — это же было без Оорана, а значит, никому не интересно, да? Я побывал на всех континентах, избороздил все моря, начертал карту Вина, видел чудеса, сопоставимые с Чандхаррой, — но нет, зачем об этом помнить! Я полвека занимаюсь историей этерна, написал кучу книг — и я отличный писатель, между прочим! — а еще я верный муж любимой жены и отец прекрасной дочери, но какая разница, если для большинства я всего лишь какой-то «друг Оорана»? Нет уж. Важнее всего — честно жить и не потерять себя. А писать что-либо в угоду переменчивой публике — предательство.       — Предательство бывает разным, — выдержав паузу, с ложной беззаботностью изрек Наратзул. — Знавал я одного человека — тоже кичился верностью и обличал подлецов, а сам…       — Ты сейчас про своего отца, Наратзул Арантеаль? — одернул его Азетер. — Знавал я одну дамочку, так вот она говорила: из змеиного яичка не проклюнется синичка.       — Вы из тех, кто бьет первым, да? — ощерился Наратзул. — И правильно. Нет ничего правильнее превентивных действий, это я вам как тактик говорю. Кстати о тактике. Поскольку «Генезис» мы, судя по всему, уже не отыщем, через несколько дней мне предстоит поездка в родной Эрофин ради поисков книги. И если бы вы были так добры, кругосветный путешественник, сведите меня с кем-то, кто имеет связи с эрофинским портом…       — Зачем? — вскинулся Мерзул.       — Адмирал Альме Хейне, — пожевав губами, ответил Азетер. — С кем она только не имеет «связи». Учти, я ее презираю не за ветреность. Она — дочь моего дорогого Дориуса, но при этом не унаследовала ни крохи отцовской порядочности.       — Это тот случай, когда синичка все же проклюнулась, — усмехнулся Константин, поймав презрительный взгляд Азетера. — А мне вот нравится Альме. Очень красивая. И решительная.       — Даже слишком, — краснея, отвел глаза Мартин и тут же получил дружеский тычок с присвистом от ехидно хохотнувшего Константина. — Я не это имел в виду, господин Огневспых! Она… Ну, она нравится очень многим, но не господину Азетеру. На то есть причины.       — Причины есть, — повторил Азетер. — Поэтому подумай дважды перед тем, как связываться с ней, Наратзул. Впрочем, поговори с ней, если тебе это так уж необходимо.       — Главное — не говорить при Альме слово «Остиан»? — усмехнулся Наратзул.       — Да почему же, — фыркнул Азетер. — Скажи ей про Остиан, припомни морячка по имени Зиндро, досчитай до десяти — и окажешься с ней в постели. Потом еще выслушаешь про ее несчастную любовь в довесок. Это очень вероломный человек с хрупкими моральными принципами — но при этом, трудно спорить, она мастер морского дела, которому нет и не будет замены. Альме мне отвратительна, но… Так… Постой-ка… — Он со злостью стиснул зубы. — Библиотекари, сожри их бездна. Проклятые библиотекари!       — Что там, мастер? — обеспокоился Мартин.       — Что это за «Неизвестный том», скажи на милость?! — указав в каталог, возмутился Азетер. — Да еще в таком количестве?       — Кажется, я понимаю, как библиотекарям удалось собрать два каталога за ночь, — присвистнул Мартин. — Они… Они просто написали «неизвестный том» и указали… цвет обложки? Во имя Алтиссими…       — «Неизвестный том — бурый с пятном на корешке»! «Неизвестный том — синий с иллюстрациями»! — бушевал Азетер, яростно листая каталог. — Ну, я вам устрою! Конец вам всем. Мастер-библиотекарь! Мастер! Идите сюда, надо поговорить!       Азетер сорвался с места и умчался в соседний зал, в котором уже закипало смятение. Через минуту оттуда уже послышались возмущенные возгласы и, казалось, кто-то саданул увесистой книгой об стол.       — Мой «Генезис» как раз в синей, — заметил Наратзул, беря оставленный Азетером список. — И с иллюстрациями.       — Господин Арантеаль, — вздохнул Мартин, — знали бы вы, сколько здесь…       — Да понятно. Но вдруг! Если честно, я устал сидеть на одном месте и с удовольствием проверил бы, а не моя ли книга скрывается за этим шифром. А если нет…       Наратзул прекрасно понимал, что нет. Эрофин был абсолютно неизбежен, и как бы ни хотелось отодвинуть «счастливый» момент воссоединения с родным городом, он все равно рано или поздно настанет.       Так лучше уже покончить с этим!       — Если хотите, — замялся Мартин, бросив обеспокоенный взгляд в сторону зала, где, судя по всему, библиотекарей рвали на пух и перья. — Идемте, эта секция тремя этажами ниже.       — Я с тобой, — вызвался Мерзул.       — А я тут побуду, — лениво листая страницы, произнес Константин. — Мне скоро возвращаться на работу в Пристанище. Вот только дослушаю отповедь библиотекарям… наберусь новых бодрящих выражений… И пойду!

***

      Мартин взял кристальные фонари, отдал один Наратзулу, а свой повесил на жердь и теперь освещал себе путь среди монументальных, как скалы, книжных шкафов.       Здесь было чисто, одиноко и сумрачно. Длинный коридор окончился лестницей, лестница стала переходом, переход закруглился по-над самой бездной, отделяя перилами зал от пустой ирреальности черного провала библиотеки. На глубине, казалось, носился ветер — что-то завыло низко и протяжно, как горн, и этот звук отозвался дрожью не то ужаса, не то предвкушения.       — Я слышал, библиотекари шептались о странных тварях в глубинах библиотеки, — приглушенно проговорил Мерзул, держась поближе к свету фонаря Мартина. — Вроде как тени умерших и еще живых — тех, кого здесь быть не могло.       — На глубине воздействие сильнее, — не оглядываясь, отозвался Мартин.       — Воздействие аномалии? — уточнил Мерзул.       — Да. Изначально, когда в земли Треомара прибыли беженцы из Каллидара, — спокойно ответил Мартин, — здесь, как вы знаете, бесконтрольно бушевала аномалия. Откуда она взялась и почему именно такова, сейчас уже сказать сложно. Хрониконы полагают, всему виной руины древнего города, что был построен эоны назад на этом месте. Город разрушился — аномалия возникла. Как-то так. В итоге каллидарцам пришлось столкнуться с тем, чего они не понимали и что могло уничтожить их, но, по счастью, они скоро поняли, что способно уменьшить аномалию.       — Компенсаторы, — утвердительно произнес Наратзул, невзначай заглядывая за перила, в черное ничто библиотечных глубин.       — Тогда их не было даже в теории. — Мартин приостановился, чтобы осветить себе табличку в порядковым номером шкафа. — Здесь как раз хранятся экземпляры «Этерна этресс», я могу зачитать вам фрагмент, если хотите.       — Не особо, — зевнул Наратзул.       — Очень хотим! — перебил его Мерзул, а Наратзул подумал, что, в общем-то, тоже хочет, и даже с некоторой радостью следил за тем, как Мартин ищет нужную книгу, листает, прочитывает одними губами несколько строк.       — Книги написаны на древнем этернийском, — пояснил Мартин. — Я неплохо владею им, но нужно немного подготовиться. Каждое слово в древнем языке многозначно. Это хорошо подходит для поэзии, а вот при переводе…       — А что значит название книги? — полюбопытствовал Наратзул, который имел о древнем этернийском лишь самое поверхностное представление.       — «Вечное странствие». Либо — «Дорога этерна», — отозвался Мартин. — Так… «В год Белой Жатвы три сестры, три королевы, извергли из судилища последнего несправедливого судью…». Стойте, нет, не тот год. Надо раньше. — Он пролистал еще несколько страниц и вернулся почти в самое начало. — А, вот же оно. Дайте мне минуту.       «Мы видели за горизонтом ночь.       Она сияла тысячей огней. Она блестела звездами. И пламенем костров.       Там был затихший город — поселение средь облаков, на берегу у теплых южных вод. Там жили люди, что искали жемчуг из раковин на дне, ловили рыбу и строгали дерево, подобное раскидистым еловым веткам, сооружали лодки, путешествуя на них по морю, вдоль берегов парящих островов.       Один из нас, Лотéрин по прозвищу Воскресший, сошел на берег к ним, спросив их, что за земли лежали к северу от перевала. «Не знаем, — отвечали люди, — за перевалом этим только тьма. Там холод, волки, злые пауки. Там не растет пшеница, воды рек темны. Не ходим мы на север».       «А на востоке что лежит?» — спросил тогда Лотерин.       «Мы видели дыру в земле, сочащуюся кровью. Пустую, злую местность, словно сердце, разбитое на части. Туда попал осколок от звезды, разрушившей Пангору в те времена, когда еще пески пустыни были камнем. Теперь отравлено там всё — там умирает скот, там люди обретают зверские черты, там воздух грязен и наполнен серой».       «Но неужели остается только Запад?».       «На западе лежат одни руины. Там солнце угасает каждый день, захлебываясь пеплом, и свет его так сер, как будто он из стали — от затменья, — сияющим серпом восходит днем и алой кровью умирает к ночи. Там есть огромный круг, означенный стеной, а в середине, средь озер, есть башня с темным шпилем. Вокруг нее, куда хватает глаз, простерши руки, всюду молкнут люди».       «Какие люди? — спрашивал Лотерин. — Неужто там, средь пепла, кто-нибудь живет?».       «Там не живет никто, а люди те — из пепла».       