Trivia: Love

      — Это Тэхён, — говорит Юнги-хён, неловко почёсывая затылок: он всегда такой, знаете, из тех самых людей, которые постоянно чувствуют себя неуютно в тех моментах, когда они вынуждены выходить за привычную зону комфорта. Это может быть всё, что угодно: новые знакомства, новые места, новые перспективы или вроде того — этот хён не из тех, кто постоянно находятся в движении, стремясь получить как можно больше эмоций от жизни, отнюдь. И вот сейчас, представляя своим друзьям этого парня с широкой улыбкой и отпечатком откровенной неловкости на красивом лице, Юнги чувствует себя некомфортно. — Мой друг из Тэгу. Я не рассказывал. Ну, вернее, рассказал, но только недавно.       «Это Тэхён», — говорит просто так.       А у Чонгука, кажется, тормозит его дурацкое сердце.

kodaline — wherever you are

      ...Два года назад Чонгуку семнадцать и он, знаете ли, очень старательный: его лицо висит на доске почёта в школьном коридоре, его имя красуется на огромном количестве дипломов и грамот, и именно он является тем самым парнем в школе, по которому вздыхают девчонки — это, кажется, то ли фильм какой, то ли дорама, но он действительно лучший во всем. Оценки отличные, капитан школьной футбольной команды, гордость родителей, тот самый вратарь, который чёрта с два пропустит хоть один мяч. У Чонгука улыбка открытая, искренняя, а за душой — ни капли дерьма, он всегда тот, кто поможет тебе решить сложный пример и изо всех сил будет мимикой подсказывать правильный ответ, пока ты тупишь у доски, неважно, друг ты или же просто одноклассник.       Два года назад Чонгуку семнадцать. У него много друзей, он звезда своей школы, и девчонки таскают ему приготовленный своими руками обед в пластиковых контейнерах, за которые он постоянно с благодарностью кланяется, съедая всё до последней рисинки. У Чонгука растрёпанные чёрные волосы до скул неловко пушатся, а ещё вечные выговоры от учителей за внешний вид формы: галстук набекрень постоянно, штаны в зелёных следах от травы, рубашка помята слегка, а рукава всегда до локтей. За поведение на математике — выговор, за ответ — высший балл; на литературе снова замечание для родителей: «Громко смеялся над историей Ромео и Джульетты!», но за сочинение, как всегда, максимум, чтобы вечером мама, вздохнув, говорила: «Чонгук-а, ты такой энергичный».       Два года назад Чонгуку семнадцать. Он действительно полон энергии: много ест, неугомонный, как попрыгунчик, всё время смеётся и при этом постоянно перед сонсэннимами в поклоне на все девяносто, пока отчитывают за беготню в коридорах и грозятся к директору. Он действительно огромный ребёнок, который, честное слово, чувствует себя очень неловко в моменты, когда понимает, что оплошал, и старается, правда старается, но волосы лезут в глаза — «Постригите ребёнка!» ещё одним замечанием и «Он не даётся!» усталое мамино в трубку классному руководителю вечером — а улыбка широкая с губ всё никак не сойдёт. У него в планах множество новых свершений, он для родителей действительно гордость, и он идёт (по крайней мере, надеется, что у него получается) по жизни большими шагами, стремясь беспрестанно к прекрасному, чувствуя, как может горы свернуть. Девчонки в любви признаются, зовут на свидание — знаете, он даже целуется с Ким Миун из параллельного класса, и это так неловко и мокро, что они оба начинают смущённо смеяться сразу же после. Она очень умная, милая, Чонгуку она действительно нравится, а парни за ней бегают, словно табун лошадей, и они даже встречаются месяца два: всё это случается так по-детски и солнечно, что Намджун-хён, их полузащитник, глаза противно закатывает и изображает звук тошноты, когда Чонгук ей, на трибунах сидящей, с поля во время тренировки машет — и даёт ему мячом по башке с вредным: «Соберись, кэп, у нас матч на носу!».       Два года назад Чонгуку семнадцать. Его улыбка широкая, он не пьёт и не курит, а ещё уже через два года выпускные экзамены, которых он очень боится: так сильно хочет он поступить в университет и чтобы мама с папой гордились, а мелкий, которому только тринадцать, всем вокруг говорил, что его брат очень крутой. Он неискушенный — когда Миун ему секс предлагает одним днём тёплым, весенним, пока они готовятся у неё дома к тесту по алгебре, то он сильно пугается, а потом что-то блеет о том, что у него нет защиты, а она, подмигнув, тихо шепчет ему прямо в губы:       — Я подготовилась, не переживай, — и целует. Это уже не те поцелуи, когда неловко и мокро, здесь он её обнимает за талию, а она трётся пахом о его ширинку совершенно бесстыдно, но это простительно, ведь он её парень и они уже третий месяц встречаются.       А дальше у них не заходит, потому что, наверное, он перенервничал. Наверное, что-то не так пошло у Чонгука, который всё может, и это становится ужасной проблемой для него, которому только семнадцать, а у него не стоит на девчонку, с которой он ходит за ручку по школе, вызывая ухмылки у преподавателей и мамино: «Пожалуйста, предохраняйся» пару раз в месяц. На всякий случай, она говорит. «Давай без внуков в семнадцать», — добавляет, нахмурившись, чтобы: «Я ещё молода, а у меня ещё пока два предыдущих пупса не выросли, чтобы я уже нянчила новых!». И Чонгук в тот самый момент, когда понимает, что не реагирует на касания самой красивой девушки школы, горит от стыда.       А вечером сидит с хёном в парке и злобно пинает первый попавшийся камень. Хён уже взрослый, он выпускник, и курит с ним рядом, сидя в своей толстовке бесформенной, а потом говорит совершенно без всяких прелюдий:       — А на что ты дрочишь, Чонгук? — и Чонгук моргает не без удивления, а потом неопределённо пожимает плечами и произносит:       — Ну... на обычное...       — На обычное — это на что? — и хён к нему поворачивается, испытывающе глядя в глаза, а Чонгуку семнадцать всё ещё: он о себе знает приблизительно ни хрена, не уверенный даже, что именно хочет попробовать когда-нибудь в сексе — иногда фантазирует, да, но эти фантазии носят какой-то непонятный, абстрактный оттенок, а того, о чём говорят пацаны в раздевалках после тренировок, он никогда не испытывал. Того — это когда «аж всю руку залил», когда «аж в ушах зазвенело». Подобного с ним не случалось.       — А чувствуешь что?       — Облегчение? Наверное. Думаю, да, это можно так называть.       Когда Чонгук доводил себя до предела, это всегда ощущалось расслаблением, эмоциональной разгрузкой, но никогда не было искр из глаз или чего-то вроде такого, и до этой минуты он даже не мог представить себе, что, возможно, с ним действительно что-то не так. А сейчас осознаёт — и чувствует страх, даже голос слегка подлетает.       — Ну, на парней, которые трахают девушек, — неуверенно тянет, чувствуя, как краснеет лицом от смущения: никогда не подумал бы, что придётся говорить с кем-то на подобные темы. А хён же только вздыхает, выпуская дым изо рта, а потом говорит абсолютно спокойно:       — Посмотри на парней, чувак.       — Ч-что? — и Чонгук на него во все глаза смотрит в этот момент, не совсем понимая.       — Посмотри не на то, как парни трахают девушек, — спокойно сообщает Намджун. — А попробуй глянуть на педиков. Когда ты дрочишь в семнадцать, Чонгук, твой оргазм не должен быть «облегчением». Это должен быть бесконечный фонтан спермача, постоянное желание траха...       — Я понял, не продолжай, — мрачно младший роняет, руками себя крепко обхватывая, а потом, помолчав, произносит негромко: — А если я гей? Что тогда, хён?       — Ну, тогда... — и тот задумчиво потирает рукой подбородок. — Тогда Миун тяжело будет сделать так, чтобы твой член реально встал на неё. Да и не будет в этом смысла, наверное: если ты гей, тебе нужно искать точно не девушку.       И этим же вечером... Чонгук включает гей-порно. На экране два парня делают это и, на самом деле, ему чертовски неловко и стыдно смотреть на такое, слушать, как сладко и нежно стонет тонкий мальчишка под красивым парнем в тату — но что поражает, так это факт того, как он уже через пару минут ловит себя на пересохших губах и бесконтрольно касающимся себя сквозь ткань домашних треников. Это... приятно. Настолько приятно не было ещё никогда, и он крепко жмурится, вслушиваясь в стоны милого мальчика, чувствуя, как дыхание быстро сбивается.       