Лотерин на корабль вновь взошел и рассказал правителям от том, что там услышал. Три королевы, три сестры, решили плыть на Запад, за затменьем, где был со слов людей холодный пепел. Ведь то всего лишь пепел, рассудили: не злой восток, что темные разбудит силы, не север, кораблям где места не найти. Устали люди. Во снах мечтают лишь о суше. Плывем на Запад, слыша его зов.       И этот зов увлек нас вслед за солнцем.       Оно текло по морю, через воды, по нашим венам золотою кровью. Оно вело нас чрез проливы, мимо древних гор. Оно укрыло нас своим теплом у берегов, подобных ослепленью, и умерло в тумане серых берегов.       Три королевы, три сестры, сошли средь первых. Узрели там они обломки белых стен, что высились над морем, и башни темный шпиль, как люди говорили.       Одна из них почувствовала Эхо. Вторая — магией своей смотрела сквозь. А третья, старшая этерна, возгласила: «Вот место, предназначенное нам Судьбой. Здесь магия течет туманом белых вод, здесь силы древние терпенье наградили. Здесь солнце новое взойдет от нашей воли, здесь мы восставим город, новый Наратзул, и будет он прекраснее, чем прежний».       Но первая сестра тогда сказала: «Народ мой. Не могу не слушать Эхо. От этой башни с темным шпилем древнее исходит зло. Я вижу только смерть. Все эти люди, пепельная плоть, погибли, вняв своим надеждам на белый яркий свет, что изошел из башни, ударил в небо, расколов его, разбив и солнце, и все эти души. Всмотритесь в страшный серп — ведь это было солнце, а этот прах — величественный город. Такую вы хотите нам судьбу?».       «Но идол умер, — возражала третья, — иссякли зло его и этот белый свет. Не потревожит нас уже ни память этих лет, ни башня с темным шпилем. Восставим Белый город! Не найти другого».       Тогда вторая, мудрая сестра, увидев распри, и поняв, что лишь за нею слово, сказала всем: «Да будет это так. Мы не найдем земель, что лучше Каллидара. Но здесь хотя бы обретем мы новый дом, а с нами будет здесь и память Мьяра».       — Башня? — переспросил завороженный Мерзул. — Люди из пепла? Как… как пепел Азаторона или…       — Есть разные хроники, господин Мерзул, — ответил Мартин, с трепетом возвращая книгу на полку. — Есть те, что загадывают загадки про башню с темным шпилем, про Пепельный город, который якобы был здесь до Треомара, про солнце, что в первый годы беженцы видели как серп. Другие хроники — толкуют. Например, есть свидетельства того, что в те времена здесь работали звезднинские ученые, которых привлекала… эммм… как это называлось?.. Антигравитация, вот! И именно звездники, еще до каллидарцев, додумались уменьшать губительное воздействие аномалии путем строительства различных сооружений. В общем, одни исследователи считают, что этот провал под библиотекой, как и под Связующей башней, — дело рук звездников…       — Звездный принц верит именно в это, — припомнил Наратзул. — И, судя по звезднинским технологиям, так оно и есть.       — А другие, — продолжал Мартин, идя дальше вдоль бесконечных полок, — утверждают, что провалы были еще до звездников и звездники сами не могли полноценно исследовать их. Чем глубже — тем сильнее воздействие аномалии. Чем глубже — тем сложнее устроена… хмм… реальность. Поэтому отзвуки оттуда, из глубины, вполне имеют место быть, господин Мерзул. Мы давно не боимся их. Хотя, признаюсь, поначалу я дрожал от ужаса и предпочел бы скорее съесть жука, чем идти на нижние этажи!       — Некоторые тут по пятьдесят три года работают, — едко усмехнулся Наратзул, стараясь отвлечься от звучащего горна из глубин. — Страшно представить, сколько жуков съел Азетер Абилин.       — Полагаю, не так много, — усмехнулся Мартин. — Господин Абилин — отважный человек. Слушая его рассказы, я часто думал, что на его месте ни за что не сумел бы поступить так же, как он.       — Какие у него дела со Святым Орденом? — прямо спросил Наратзул, припомнив давний разговор здесь же, в библиотеке.       — Прошу прощения? Со Святым Орденом? Никаких, господин Арантеаль. Я знаю господина Абилина как очень верного человека, он ни за что не стал бы проворачивать никаких дел.       — Возможно, ты не так уж хорошо его знаешь, Мартин.       — Нет, господин Арантеаль. Я знаю его хорошо. Почти сорок лет он хранит верность умершей жене. Почти полвека он на стороне Оорана, и ни за что не предаст его. Треомар значит для него больше, чем можно представить, и я скорее поверю в то, что вы — переодетая Саранта, чем в то, что господин Азетер способен на предательство.       — А я скорее поверю в то, что в там воет не ветер, а мертвецы, — кивнул в сторону бездны Наратзул, — чем в то, что обстоятельства не способны вынудить любого человека на любую подлость.       — Какой мерою меряете, — пожал плечами Мартин, — таков вы сам.       — Ну, знаешь…       Наратзул осекся. Где-то между полками как будто забрезжил бело-голубой свет — он уловил это на мгновение, буквально краем глаза, но отчетливо. Остановился. Вернулся на несколько шагов назад, тщетно разгоняя темноту скрипнувшим на стальной петле фонарем. Света уже не было.       — Что там? — подал голос Мерзул. — Призрака увидел?       — Нет, но… — Наратзул решительно направился туда, надеясь вновь увидеть странный проблеск.       — Те книги в другой стороне, господин Арантеаль, — окликнул его Мартин, но Наратзул уже не слушал.       Сверкнуло справа, и он уверенно ускорился, натолкнувшись на шкаф. Еще правее — и вот Наратзул перешагнул через брошенный кем-то погасший фонарь. Еще поворот. Длинные, бесконечные полки с припыленными томами. Свет слева, будто высверк электрического заклинания. Поворот. Тупик, с трех сторон обставленный шкафами. Шаги позади — наверняка Мерзул и Мартин. Оглянулся, подняв повыше фонарь и готовясь как-то оправдывать свой побег. Высветил лишь громадный шкаф, перегородивший четвертую сторону тупика.       — Чего? — только и смог вымолвить Наратзул.       Он поочередно высвечивал шкафы, не находя прохода, через который попал сюда, — лишь книги, книги, книги, золотистые отблески тиснений и латуни на обложках, белые блики лакированного дерева, голубоватый блик       чьих-то глаз, смотрящих прямо в душу.       Он в ужасе отступил на шаг и уронил фонарь, который моментально погас. Заклятие магического светлячка шипело и распадалось на искры между его тщетно щелкающими пальцами. Абсолютная темнота заволокла его и как будто пожирала звуки — по крайней мере, своего исступленного «Мерзуууул!!!» он так и не услышал.       — Вот какой мерой ты отмерил мне.       Оглянулся.       Зелара сидела на окровавленном полу у какой-то наполненной водою ниши и держалась за собственный живот. Между ее пальцев струилась алая кровь — такая же, как вытекала из ее изогнутых в вымученной улыбке губ. Второй рукой она будто манила Наратзула к себе, но тот стоял как вкопанный не в силах даже вдохнуть.       — Иди ко мне. — Иссиня-бледная, Зелара говорила хриплым, почти что не своим голосом. — Иди сюда. И утопись в этой воде, мразь.       Тени сгущались вокруг, и казалось, будто ее лицо было единственным источником света здесь.       Здесь?.. Это где?..       Не понимая, что делает, Наратзул шагнул вперед. Еще шаг. И еще. Улыбка на чужом лице Зелары становилась шире и гротескнее.       Зачем?.. Почему я поддался?..       Зачем я поддался той боли и послушал Аркта?       Зачем я убил тебя?..       — Нет прощения, — шептало что-то за его спиной. — Нет жизни. Как ты осудил ее — будешь осужден сам.       Ты предала меня, Зелара!       Скорее поверю в воющих мертвецов, чем в то, что тебя не вынудят обстоятельства.       Я принимал присягу пред ликом Тира, я обещал…       Ты обещал мне быть со мной, любить меня, Наратзул. Почему ты меня убил?..       Ты предала меня, Зелара.       Предательство бывает разным, да, мразь?       До воды — один шаг. Ее протянутая рука в кровавых подтеках. Голубоватый свет где-то за его спиной.       Нет же…       Белые блики лакированного дерева. Скрип кристального фонаря.       — Как странно, мастер.       — Ничего странного, Мартин. Эй. Посмотри на меня.       Момент. Сейчас. Сейчас — только вот утоплюсь.       Иди ко мне. Иди же к воде. Иди!       — Нет, на меня смотри! Там никого нет, Наратзул.       Кто-то навязчиво дернул его за рукав и потряс за плечи. Голубой свет дрогнул и погас с шипением, как будто попав в ледяную воду. Ледяной воздух словно хлестнул Наратзула по лицу. Лицо Зелары, бледное, как луна, раскололось и исказилось ужасающей маской. Ужас вырвался из глубин его груди шумным выдохом.       — Вот так. Приходи в себя. Это всего лишь видение.       Наратзул часто моргал, стараясь смахнуть с кончиков ресниц еще пляшущие голубые блики. Азетер Абилин с усталым вдохом наконец отпустил его плечи и скептически оглядел окружающие их полки.       — Что это было? — проговорил Мерзул, едва связывая слова.       — Это был самоуверенный болван, который думает, что бродить по библиотеке без опытного провожатого — отличная идея, — фыркнул Азетер. — Куда тебя понесло? Хотя стой, я знаю, куда. Скажи лучше, зачем?       — Да так, — пролепетал Наратзул, стараясь успокоиться и не выдать собственный ужас, хоть и понимал, что ужас слишком заметен. — Все нормально. Вы зря так переполошились.       — Переполошились? — хохотнул Азетер. — Мне было бы все равно, даже если бы ты сиганул в провал, юноша. Нет уж. Ооран вчера предупредил, что ты попрешься на восьмой уровень за каким-то бело-голубым светом, увидишь тут женщину и воду, ну и просил приглядеть — только поэтому я здесь.       — Ооран? А он откуда…       — Думал, «святой король» — это местная треомарская сказочка? Я и сам был бы рад, если бы так. Но увы… — Азетер вновь тяжело вздохнул. — Ты не будешь топиться в моей библиотеке, ясно тебе? И уходить куда не следует — тоже.       — Я не знал, что ему сюда нельзя, мастер Абилин, — виновато склонил голову Мартин.       — С тебя-то какой спрос, Мартин Рабе. Я…       Азетер осекся, разглядев на одной из полок какую-то книгу. Резко изменившись в лице, он поскорее взял ее, стер пыль, пролистал и, будто не веря, осмотрел обложку.       — «Великий генезис» — произнес он, протягивая книгу ошарашенному Наратзулу. — Синяя с иллюстрациями. Идиоты библиотекари.       — Не может, — проговорил тот, поспешно зажигая светлячок, — быть.       Поскорее осмотрел на свет нужную страницу — нет, снова не она, как и те два экземпляра, найденных ранее. Никаких тайных знаков. Только странное ощущение ожившего сна, который ты уже много раз видел.       — Нашли? — спросил полный тщетных надежд Мерзул.       Наратзул лишь покачал головой.       — Думаю, это явный знак, что мне пора в Эрофин. — Он аккуратно вернул книгу на место и пошел к ожидающему неподалеку Мартину с фонарем. — Если, конечно, у прорицателя нет иного мнения на этот счет, Азетер.       — Какого прорицателя? — раздраженно переспросил тот, идя за ним. — Нет у нас никаких прорицателей. Оорана можно легко обыграть в анклав и в моррас — а также легко обмануть, особенно если прикинуться обездоленным дурачком. Но он часто угадывает. Часто — и довольно точно.       — Про голубой свет, женщину и воду? Такое не угадать, уважаемый первый хроникон.       Проходя мимо кажущегося знакомым шкафа вслед за Мартином, Наратзул переступил все тот же брошенный кем-то фонарь и какое-то ужасное осознание захолодило ему кровь.       — Ооран и не такое выдавал, поверь, — еще тяжелее вздохнул Азетер. — В любом случае, не прислушаться к нему было бы самой тупой из возможных идей. Хотя… Иногда мне кажется, он и сам не понимает, откуда берется все это. Возвращаясь к твоему вопросу — нет, про Эрофин ни слова не было. Только про библиотеку. И…       Азетер вновь замолк и как-то фальшивенько прокашлялся.       — И? — настоял Наратзул.       — Да так, не обращай внимание, — отмахнулся Азетер. — Зато я теперь понял, к чему был твой вопрос про Альме.       — Возвращаемся назад? — дрожащим голосом спросил Мартин, которому вторил дрожащий в его руках фонарь.       — Да, — кивнул Азетер и указал в левый коридор. — Сюда. Тут мы немного срежем. Кстати, именно на восьмом сегодня должны быть наши «труженики», благородные библиотекари, но — как удивительно! — этих идиотов здесь почему-то нет.       — А что про Альме-то? — спросил Наратзул, старательно пытаясь достичь прежней невозмутимости, но руки предательски дрожали. Благо, никто этого не видел в тяжелой полутьме.       — Теперь, думаю, стоит повторить еще раз, — спокойно ответил Азетер, — не связывайся с ней! Не связывайся. С ней. Не. Связывайся. Уяснил?       — Но почему?       — Потому, что она сволочь.       — Это Ооран так сказал? — усмехнулся Наратзул.       — Нет. Он ни за что не обидит милую доченьку нашего друга Дориуса, — поморщился Азетер. — Но и ему хорошо известно, что Альме представляет из себя на самом деле.       — А конкретнее? — не унимался Наратзул.       — Не связывайся — и все будет хорошо, — твердо заключил Азетер, давая понять, что конкретнее уже не будет. — Мы…       Между книжными шкафами прямо за ними вдруг послышались мелкие дробные шаги босых ног. Сердце в груди Наратзула рванулось было к горлу, а Мерзул, не сдержавшись, ахнул. Мартин остановился. Медленно развернулся, являя остальным ужас на своем лице.       — Господин Абилин, — проскулил он. — Тут…       Азетер оттолкнул его и вышел вперед. Наратзул на всякий случай призвал еще несколько магических светлячков, но их тщедушного света не хватало для того, чтобы осветить весь коридор.       — Вот дрянь, — выдохнул Азетер, и Наратзул услышал, как тот провел ладонью будто по шершавой стене. — Только этого не хватало.       — Что это, тупик? — вымолвил Мерзул. — Опять… какие-то видения? Это аномалия?       — Это аномалия, — подтвердил Азетер. — Странно, на восьмом она еще не должна воздействовать настолько сильно, чтобы менять пространство. Ладно. Сюда, господа.       Ориентируясь лишь на отсвет фонаря тихо бормочущего Мартина, Азетер уверенно свернул в левый проход и пошел по лестнице вниз. Остальные поспешили за ним, явственно ощущая, что иного способа выйти отсюда, кроме как следовать за Абилином, просто не существует.       Лестница увенчалась коваными воротами, запертыми магической печатью. В темноте печать искрилась радужными переливами, и Наратзул подумал было, что это очередной тупик, но маленький амулет Азетера со светящимся орнаментом, изображающим нечто вроде дракона, моментально снял печать и пропустил их дальше.       — Так, здесь библиотекарей не будет точно, — пробормотал Азетер, пропуская остальных за собой и запирая ворота. — Пройдем тут, ничего страшного. За мной.       — Мастер, — начал было Мартин, но тут в темноте перед ними вдруг зазвучали голоса.       Сначала это были тихие, неразборчивые шепотки, но уже скоро они переросли в отголоски, похожие на горячую дискуссию, словно где-то за стеной люди оживленно обсуждали смерть, бездну и тьму.       — Сюда. — Азетер увлек спутников куда-то за громаду монументального шкафа. — Тут коридор.       — Даже я уже запутался, мастер, — признался Мартин. — Надеюсь, вы — нет.       — Это все необычно, признаюсь, но и такое бывает, — бросил Абилин, отпирая амулетом следующую дверь в конце небольшого коридора. — Аномалия делает тупики там, где их не могло быть. Но ничего. Мы в любом случае умнее аномалии.       — А вот теперь библиотека Треомара оправдала мои ожидания сполна, — не то с ужасом, не то с восторгом, проговорил Мерзул, мертвой хваткой держась за локоть Наратзула.       Наратзул был с ним согласен всецело.       Они вышли к очередной полугалерее, с одной стороны которой были перила по-над бездной, и здесь, в небольшом закутке среди гигантских шкафов, находился круглый стол с одиноко дрожащей на нем свечой. Судя по виду и оплавленности свечи, зажгли ее совсем недавно, буквально пару минут назад.       — Эй, — крикнул в темноту Азетер. — Есть кто?       Кто-то в полугалерее определенно был — Наратзул слышал голоса где-то далеко, а относительно близко звучали размеренные шаги, словно некто грузный неспешно прохаживался между шкафами. Конечно, на зов не отозвались, и Азетер уже было повел их дальше, но неожиданно погасли и свеча на столе, и магические светлячки, и фонарь Мартина.       Одновременно.       Так же одновременно Мартин и Мерзул вскрикнули. Где-то зашипело, словно рассерженный кот, шаги раздались совсем рядом, и кто-то словно на бегу задел плечом Наратзула. Тот отскочил, натолкнулся вроде бы на Мартина, тот вскрикнул снова:       — О боги!       — Тише, Мартин, — осадил его Азетер. — Эй, маги, зажгите свет, не сочите за труд.       — У меня не зажигается, — срывающимся голосом признался Мерзул, да и сам Наратзул в очередной раз тщетно щелкал пальцами, пытаясь призвать хоть что-то, кроме искр. — Не работает заклинание!       — Мастер, можно я помолюсь? — спросил Мартин и, не дождавшись ответа, тут же горячо зашептал: — Владыка Алтиссими, укажи нам путь. Изгони пред нами тьму. Выведи нас к свету, Алтиссими, ибо ты есть свет…       Эти нехитрые, суеверные молитвы странным эхом отозвались в памяти Наратзула, хотя он совершенно точно знал, что никогда прежде не слышал их. Ты есть свет — так говорили и Мальфасу, который не был ни светом, ни богом, а это…       Это не бог света.       Это темный бог.       И он уже открывает глаза.       Одним движением ресниц зажигает на столе свечу. Откидывается на спинку скрипнувшего стула. Смотрит на ошарашенно уставившегося Наратзула вымученным взглядом серого и золотистого глаз. Черные его волосы стекают по черной же мантии, прикрывая одно обнаженное плечо. Он смятенно спокоен. Он протягивает руку, словно приглашая сделать шаг вперед, как столь недавно делала Зелара, поэтому Наратзул не стал делать шаг к нему.       Он моргнул — и облик темноволосого исчез, как не бывало. На столе осталась лишь горящая свеча.       — Вы видели это? — не выдержал Наратзул, обратившись к спутникам.       — Видели, — процедил Азетер. — Ты отлично зажигаешь свечи, Наратзул, мог бы и не хвастаться своими выдающимися магическими умениями.       — Нет же! Там был…       А если они не видели? Достаточно с него сегодня поужасались, так и безумцем прослыть недолго. Он выдохнул и лишь покачал головой.       — Кто? — ошарашенно спросил Мерзул. — Снова женщина и вода?       Значит, и он не видел.       — Никто, — покачал головой Наратзул. — Мне показалось.       