Получается... хён прав был? Его рука до ужаса липкая уже спустя минут пять, а волосы липнут к вспотевшему лбу: сердце гулко бьётся о рёбра и ему... хорошо. Господи, как же ему хорошо: это не облегчение, это настоящая ударная концентрация чистого кайфа током пробежала по венам, свернувшись тугим узлом возбуждения внизу живота, чтобы выстрелить, прошивая насквозь и срывая хриплый стон с губ. Чонгук его душит в себе, чтобы не было неприлично и громко: но всё равно коротко вскрикивает, а после, уже отойдя и слепо глядя на экран телефона, который держит в дрожащей руке... коротко всхлипывает.       Кажется, он всё-таки гей.       Кажется, хён попал в яблочко.       — Ты выглядишь очень убитым последние дни, — произносит хён уже через неделю, когда они остаются одни в раздевалке. — Пропустил три мяча. Что с тобой? И, да, главное: с порно что? Ты посмотрел на то, как парни ебутся?       У Чонгука, которому семнадцать, лицо горит просто ужасно в этот момент. Он в себе копается, пытаясь принять то, что гей-порно действительно реально заводит, и это просто ужасно, но и абсурдно: он ревёт от своей же неправильности, стоит только в очередной раз кончить до искр из глаз; ревёт, когда читает статьи в интернете; ревёт, когда находит себя на анонимном лгбт-форуме в поисках информации касательно анального секса, потому что ему хватает мозгов для того, чтобы понять — в порно всегда всё красиво и чисто, и такого не может попросту быть в суровых реалиях жизни. Ревёт, чтобы дрочить. Дрочит, чтобы после — реветь, а потом выдыхать коротко-коротко и пробовать, слегка задыхаясь, в себя пальцем толкнуться: ощущения до безумия странные, прямая кишка будто старается вытолкнуть инородный предмет, а потом он расслабляется...       И становится хуже. Потому что Чонгуку семнадцать, и он заново познаёт своё тело. Возможно, он увлекается, реветь перестаёт уже дня через три (ладно, быть может, четыре, не суть), но пытается понять себя лучше и больше, стараясь абстрагироваться от мыслей о том, что всё, что он сейчас с собой делает — это неправильно, и пытается... пробовать. Пальцев становится больше, ощущений — тоже, они становятся ярче, а оргазмы, как парни и говорили, его оглушают в тот самый момент, когда он находит в себе чувствительную точку, стимуляция которой снова электризует кровь в венах. Простата, да. Это так называется, а сексуального образования в Чон Чонгуке, которому всё так же семнадцать, всё ещё ноль.       — Возможно, — туманно он отвечает Намджуну, шагая в душевую кабинку и чувствуя себя отвратительно.       — Ты кончил? — красноречивая пауза. — Ты кончил, — Чонгук врубает воду на максимум. — Ты регулярно дрочишь на гей-порно теперь? — как исчезнуть с этой планеты? — Ты точно г...       — Замолчи, — бросает Чон коротко, стоя под горячими струями. — Я ещё не... определился.       — А определяться-то зачем, а? — фыркает хён из соседней кабинки. — Просто берёшь — и трахаешь парня. Миун-то всё равно тебя бросила, и, к слову, чувак, ты переживаешь не так сильно, как мог бы. Я бы даже сказал, не переживаешь вообще.       — У меня есть поводы для переживаний куда весомее, чем факт того, что меня кинула девчонка, — тянет Чонгук.       — Первая девчонка, — ввинчивает хён своё слово.       — Возможно. Не так уж и важно. Бросила и бросила, со всеми бывает.       — И тебе всё равно?       — Всё равно.       — Звучишь как настоящий гей, кстати, — и хёну, сука, в этот момент чертовски везёт, что их разделяет перегородка из кафеля, потому что тогда младший точно неуважительно отвесил бы ему подзатыльник.       — Я не гей!       — Но ты дрочишь на педиков. Тебе нравятся педики. И то, как они трахаются, тоже нравится.       — И что с того?       — Ты гей, но только процентов на восемьдесят, — и голова Намджуна бесстыдно появляется над перегородкой: встал, очевидно, на носочки, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Для того, чтобы точно понять, гей ты или нет, нужно кое-что сделать.       — И что это? — устало бросает Чонгук.       — Переспи с парнем!       — Хён...       — Что?       — Иди нахуй, вот, что.       — Прости, парень, но эта тема, кажется, из нас двоих всё-таки ближе тебе, нежели мне!       И на этом моменте голова Намджуна исчезла, зато раздался звонкий заливистый смех: действительно, никто не сможет посмеяться над собственными охуенными шутками, как ты сам.       Чонгуку в его семнадцать вот ни черта не смешно.       Как становится не смешно напротив гей-клуба уже в пятницу вечером. Намджун стоит рядом, сказал, хочет взглянуть на настоящих педиков своими глазами, а факт того, что Чонгуку ещё всё же семнадцать, его ни хрена не смутил: напротив, хён сделал всё для того, чтобы именно сегодня его неопределившийся друг попал именно в это местечко, где над входом грохочет весёлая музыка, которая в эту минуту кажется грёбанным похоронным маршем для его натуральности.       — Здесь покоится Чон Чонгук, — величественно изрекает Намджун. — Капитан школьной команды, один из лучших учеников школы, юный гений, но такой откровенно хреновый гетераст.       — Объясни мне, какого чёрта ты попёрся со мной? — стонет Чонгук.       — И его анальная девственность, дай бог, тоже здесь упокоится, — смиренно хён добивает. Чонгук, и без того сильно нервничающий, усиленно давит в себе желание ему, любимому, всечь. — Я буду болеть за тебя. Стой, а ты расскажешь мне, каково это — в жопу? Нет, я прочитал статьи, но...       — Боже, пошли, — и, схватив его за рукав всё той же толстовки, Чон тащит своего близкого друга к фейсконтролю, где Намджун говорит короткое «Мы от Юнги», и их без проблем пропускают. Юнги — это друг Намджуна, Чонгук точно знает, и, вроде как, тоже гей, хён не уверен, но он совсем-совсем взрослый, потому что ему уже двадцать один, и, по словам, очень открытый, добрый, коммуникабельный и светлый человек. Чон бы не прочь иметь такого друга, на самом-то деле, но досталось ему то, что досталось, и выбора как такового и нет: спускаясь вниз по ступенькам, он изо всех своих грёбанных сил сжимает руку чужую, но Намджун её отнимает и орёт прямо на ухо, стараясь перекричать грохот музыки:       — Ну уж нет! Тогда все подумают, что мы с тобой вместе, а тебя сегодня должны обязательно трахнуть!       Чонгук гулко сглатывает от таких перспектив. Возможно, не таким он представлял свой первый, чёрт возьми, раз, но сейчас ему просто не оставили выбора что хён, что жажда познать, наконец, кем он точно является. И, всё-таки, тайно надеется, что вся эта мучительная подготовка и болезненный страх съесть что-то перед выходом в клуб, где ему предстоит первый раз хлебнуть алкоголя, окажутся лишними и он не привлечёт абсолютно никакого внимания.       Но это же жизнь Чон Чонгука. В ней теперь всё, Господи, идёт через задницу примерно с первых пары коктейлей, от которых ему даёт по шарам, и от сигареты Намджуна, которую тот суёт ему прямо у стойки, говоря, что тогда он точно будет выглядеть сексуальнее, старше. Чонгука от первой же затяжки плавит, размазывает: танцпол слегка начинает тонуть перед взглядом, а пол под ногами — немного качаться, а потому он не сразу чувствует чью-то умелую хватку на своём локте, но почему-то отчётливо распознаёт чужой низкий голос у самого уха:       — Мне кажется, тебе уже хватит. Хочешь выйти на улицу?       Повернув голову, Чонгук застывает. Определённо, даже на его пьяную голову, он понимает — перед ним стоит, наверное, самый красивый парень из всех ранее виданных: тёмные сильно отросшие волосы, взгляд карих глаз хитрый, а улыбка широкая, по форме напоминает квадрат. И всё, что может сейчас выдать его пьяный язык — это, пожалуй:       — Я бы нашёл его площадь.       Парень смеётся негромко — от него, Чонгук чувствует, пахнет удивительно вкусно: каким-то древесным тяжеловатым парфюмом, который, впрочем, ему идеально подходит, а ещё — клубом, слегка дымом от сигарет и лёгкой сладкой алкогольной отдушкой. Наверное, думает Чон в тот момент, когда, поддерживаемый чужими руками, бредёт вверх по лестнице, он пил какой-то сладкий коктейль и теперь у него такие же сладкие губы. И язык наверняка тоже сладкий, с ним, наверное, целоваться сейчас удивительно вкусно.       