Мерзул вдруг почувствовал, будто что-то совсем не так. Будто в реальность в этом темном коридоре, едва освещенном одинокой свечой, претворился старый, полузабытый сон. Нечто в глубине его потаенных чувств, которые внимали магии, как будто перевернулось и остановилось. Как будто мир       упал       на него       камнем.       Все затихло на долю секунды, разматывая время, как клубок нитей.       И время стало больше и длиннее, словно разделившись на несколько разнонаправленных дорог, и превратилось в стрелы, летящие не в цель, а прямо в сердце лучника. Из глубины провала в центре библиотеки зазвучали горны разрозненным, многоголосым, нестройным эхом, сливаясь с исступленными, обезумевшими голосами, что одновременно зачитывали все строки всех находящихся здесь книг, и ужас ледяной волной понудил бежать без оглядки — да только Мерзул не мог. Что-то держало его, как цепь. Что-то заставляло смотреть. Что-то его голосом вскрикнуло:       — Наратзул, что это?!       — Это заклинание так отозвалось? — ахнул Мартин.       Но Наратзул лишь растерянно помотал головой.       Голоса разделились еще на несколько, и каждый изошел с разных сторон земли, из разных душ, что захлебывались страхом, любопытством, любовью, жалостью, отчаянием, тоской — тоской темной, как горячий деготь, расплавившей плоть на месте сердца, с шипением разрывающей связи с прошлым, будущим и настоящим, сложившей все вероятности в единый, повторяющийся, замкнутый цикл.       Тишина пришла только со следующим судорожным вдохом, сделанным спустя целую вечность, и тьма вновь закрыла глаза густой пеленой, и после — отрезвляющий воздух реальности, наполненный застарелой пылью фолиантов, заставил закашляться и поспешно прийти в себя.       Ужасный грохот сотряс библиотеку. Казалось, сам свод, не выдержав творящегося на восьмом уровне ужаса, решил обвалиться прямо на их головы. Книги дождем посыпались с полок, падая на каменный пол, с сухим, колким звуком, и вот уже один из шкафов с невообразимым треском упал и разломился на части.       Не понимая, что делать и куда бежать, Мерзул поспешно сотворил щит, закрывший их от падающих книг, но поздно — одна книга уже рассекла острым уголком лоб едва успевшего отскочить под щит Мартина.       — Что это? — вновь выпалил Мерзул в этот безликий хаос, но, конечно, не получил ответа.       Грохот, звон в ушах, низкий гул, похожий на вой, слились воедино, и казалось, будто пол вот-вот проломится и все они упадут в алчущую бездну. Но все стихло так же внезапно, как и началось. Из покосившихся шкафов еще падали книги. Свеча бессмысленно горела. Азетер с испугом зажимал рану на лбу Мартина и лишь ошарашенно смотрел на Наратзула, который, в свою очередь, таращился лишь на круглый стол со свечой. Мерзул мог поклясться, что в тот момент вредный полуэтерна видел там что-то еще, помимо стола и свечи.       — Уходим, — уверенно заключил Азетер, помогая Мартину подняться. — Немедленно.       — Аномалия… — пролепетал Мартин, — она еще никогда не была такой.       — Вот именно, — продолжил Абилин. — Я не понимаю, что это. Нам срочно нужно вернуться наверх и разыскать…       — Наратзул? — Мерзул вдруг увидел, что вредный этерна, ни сказав ни слова, скользнул в образовавшийся покосившимися полками коридор справа, и обошел шкафы, осматривая, казалось, разрушения. Ничего не осознавая, Мерзул поскорее бросился за ним — не чтобы вернуть, а скорее чтобы понять хотя бы малость.       Из глубины пропасти что-то еще завывало — или это был ветер, блуждающий в арочных нишах?       Мерзула била мелкая дрожь.       Где они находились в эти странные минуты перед разрушением? Были это минуты — или все-таки часы? Нет. Лучше бы и не знать. Лучше не заглядывать в очи бездны, которая хуже самой смерти, и не верить, что она вообще может существовать.       Но где он был? В каком времени и пространстве? В какой из вероятностей произошел столь ужасающий сбой?       Где-то что-то еще сотрясалось и падало, некоторые упавшие книги, раскрыв страницы, словно крылья, медленно парили вверх, подгоняемые аномалией. Один из шкафов, распахнутый, покосившийся, опустошенный, нависал над библиотечной пропастью — все книги из него улетели вниз.       Кроме одной, стоящей на полке как ни в чем не бывало, словно сила притяжения совсем не действовала на нее.       Перегнувшись через ограждение, Наратзул попытался достать именно эту книгу, а затем, понимая, что она слишком далеко, перелез и, едва держась за край перил над пропастью, вновь потянулся к полке.       — Только не упади! — испугался подоспевший Мерзул.       — Придержи меня, пожалуйста, — отчаянно протягивая руку к книге, отозвался Наратзул. — Только если начну падать, бросай.       — Очень смешно! Держу. Вот так.       — Сейчас. Еще чуть-чуть. Почти достал.       — Попробуй магией.       — Нет. Чувствую, нужно без нее, а то упадет тоже. Ну же…       — Что хоть за книга-то хоть?       — Понятия не имею. Но она нужна мне больше всего на свете! — Наратзул едва схватил ее кончиками пальцев. — Есть!       — Не вздумай падать!       — Не буду. Уже нельзя.       Обложка была пыльная и как будто влажная от испарины, составленная из разрозненных материалов, неаккуратно сшитых суровой нитью. Мерзул завороженно смотрел, как Наратзул зажигает светлячок, стирает с книги пыль, влагу и лохмотья грязной паутины, затем открывает, листает желтоватые, в полупрозрачных подтеках страницы — но все они пусты. Ближе к середине — несколько исчерченных листов, увитых словно бы лозой обрамления этернийской вязи, но не ею, а какой-то другой, острой и шипастой изломанной молнией, проходящей по краю и насквозь через все надписи.       Мысль о том, что опять придется звать для перевода Мартина, прервалась осознанием, что тонкие буквы стройных аккуратных строф образуют слова обычного инала.       — Что там? Не могу разглядеть, переверни, — попросил Мерзул.       — Смотри, — спокойно отозвался Наратзул.       Мерзул заглянул в книгу и прочитал первую запись:       «Поднявшись из простого мира,       От положенья низкого и от нечистой крови,       Тель’Имальтат, бог тени пробудится».       — Что это может быть?       — Я знаю это наверняка, Мерзул.       — И?       — Это книга, которую светорожденные по всему Вину искали несколько тысяч лет.       — Ого. Вот это повезло нам. Но…       — Я знал, что они ведут эти поиски, даже недолгий период был одним из тех, кто тоже искал ее для них. — Наратзул перелистнул все страницы до самого конца, но, кроме нескольких, исписанных в середине, в книге не было больше ничего. — Найти эту книгу было их основной целью, и ради нее они не считались ни со временем, ни с ресурсами, ни со своими служителями. Думали, что если предопределение попадет в их руки, то оно никогда не исполнится.       — Предопределение? Как ты понял, что это именно какое-то предопределение?       — По слову «Тель’Имальтат». Вот здесь упоминание, в начале и в конце. Я слышал его раньше в контексте поисков этой книги. Всегда только в нем.       — А что за Тель’Имальтат?       — Это человек, которого светорожденные по всему Вину искали несколько тысяч лет. — Наратзул аккуратно закрыл книгу. — Тот, кому этим предопределением предначертано убить богов.       — И… почему… так получилось?       — Не спрашивай у меня то, что прекрасно знаешь и сам.       Это…       Что же? Магический сбой восприятия вероятностей не связан ни с аномалией, ни с иными процессами, кроме…       Скрытых.       Необъяснимых.       Чуждых логике обычных магических закономерностей.       — Это буду я, — тихо-тихо прошептал Наратзул сквозь нарастающий грохот приближающегося пульсирующего магического гула, сотрясающего этаж, всю библиотеку и целый мир.       Или снова показалось?..       Нет. Это были шаги Азетера и Мартина, а еще — где-то вдалеке звучали смех и живые голоса библиотекарей.       — Покажи, — тихо произнес Азетер, и Наратзул с колебанием протянул ему книгу. — В первый раз вижу ее здесь.       — Уверены, мастер? — уточнил Мартин, на чьем бледном лице контрастно краснела кровь. — Но как сюда могла попасть какая-то посторонняя книга?       — Хороший вопрос, — пожал плечами хроникон. — Особенно это интересно в свете того, что Наратзул только что рассказал о ней. Говоришь, ее искали боги? Несколько тысяч лет?       — Вы знаете, кто такой Тель’Имальтат? — вместо ответа спросил Наратзул.       — Я знаю, что «Тель» на древнем языке — это «тьма», часть многих других слов, — ответил Азетер. — Подозреваю, названный тобой — это темный бог, убийца светлых.       — Книга предназначалась мне. — Наратзул окинул взглядом тот же наполовину обрушившийся книжный шкаф, а затем — приближающуюся группу библиотекарей. — Так что, если вы не против, господин Абилин, я бы взял ее себе.       — Сначала ты дашь мне ее изучить, — сложил руки на груди Азетер. — И дождешься разрешения.       — Понятно.       Наратзул с явным сожалением следил за тем, как Азетер Абилин забирает книгу, а затем — с равнодушием последовал за ним, когда тот подал знак идти к следующей лестнице.       — И ах да, — спохватился Абилин, завидев библиотекарей, — этим умникам о книге — ни слова.

***

      Солнце давно погасло у западного горизонта, и теперь по малолюдным улицам отходящего ко сну Треомара беспокойно носился колкий, холодный ветер. Он явно предвещал шторм — еще дома Наратзул отчетливо слышал, как за городской стеной ворчало седое море, над которым постепенно сгущались тяжелые грозовые тучи.       Он не знал, насколько хорошо ему удалось отболтаться от любопытного Мерзула, которому во что бы то ни стало нужно было узнать, куда это Наратзул направляется на ночь глядя, но старался об этом не думать.       «Но послезавтра же в Эрофин», — растерянно говорил Мерзул, настигнув Наратзула у порога.       «Это будет аж послезавтра!» — отмахнулся тот.       «Ты… по делам?».       «Точно».       «Но по каким? Откуда у тебя, во имя бездны, могут быть какие-то дела ночью?».       Хотелось пошутить, но Наратзул не стал. Лишь хитро улыбнулся Мерзулу и бесцеремонно оттеснил его от сломанной, висящей на одной петли двери.       Интересно, у него получится сделать то, на что он вроде бы решился?..       Дождь настиг его уже в Золотом квартале — в самом сердце Треомара, белом, цветущем, украшенном витражами, мозаиками, бесстыдно сияющем золотом, красующемся королевским дворцом и неприлично шикарными особняками. Около одного из них Наратзул остановился и долго не решался позвонить в колокол у ворот.       Какая-то часть него хотела бы, чтобы на зов никто не ответил, и тот безрассудный план — хотя даже не план, а мысль о плане — так и остался нереализованным. Но иная его часть, вскормленная мыслями о предопределении и судьбе темного бога, настойчиво требовала ответа.       Ответ был дан ему через пару минут, когда по ту сторону ажурной ограды показалась подозрительно прищурившаяся Альме Хейне. Первой реакцией адмирала было даже не изумление, а скорее брезгливость, и уже тогда Наратзул растерял изрядно бравады. Когда же Альме открыла с видом человека, которому предстояло прихлопнуть муху, и вовсе захотел отшутиться и уйти.       — Дай угадаю, — пожевала губами Альме. — Ооран не должен знать, что ты здесь, не правда ли?       — Таких указаний не было, — глупо улыбнулся Наратзул. — Впрочем, я…       — Заходи, а то дождь усиливается, — кивнула адмирал в сторону аккуратного виноградника, раскинувшегося перед ее красивым двухэтажным домом. — Белое? Красное? Розовое?       — Мм, пожалуй, красное, — помедлил Наратзул, когда они поднялись на террасу. Еще на подходе он приметил, что окна второго этажа темны, а на первом светится лишь одно. Должно быть, кроме Альме, дома никого не было.       Тем лучше.       — Могу налить чего покрепче, если замерз, — усмехнулась Альме.       Здесь, в уютной гостиной, согретой огнем очага и освещенной немногочисленными свечами, стало видно, что Альме не особенно смущалась его присутствием. На ней была лишь мужская матросская рубаха, а влажные, пахнущие цветочным мылом светлые волосы были вольно распущены по плечам. Снова допустил мысль, что эта хрупкая девчонка с глазами серны на адмирала и «мастера морского дела» явно не тянет, но тут же одернул себя: внешность часто бывает обманчива. Иногда даже слишком часто.       — Нет, покрепче не надо, — ответил Наратзул, прервав затянувшуюся паузу.       Альме дернула плечом и наполнила два бокала вином. Протянула один немного растерявшемуся Наратзулу. Пристукнула его бокал своим.       — Ну что? — спросила она, усевшись на диван и тряхнув волосами.       Слово «фривольно» так и крутилось на языке, но нет… Она ведь у себя дома. Если кто-то тут ведет себя фривольно, то это пришедший без приглашения Наратзул. Он отпил немного вина, отметив про себя, что оно очень даже неплохое, и осторожно сел на диван напротив Альме. Она выжидающе смотрела на него, побалтывая бокал.       — Я тут собираюсь в Эрофин, — спокойно начал Наратзул.       — Тебя подбросить на корабле? — удивленно приподняла бровь Альме. — Думаю, Ооран может доставить тебя туда намного быстрее.       — Слышал, у тебя есть какие-то связные в Эрофине, — продолжил Наратзул, отпив еще вина. — Такие, что могли вы скрыть пару объявленных в розыск беглецов. В крайнем, так сказать, случае.       — Был там у моих ребят один говноед, — равнодушно ответила Альме, глядя на рубиновые блики вина в своем бокале. — Вбежал по трапу на мой корабль и начал кричать эрофинским стражникам, что он треомарец и имеет дипломатическую неприкосновенность. Проблема в том, что он был коринфянином и по совместительству вором-карманником. Мои ребята взяли его за руки и за ноги — да бросили на пристань, прямо в любящие объятия эрофинских властей. Тоже так хочешь, как я понимаю? Учти, в игры с «дипломатической неприкосновенностью» мне играть строго запрещено. Я не буду скрывать никаких беглецов на своих кораблях.       — Что, даже таких беглецов, которые могут добыть сведения о человеке из Остиана? — Наратзул всеми силами старался не выдать того, что и сам в эти слова не верил.       — Могут добыть? — усмехнулась Альме, но Наратзул явственно увидел, что в ее взгляде мелькнула заинтересованность. — А могут и не добыть, Наратзул. Прости, но это все выглядит как дерьмо. В Треомаре ты находишься на правах наемника. В Остиане ты, боюсь, — лишь беглый паладин.       — Беглый паладин самого Тира, — с усмешкой надавил Наратзул, нарочито беззаботно отпивая вино. — У меня остались там связи — достаточные для того, чтобы найти списки моряков, докеров, рабочих всяких. Чтобы найти нужного.       — Списки, — плотоядно хохотнула Альме. — Думаешь, я набитая дура и не видела этих портовых списков? Да я их наизусть выучила. У меня в кабинете, — она кивнула наверх, — лежит их такая груда, что я могу ими хоть стены обклеивать. Я каждого гребаного докера заочно знаю, всех его любовниц, жену, сестер, братьев, родителей, детей, собачек и поименно каждую вошь в его бороде.       Наратзул не выдержал и лишь рассмеялся — Альме тоже, хотя ее смех как будто звучал горше.       — И почему все-таки я тебя помню? — спросила она наконец, игриво сверкнув глазами. — Твое имя очень знакомо мне. Ооран говорил, это потому, что Наратзул — столица Каллидара, а Арантеаль — это досточтимый Теалор, с которым мы ведем финансовую переписку. Но… Как тебе сказать? Твое имя мне кажется до того знакомым, что я даже поставила бы его рядом с именем Зиндро. Словно мы… словно мы уже встречались.       — Лестно, — усмехнулся Наратзул. — Но я запомнил бы тебя, Альме Хейне.       — И что конкретно ты запомнил бы? — спросила она, подойдя к столу, налив себе еще вина, а затем усевшись рядом с ним.       — Несоответствие облика и сущности, — ответил Наратзул, чувствуя, как и вино дало в голову, и Альме улыбается как будто игривее.       — Хм… Ну надо же. — Она деланно задумалась. — Ладно, я ведь понимаю, зачем ты пришел, Наратзул. Понимаю, для чего ты ищешь повод. Это не удивляет меня, ведь мне прекрасно известна моя репутация. Так вот, — хитро улыбнулась Альме, — тебе не стоит верить дядюшке Азетеру, он нихрена не знает обо мне. Он презирает меня, но по сути это — зависть, ведь я прекрасна и полна сил, а он — оставшийся в тени своего друга злобный брюзгливый старикан.       — Неужто, — глупо улыбнулся Наратзул, судорожно подбирая варианты нейтральных ответов на ее предыдущие догадки.       — Да. Я знаю, что ты говорил с ним в библиотеке и уже оценил его низость. Азетер ужасен, притом дело даже не в его возрасте. — Альме еще свободнее расположилась на диване, совершенно не скрывая, что на ней лишь рубаха и белье. — Ооран старше Азетера на две луны, но при этом не имеет ни единого признака злобного брюзгливого старикана. Он не завидует, не превозносится, не плюется ядом, как дражайший дядюшка Азетер. Да, иногда вздыхает, что раньше было лучше, но это даже мило. Ооран всегда очень мил.       — Ты дочь его друга, не так ли? — с подозрением прищурился Наратзул.       — Да, — протянула Альме, пригубив вина. — А еще — близкая подруга его жены, поэтому хватит думать всякие гадости. Он для меня — как для тебя Тир, с той лишь разницей, что я не сбегу, Великий паладин. Дядюшка Азетер с радостью очернял бы меня, но повода нет, не было и не будет. Поэтому, милый мой, — она нежно провела пальцами по его щеке, явно наслаждаясь тем, как вздрогнул Наратзул, — спать я с тобой не буду.       — Какая жалость, — усмехнулся он.       — Правда? — хохотнула Альме. — Впрочем, давай-ка я поиграю в прорицателя, хочешь?       — Попробуй.       — По каким-то причинам ты расстался с предыдущей девушкой — притом нехорошо расстался. И вот теперь пытаешься как-то унять боль. Я понимаю тебя, я самая такая — у каждого из нас под ребрами бездна. Но поверь человеку, который обжигался на этом: не надо. Ожоги не мажут маслом, от этого будет только хуже. Обиды не исцеляют в постели с другими — от этого будет только хуже.       — А если обижен на себя? — заглянул в ее глаза Наратзул.       — Как раз об этом и речь, — ответила Альме. — Когда расстаются нехорошо, то обида — всегда на себя.       — Я убил ее, — глядя сквозь Альме, проговорил Наратзул.       — Это вышло случайно?       — Нет.       — Все, кого я убила, были отъявленными мудаками, — ответила она, приблизившись на расстояние поцелуя так, что Наратзул почувствовал на своих губах ее дыхание. — Но мне неведомо, каково это — убить любимого. Не представляю, какая это боль. Боюсь думать, какой силы обида. Я не знаю, что сказать тебе, кроме одного: ну ты и мразь.       — Мне утопиться?       — Это ты всегда успеешь. У меня пятьсот четыре корабля, выбирай любой — выкину тебя за борт с почестями. Но если не хочешь…       Она замолкла и, прикусив губу, вновь коснулась его щеки холодными кончиками пальцев. Наратзул зажмурился. Что-то кольнуло под ребрами.       — Хочу, — не открывая глаз, ответил он.       — Чего именно?       — Утопи меня, убей, в порошок сотри. Как тем остианцам, горло мне вскрой.       — Знаешь, — еще приблизившись, произнесла Альме, — могу выстрелить в тебя из крупного калибра — чтобы наверняка.       — Годится, — отозвался Наратзул, и тут же вздрогнул, когда она коснулась его губ своими.       — Так чего именно ты хочешь?       Он открыл глаза, встретившись с ее серо-синими, как штормовое море. В них тлела явная усмешка — Альме все прекрасно понимала, но знала ли она, что Наратзул в своим планировании настолько преисполнился, что и сам сейчас не понимал, к чему вести и как использовать ее. Пятьсот четыре корабля определенно пригодятся Тель’Имальтату — и это было единственным, что он знал наверняка.       Наратзул зло усмехнулся и, обняв хихикнувшую Альме, повалил ее на диван. Припечатал ее расплывшиеся в блаженной улыбке губы горьким поцелуем. Почувствовал, как она обняла его тоже, как поддалась его поцелую, как шарила руками с явным намерением снять с него одежду. Но вспомнился Унил-Яр. Чад улиц и красное пекло в полдень — выцветшие сизые небеса в просвете балкона, через который солнце играет разноцветными бликами. В комнате душно, и даже ледяное заклинание не помогает — капелька пота скользит по загорелой шее Зелары, лед в их бокалах давно превратился в воду, а вкус килейской лимонной настойки так и остался на сладких губах, перед которыми он никогда не мог устоять. Он хватает ее за запястье, будто еще сильнее прижимая к кровати, и смакует каждый поцелуй, а после она нежно прикусывает его шею — давай, мол, не медли, я столько ждала! Но он хочет растянуть этот момент, чтобы запомнить все, чтобы потом эти долгие луны разлуки крутить в голове все произошедшее здесь: то, как нежна ее кожа, то, как сладко вести языком по длинному шраму на груди, то как Зелара дрожит от прикосновений, как вскрикивает и стонет, как умоляет не останавливаться.       Аркту ты говорила то же самое, да?!       Как он засыпает, зарывшись лицом в ее пахнущие морем волосы. Как она будит его лаской, и рассвет льется из балконного проема, золотясь многоцветными бликами. Как нежно она шепчет на ухо и ведет пальцем но уже его собственным шрамам, словно прочерчивая себе дороги.       И с Арктом было так же?       Как целует на прощание. Как слезы блестят в уголках ее глаз и как сам он едва не поддается удушающей горькой тоске.       Ты остаешься в Униле — а я опять в Инодан, опять искать пятый угол, опять бродить по миру в поисках утраченного ничто! А ведь я хочу быть только с тобой.       Да? И этой Альме ты так же скажешь?       Кто-то вымученно смотрел разноцветными глазами из темноты со смятенным спокойствием. Что скажешь на это, Тель’Имальтат?       Сколько кусков своей души отдашь за каждый корабль?       — А знаешь, — произнес Наратзул, оборвав поцелуй и выпутавшись их объятий вмиг посерьезневшей Альме, — Давай в другой раз. Я… Как-то столько всего за последнее время произошло, и… В общем, не сейчас.       Она привстала, неловко завязывая тесьму на рубахе и равнодушно наблюдая за тем, как спешно он собирается покинуть ее дом.       — Как хочешь, — наконец пожала плечами Альме.       — Да, — невпопад ответил Наратзул. — Доброй ночи.       — Ага. Вроде того.       Под ее внимательным взором он поскорее вырвался на улицу, под дождь. В голове крутилась череда смутных догадок, что она сейчас о нем думает, а главное, как поведет себя позже, но пока это не означало ровным счетом ничего.       Кроме того, что корабли он, кажется, уже не получит.       Гром огласил небеса. Уличные огни грустно мерцали золотом и серебром. Свет Связующей башни, как маяк во тьме, вел его за собой, и ледяная ночь, равнодушная и немая, стала единственной, кто сегодня понял его.       — Наратзул?       Вместе со звуком этого слова мерзко заскрипела дверь, а гром в небесах заставил дребезжать оконные стекла.       — Я думал, ты спишь, — признался Наратзул, магией закрывая за собой держащуюся на одной петле дверь.       — Уснешь тут. — Мерзул грустно указал на чавкающего над тарелкой Константина. — Где ты был? Все сделал, что хотел?       — Тебя отшили? — осклабившись, осведомился Константин.       — Чего? — перевел на него взгляд Мерзул.       — Ой, зануда, не глупи, куда он еще мог уйти в такой час!       — На что ты намекаешь, Огнепырх?       — Да, я все сделал. — Наратзул доплелся до своей кровати и, не раздеваясь, рухнул на нее. — Все, что хотел.       — Оно и видно, — хохотнул Константин. — Маленький совет от бывалого: тебе не стоило пить, перед тем, как…       — Заткнись, — уткнувшись в подушку, перебил его Наратзул.       — Чего? — повторил Мерзул. — Вы все с ума сошли. Слушай, тут наш Огнепырх был временно изгнан из Пристанища за дебош и битую посуду…       — Неправда! — запротестовал тот. — Меня не выгнали — Регар попросил на время скрыться, пока там будут путешественники из Мердана. Это возле Остиана деревня. А там… Ну, вдруг меня кто-то видел…       — За дебош и битую посуду, — надавил Мерзул. — В общем, сам не верю, что спрашиваю об этом, но ты ведь не против, если Огнепырх поживет здесь, пока мы будем в Эрофине? За домом присмотрит.       — Конечно, — не поднимаясь, ответил Наратзул, живо представляя себе, что сейчас написано на их лицах.       — Тогда проголосовали, — заключил Мерзул. — Оставайся. И если грязи нанесешь, я тебя…       — Понял, понял, зануда, — сербая чаем, как в последний раз, ответил Константин. — Тогда…       — Ты спишь на полу! — прошипел Мерзул. — Тут всего две кровати!       — Сыграем в монетку?       — Ни за что! Это моя кровать!       — Тогда… проголосуем?       — Я голосую за то, чтобы ты спал на полу! Наратзул — наверняка тоже!       — Но если он проголосует против, я стащу его и лягу на его место!       — Я за, — приподнял указательный палец Наратзул.       — Знал, что ты за! — воскликнул Константин. — Ты мой лучший друг! Теперь слезай, на полу тоже удобно!       Он привстал и укоризненно глянул на Огневспыха.       — А тебя на слове так просто не поймать, да? — прищурился Константин. — Эх, в могилу вы меня загоните. А я, между прочим, старше вас!

***

      Наутро буря стихла, оставив в воздухе лишь свежесть холодного моря и полупрозрачный изгиб радуги в разрывах серо-голубых облаков. В лужах плескались звонкие птицы, омытая дождем желтеющая листва садов дышала восторгом поздней весны, несмотря на то, что воздух был наполнен прохладой юной осени.       Горожане мрачно обсуждали погоду, кто-то рассказывал про виденный вчера в ночном заливе смерч — огромный, белеющий в штормящих отсветах молний, сотрясающий глубины вод, изогнутый и тонкий, как серп.       — А потом как ударит в маяк! — молодая торговка-этерна вскинула руки и придала своему лицу драматическое выражение. — И — всё!       — Смерч? — уточнил Мерзул, равнодушно передавая в руки облизывающегося Константина только что купленный, еще горячий хлеб.       — Да нет же, какой смерч! — взвыла торговка. — Молния! Шарахнуло прямо в маяк, наверняка раскололись и кристаллы, и зеркала. Может, даже смотрителей убило!       — На маяке есть громоотвод, — пожал плечами Мерзул. — Не может не быть.       — И что?       — А то, что никого там не убило. Не могло убить. Константин, только попробуй это сделать!       — Я попробую. — Огневспых с наслаждением вонзил зубы в хрустящую корочку.       — Да чтоб тебя! — воскликнул Мерзул, пытаясь выхватить у него хлеб.       — Громоотвод — ерунда! — продолжала торговка. — Против обычной молнии он еще сгодится, а вот против магической…       — Магической? И кто ее мог… Константин, да отдай ты!       — Кто?! В Треомаре множество магов! Кто угодно! Возможно, те же слабоумные, которые подняли со дна залива «Королеву Эмбри»!       — Это вряд ли они. Да и молнии имеют вполне естественное происхождение — из-за…       — Магия! — отрезала торговка. — Это была магия!       Поняв, что ему не удастся ни переубедить торговку, ни вырвать оставшийся кусок хлеба из цепких зубов Константина, Мерзул вздохнул и жестом попросил торговку дать еще одну буханку. Та, продолжая возмущаться выходками злых магов, проходимцев — или даже самих изгнанников-энестериа из Зеробилона! — звякнула под прилавок двумя последними монетами Мерзула, ловко перехватив одну из них, подброшенную ввысь аномалией.       Все. Это были последние. Теперь оставалась лишь одна надежда — деньги, добытые в Эрофине. Ну, или какой-нибудь добряк этерна, который взял бы на работу алеманна Мерзула, что было еще менее вероятно, чем магические молнии.       Наратзул все так же сидел у фонтана на рыночной площади, вокруг которого веселыми птахами вились шумные этернийские детишки, и заинтересованно озирался.       — Так, вроде всё купили, — задумчиво проговорил себе под нос Мерзул и нехотя двинулся к нему.       Как будто на что-то другое остались деньги!       Завтра на рассвете они собрались переместиться в Эрофин: чтобы сэкономить время, они используют телепортационное заклинание, которое должно их вынести в предместьях, а затем оставшийся путь нужно будет проделать пешком, чтобы их след не могли почувствовать орденские маги. Почему-то Наратзул считал, что маги обязательно бросятся их ловить, как только они появятся в столице, хотя и звучало это довольно глупо. Но мало ли. Мерзул вполне допускал мысль, что о работе орденских ищеек он знает очень мало.       — Идем? — спросил Мерзул, когда они подошли к фонтану, представляющему из себя белую статую остроухой женщины с распущенными волосами, льющей воду из кувшина.       Наратзул лишь покачал головой. Константин дожевывал неправедно добытый хлеб и уселся рядом с ним.       — И долго еще? — вздохнул Мерзул.       — Пока господин Абилин не соизволит объявиться, конечно, — пожал плечами Наратзул. — В той записке он пообещал вернуть мне книгу, время, место указал — но я совершенно не удивлен тому, что он не пришел.       — Почему?       — А ты отдал бы книгу с предопредлением Тель’Имальтата, Мерзул?       — Я бы? Да. Запросто.       — И это тебе не слишком льстит, Мерзул.       — Так что в той книге? — с набитым ртом спросил Константин. — Потерянный роман «Арорма и пастушка»?       — Тебе уже рассказывали, — огрызнулся Мерзул. — Предопределение об убийце богов, Тель’Имальтате.       — И, — Константин мнительно огляделся вокруг, — кто из вас убийца богов? Ты, зануда, не так ли? Ты кого угодно доведешь. Я в тебе уверен.       — Не думал податься в лицедеи, Огнепырх?       — Только если в менестрели… Хотя постой, зануда! Менестрель у нас — ты!       — Ты невыносим! — Внутри у Мерзула снова закипала жгучая злость, но он твердо решил больше не поддаваться на провокации этого шутника, которому, как оказалось, было нужно лишь одно: раз за разом выводить Мерзула из себя.       С Наратзулом он так себя не вел. С Регаром — тоже. В библиотеке, в Пристанище, с торговцами, со случайными собеседниками он был вежлив и спокоен, но стоило рядом появиться Мерзулу, как Огневспых разражался каскадом неуместных шуток. Неужто решил, что Мерзул — безмолвная жертва, которая будет смиренно терпеть его выходки? Нет уж! Бородачу стоило однажды показать, с кем он имеет дело, — но не ранее Эрофина.       — Тем горжусь, — усмехнулся Константин. — Ба, глядите-ка. Не господин ли Абилин это? А ты не верил в его порядочность, Наратзул!       Тот и сам, кажется, уже приметил хроникона, который величаво и неспешно пересекал рыночную площадь в компании уже знакомой им рыжеволосой девушки. В руках ее была корзинка с букетом невесть откуда взявшихся в это время года васильков. Посмеиваясь, девушка что-то говорила Абилину, вызывая на его лице легкую мимолетную улыбку, которая в конце концов развеялась, когда Абилин завидел Наратзула и остальную компанию.       — Вас всего трое? — саркастично изрек он, задержав взгляд на притороченных к поясу Константина кинжалах. — А чего вилы не захватили? Я ведь ужасно, невыразимо опасен — хуже любого головореза!       — Отец, — одернула его девушка.       — За кого вы нас принимаете? — расплылся в лживой улыбке Наратзул.       — Если эта книга о тебе, — помедлил Абилин, — то даже не знаю. Держи.       Он протянул ему какой-то незнакомый томик не толще тетрадки — Наратзул скептически оглядел его и, сдвинув брови, не взял.       — Но это не та книга, — озвучил очевидное Мерзул.       — Оригинал должен остаться в библиотеке, — твердо заявил Азетер. — Это не только мое решение, скажу сразу, но я его всецело поддерживаю. Я сделал для тебя копию, Наратзул, переписал все до последнего символа. Но не хочешь — не бери.       — Оригинал принадлежит мне, — угрожающе сверкнул глазами Наратзул.       — Не видел на нем твой экслибрис, — отрезал Азетер. — И боги его тоже не подписывали. Та книга — имущество библиотеки Треомара, и я не отдам ее ни тебе, ни богам.       Тем временем, Константин осторожно взял томик из рук Азетера внимательно прочел несколько исписанных скупыми стихами страниц. Их было всего ничего — даже не вчитываясь, Мерзул ясно видел, что стихи негодные, выражают некую абстракцию и совсем не походят на какое-либо предопределение. Если быть честным, Мерзул не видел смысла забирать даже их копию.       — Сотни лучших паладинов и серафимов Инодана на протяжении веков разыскивали эту книгу, — не сводя глаз с Азетера, произнес Наратзул. — Они не хотели гибнуть под завалами многочисленных руин, тонуть в подземных тоннелях и гореть в лавовых потоках очередных древних залов на краю Вина — но Тир гнал их на смерть ради этой книги. Мой отец искал ее. Даже я искал ее. Но лишь освободишись от оков иноданского звания, я смог ее обрести — там, у края, мне было ясно дано понять, для чего все это было. В библиотеке нас настигала не аномалия, господин Абилин, нет. Это была судьба. Моя судьба.       — Так спроси с Тира обо всех этих оборванных жизнях, — ответил Азетер. — Треомар не имеет отношения к его маниям.       — Спрошу, — признал Наратзул. — Обязательно спрошу с него — и с каждого, кто мнит себя в праве распоряжаться чужими судьбами.       — Я тебя понял, — прищурился Азетер. — Но тебе стоит помнить, мнимый темный бог, что не было такого за всю историю, чтобы свет был побежден тьмою.       — Предопределение говорит об обратном, — усмехнулся Наратзул. — Благодарю, Азетер Абилин. Мне подойдет и копия — пока что.       Тот кивнул — не то Наратзулу, не то своей с непониманием глядящей дочери — и молча ушел, оставив их троих наедине с шумом многолюдной рыночной площади.       — Хмммм, — протянул Константин. — Какая же красота! Готов читать это вечно!       — А по-моему, посредственно, — пожал плечами Мерзул. — Не стал бы читать это, даже если бы во всем мире вдруг стало нечего.       — А зря! «Арорма и пастушка» великолепен! Только послушай. Поднявшись из руин Мьяр Араната, от положенья низкого и от зловредной крови, арорма темноликий пробудится. И равновесие создаст его приход, и целью его станет бедная пастушка, что днем и ночью трудится на благо — и малоценна жертва ее будет.       — Так ты еще и поэт. — Недовольно цокнув, Мерзул покачал головой, а Наратзул лишь посмеивался и ожидающе смотрел на Константина.       — Не со злом арорма спорит, не добро придет он принести — они всего лишь стороны единого, как братья. Арорма и пастушка протянули руки, как тьма и свет. Противоречия здесь нет! На крови и пепле возлягут они возвышенно и свободно, и то, что будет между ними, окажется прекрасно, пока владыка не застукает их в лодке!       — Причем здесь лодка, — вздохнул Мерзул. — Ты бездарен!       — Еще одно для достиженья целей надо: от падшей женщины благословенье получить. Коварство этой женщины потерпит неудачу, предательство ее спасеньем для арорма станет. И грянет буря пред концом времен: арорма к падшей женщине уйдет, ну а пастушка бедная средь тьмы — одна останется.       — Какой бред, — подытожил Мерзул.       — А мне понравилось, — сказал Наратзул, с трепетом читая настоящее предопределение, листая страницы нежно и почти с любовью. — Хотел бы я, чтобы и эти слова толковались так же однозначно.       — Так в чем проблема? — спросил Константин, пытаясь умыкнуть из сумки сопротивляющегося Мерзула кусочек сыра. — Толкуй как хочешь, все равно результат один.       — Хм… Вообще-то ты прав.       — Правда? Да, я прав. Поэзия — дело тонкое, это сфера знаков и смутных ощущений, мимолетного морского ветерка, который несет с собой аромат жареной курочки и печеной на углях картошечки… Ох… Так что толкуй — не толкуй, все равно у нас на обед — луковая похлебка пилигримов.       — Ты прав в том, что мы вольны в толкованиях, — задумчиво произнес Наратзул, безучастно наблюдая ожесточенную борьбу за сыр. — Одно из этих толкований в одной из вероятностей и будет являть собой искомое предопределение. Да что там, даже твоя история про арорма в одной из вероятностей — пророческая. Так что…       — Подожди, — сказал временно одержавший сырную победу Мерзул, — а разве толкование не может быть ложным? Ну или… Я не знаю… Многозначным?       — Море Вероятностей имеет в себе все эти значения, — пожал плечами Наратзул и, задумчиво прикусив губу, раскрыл книгу на первой исписанной странице. — Вот, например. Поднявшись из простого мира, от положенья низкого и от нечистой крови… Что если здесь говорится про полуэтерна, большую часть жизни прожившего за эрофинской стеной?       — Да что ты, — ухмыльнулся Константин. — И твое-то положение низкое, сын наместника Нерима, великий паладин Тира?       — То, что я им был, ничего не решает. Сейчас и здесь, в Треомаре, я очень даже низкого положения.       — Но это сейчас! А раньше?       — Раньше ты был ребенком, затем стал бойцом арены, а сейчас — бродягой. Ты не один и тот же на протяжении жизни, но при этом это всегда — ты.       — Ну допустим. И что дальше?       — Не со злом он будет сражаться, не добро он будет смягчать… Средний путь — это когда ты не останавливаешься ни на чьей стороне, кроме собственной. Чем я сейчас и занимаюсь, — заключил Наратзул.       — Ну-ну. А вот это? «Создаст баланс его приход, над высшими победа целью станет». Высшими? — Константин деланно задумался и потер бороду. — С каких пор так называют богов?       — А кто еще это мог бы быть? — пожал плечами Наратзул. — По-моему, в этой строфе все вполне ясно.       — «Не со злом он будет сражаться, не добро придет он принести» — а, ну да, такое сплошь и рядом! «На крови и пепле построит он власть человека, великого и свободного. Творение, что создано, храниться будет, пока владыка истинный не потребует дань»… Кто этот великий и свободный? Что за владыка истинный?       — Кажется, здесь речь о Треомаре, который желает независимости от Нерима, — с явной неуверенностью предположил Наратзул. — Кровь — отзвук войн. Пепел — «Пепельный город» — он был до Треомара, если верить той книге. Здесь речь о короле Треомара, творение — это Солнце, а владыка истинный… это… Предположим, тот, кто придет следующим.       — Или Эродан, — буркнул Мерзул.       — Что? — фыркнул Наратзул. — Тель’Имальтат побеждает всех богов. Включая Эродана.       — «Чтоб цель достичь еще одно необходимо — Падшего помощником назвать, — продолжил зачитывать Константин. — Хотя коварство и обман его потерпят неудачу, его предательство спасеньем мира станет». Итак. Кто желает стать предателем, господа?       — Возможно, мы еще не знаем, кто это, — пожевал губами Наратзул.       — Падший помощник, что коварно предаст Тель’Имальтата, — усмехнулся Константин. — Самого! Как именно его обман спасет мир, я судить не берусь, но эта строфа ужасно нелогична!       — Ну а что за битва последних, после которой Тель’Имальтат один останется? — тихо спросил Мерзул.       Что к чему, они поняли еще тогда, в обрушившемся крыле библиотеки, и — тем более, теперь, когда Наратзул с восторженным видом раз за разом перечитывал скупые строки древней книги. Уничтожить светорожденных. Что может быть более странным?       Да, они и раньше вели эти разговоры в свете рассказанных Константином историй про Остиан, в свете редких воспоминаний Наратзула о годах службы в Инодане. Они действительно говорили о подобном, но в контексте шутки, совсем минимальной, ничтожной возможности.       Мы… уничтожим светорожденных?       Кто эти «мы»?       Где этот зыбкий предел, за которым лежит претворение самых далеких, самых странных вероятностей и почему в одночасье он стал так близко?       К дому.       Мы гордимся отечеством, в котором началась жизнь наша, но не должны ли мы стать странниками всей вселенной — так, что и весь мир нас будет недостоин.       Ведь мы не преследуем выгоды, не желаем власти, не жаждем воздаяния за зло — но ищем справедливости во имя всех замученных в темницах, убитых на показательных казнях, тех, кто затянут петлями лживой, порочной праведности, которая топит людей, не преклоняющихся пред идолом слепой морали, в их же собственной крови.       Или «мы» — те, кто всего лишь греет прерывистыми рыданиями осколки своих жизней, рассыпанные разрозненными воспоминаниями о прошлом, где нет места ни прощению, ни раскаянию.       Какими бы ни были причины.       Почему, в конце концов, не мы?       Кем нам еще быть, если не теми, кто хотя бы попытается?       Или же…       — А вот это я не могу истолковать, — признал Наратзул. — Да и не хочу. Вероятно, это… смерть?       — Что? Почему именно смерть? — переспросил Константин. — Может, «битва последних» — это битва с богами.       — Ну это было бы слишком просто. Тель’Имальтат должен прийти, свершить свое дело и… уйти. Это логично, — тихо добавил Наратзул.       — Понятно, что все мы смертны. Но не значит ли это, что Тель’Имальтат умирает именно в этой битве, не достигнув цели? В предопределении нет прямого указания на смерть светорожденных, — возразил Константин.       — Через гибель или как-то иначе, но они исчезнут, — ответил Наратзул. — Должны. Без вариантов.       — Но убийство — самый простой путь, не так ли?       — Как посмотреть.       — А что понимается под штормом, который разрушит? — вслух подумал Мерзул.       — Шторм — старое название столицы Арктвенда, — ухмыльнулся Константин, полагая, что шутит. — Вероятно, все случится там.       — А чего не на Мьяре? — передразнил его Мерзул. — Очевидный бред. Скорее всего, это или настоящее природное явление, или же… Не знаю, например, катастрофа.       — Какая еще катастрофа? — фыркнул Константин. — Магические молнии?       — Та, что случилась в древности на месте Треомара, та, что уничтожила Пепельный город, — предположил Мерзул. — Что если она имеет к этому отношение?       — Она, блядь, на то и древняя, — отмахнулся Константин.       — Но не имеет ли она свойство… Повторяться?       — С чего ты взял?       — Суть предопределения. Что если подобное уже происходило в мире, и в книге записано не предсказание будущего, а описание прошлого?.. Наратзул говорит, что боги искали его с начала времен — а до начала? Кто написал предопределение? И на основе чего?       — Тир! На основе своих ночных кошмаров.       — С той же вероятностью, что и Константин Огневспых — на основе романов про арорма!       — А что? Вполне! Тот же Наратзул говорит, что в вероятностях возможно всякое! Например, есть и такие, где я — автор всяких заумных книг, Наратзул — король Нерима, а ты, зануда, вдруг найдешь себе девчонку. И со смыслом предопределения это не связано никак, ровно как и с тем, кто его записал. Смысл, дорогой мой друг, в одном: Тель’Имальтат победит светорожденных с помощью какого-то падшего подлеца, усадит на трон некоего человека, явит творение, а потом что-то полыхнет, и Тель’Имальтат останется один. Всё. В книжке написано предельно ясно. А теперь… Дай мне этот кусочек сыра, умоляю, зануда!       — Если Тель’Имальтат останется один, — Мерзул поспешно спрятал сыр в сумку, — то это означает, что все его соратники погибнут. Ну или исчезнут, не так ли?       Константин замер и вопросительно взглянул на Наратзула. Тот напряженно вчитывался в строки, в который раз проговаривая их одними губами.       Бушует в смуте битва последних,       Шторм вызывая, который разрушит.       И Тель’Имальтат, тьмы посланник, один останется.       Я изначально был один.       Всегда.       Всю свою гребаную жизнь, в которой ничего не могло измениться к лучшему.       Я мог лишь все испортить в очередной раз. Искалечить себя и, что хуже, других. Поддаться соблазну саморазрушения. Забыть свою цель ради мимолетности момента.       Нет.       Как ты сейчас это истолкуешь, так оно и будет.       В какой-то вероятности — так и будет! И позже — ты найдешь эту вероятность, сможешь претворить, и именно она станет настоящей реальностью во всей своей полноте, ведь сколько раз говорили тебе, да и сам себе повторял без конца:       реальность — там, где ты.       Больше нет других.       Только так.       Всегда.       И изначально было.       Нельзя сомневаться, иначе сомнения станут тем последним камнем, который обрушит вздрогнувший под тяжестью неотвратимости свод твоей жизни, и даже если —       нельзя так думать!       — даже если предопределение говорит не о тебе, то ему придется говорить о тебе, ведь если в единственной вероятности оно ложно, то это не означает его правдивость и в иных вероятностях.       — Здесь речь не о соратниках, — наконец ответил Наратзул, — и уж точно не об их гибели. Речь о том, что Тель’Имальтат переживет и падшего, и правителя, и владыку. Не больше и не меньше.       — Звучит правильно, — подхватил Константин. — Не бойся, зануда, до старости не умрем!       — Ну да, хотелось бы верить, — скептически ответил Мерзул.       — Если от голода не сдохнем. Ну чего тебе стоит, ну отдай сыр.       — Нет!       — Ну прошу.       — Обойдешься, Огнепырх.       — Вот вы уйдете в Эрофин, а мне что делать? Что я буду есть? Ты не думаешь о других, зануда, и в этом вся твоя проблема!       — Попробуй не устраивать дебоши в Пристанище, Константин.       — Ну уж нет, лучше пойду пожалуюсь Регару. Расскажу ему пару грустных историй, и он добавит мне к луковой похлебке кусочек вяленого мяска.       — Ну или Регар перестанет тебе наивно верить и наконец прогонит из Пристанища.       — Это вряд ли. Он же не зануда! У Регара исключительно доброе сердце. Может, все-таки сырку?       — Нет.       — Пожалуйста, ну Мерзул, дружище.       — Нет.       — Ладно, хрен с тобой. Наратзул, пусть он отдаст мне сыр.       Тот вздохнул. Восторга у него явно поубавилось — видимо, рассуждения о предопределении привели его к не совсем тем выводам, на которые он надеялся.       Мерзул понимал, что все вовсе не так, как было высказано, и даже если этот самый Тель’Имальтат — Наратзул, то это означает одну простую и понятную истину: ему самому конец. Соратники упоминаются во втором же стихе: «жертв не считая — цена их ничтожна», ну а на большее таинственный автор не стал тратить слов.       Но в тот же момент, когда это понимание пришло, Мерзул подумал: и наплевать. Что могут знать древние книги о них, об их жизни, чувствах и целях? Разве могут несколько строк обозначить их путь, ровно как и звезды указать кому-нибудь судьбу?       Нет.       Их путь будет таким, каким они его сделают сами.       Они, а не эта книга.       Они сами создадут толкование предопределения, и лишь оно станет в их вероятности истинным.       А значит, во всех остальных вероятностях предопределение станет ложно.       Наратзул вытряхнул из карманов оставшиеся монеты и ссыпал их в ладонь сияющего от счастья Константина.       — Это тебе на то время, пока нас не будет, — сказал он. — Не знаю, сколько мы там проведем, но, допустим, несколько дней. А то, что осталось… Предлагаю пойти куда-нибудь всем вместе.       — Только не в библиотеку! Хватит с нас пыльных книжек со стихами! — поддержал его Константин. — Предлагаю какую-нибудь таверну, чтобы я мог кому-нибудь дать по морде! Страсть как соскучился по хорошей драке.       — Куда захочешь, мне все равно. Все-таки последний вечер.       — Как это последний? Вы с занудой собрались помереть в Эрофине?       Наратзул только усмехнулся, а Мерзул понял, что и такая возможность явно не исключена.       — Не знаю, — через некоторое время ответил Наратзул, когда они уже уходили от фонтана в суетливый шум полуденного города. — Во всяком случае, вернемся в Треомар мы уже не теми, кем ушли.