Чонгук ловит себя на мысли о том, что ему интересно узнать, какой на вкус рот этого парня, того самого, что сажает его на пластиковый стул, коих много около круглосутки, расположенной возле гей-клуба, и садится на корточки, заглядывая прямо в глаза:       — Воды хочешь? — и получает в ответ энергичное мотание головой из стороны в сторону, чтобы засмеяться: смех у него низкий, грудной. Красивый. И сам он красивый. Наверное, с таким парнем лишиться девственности было бы приятнее всего, он наверняка до ужаса опытный, но вот только новый знакомый не выглядит тем, кто его бы, Чонгука, захотел-таки трахнуть. Вместо этого он кладёт ему руку на бедро без всякой нотки интимности, и прямо, открыто смотрит в лицо: — А что хочешь?       — Сигарету?.. — робко тянет Чон первое, что приходит на ум. Отпускать этого парня его пьяному мозгу не хочется: наверное, он ужасно, блин, добрый, раз таскается с незнакомым сопляком, который нажрался в клубе, куда пошёл вообще в первый раз. Возможно, Чонгук бы хотел с ним если не переспать, то подружиться? Да, это было бы здорово: он выглядит достаточно зрелым, таким, кто бы помог ему принять себя в качестве... гея.       — Э, нет! — и незнакомец снова смеётся. — Если ты покуришь, то тебе будет хуже. Могу предложить леденец.       Чонгук не просит свой мозг думать об этом. Язык говорить — уж тем более. В этот момент они работают друг от друга отдельно, и он спохватывается куда позже, чем мог бы. Хотел бы.       — Свой? — и парень моргает, а потом — хмыкает.       — Тянет на приключения? Разве маленькие мальчики не должны хотеть сидеть дома, чтобы делать уроки? Ты же школьник ещё, да? Как тебя вообще пустили сюда?       — Тянет на секс, которого у меня ещё никогда не было, — игнорирует Чонгук последние два вопроса за раз, шепча ответ только на первый и чувствуя себя идиотом, и опускает голову, разглядывая свои же дурацкие пальцы, которые нервно сжимают и разжимают чёрную ткань джинсов, которые он сегодня надел.       Парень долго молчит. Может быть, целых секунд пять или десять: его рука всё ещё на бедре одного глупого школьника, всё ещё совсем без интима, и пальцы её — красивые, длинные — барабанят по чужой ноге не без задумчивости. А потом говорит, и голос его звучит мягко и тихо:       — Только недавно понял, что гей?       — Ещё не до конца уверен, что... да, — ещё тише произносит Чонгук, чувствуя, как горит со стыда.       — И ты просто хочешь взять — и лишиться девственности с человеком, о котором не знаешь совсем ничего?       — Это... не плохо, я думаю, — поднимая красное лицо, блеет Чонгук. — Имею в виду... ты сердце бы мне не разбил, так ведь? Мы бы просто могли переспать и разойтись на этом, да?       — Почему ты так хочешь довериться мне? Ты даже не знаешь, как меня зовут и сколько мне лет, — без издёвки и с мягкой улыбкой произносит этот странный знакомец. Чонгук неловко ведёт плечом, обтянутым тканью простой чёрной худи, а потом, пытаясь улыбаться в ответ, произносит:       — А как тебя зовут? — и парень снова смеётся, но глаза у него выглядят очень по-доброму.       — Тэхён. Ким Тэхён. Мне девятнадцать.       — Ты выглядишь добрым, Тэхён-хён. И, мне кажется, ты бы мог... помочь мне разобраться с собой.       — Не боишься, что тебе потом будет хуже от этого?       Чонгук снова отрицательно головой машет, чувствуя себя идиотом. Наверное, это самый дурацкий и неловкий разговор в его жизни — ещё никогда он не чувствовал себя глупым ребёнком настолько.       — Я думаю, так я смогу быстрее в себе разобраться и, ну, принять. То, что я... — и, слегка задохнувшись, он замолкает, потому что пальцы Тэхёна начинают его бедро нежно оглаживать, и вот здесь интим уже есть.       — Гей, — коротко произносит его новый знакомый. И, кажется, его первый любовник. — Чем быстрее ты сможешь выговаривать это, тем легче тебе будет принять.       — Хорошо. И, да... — Чонгуку правда очень сложно сейчас, на этой улице, полной людей, где шумно ужасно, а ещё — щёки горят и тяжело не заикаться. — Я Чонгук. Чон Чонгук. Мне семнадцать и я не собираюсь на тебя заявлять.       — Ребёнок ещё, — улыбается Тэхён широко.       — Вырасту — посмотрим, как ты запоёшь, — дует Чон губы, почти обижаясь на очередную порцию смеха, но спесь с него быстро сбивает чужая рука, что бесстыдно ложится на пах, а потом — аккуратно сжимает.       А потом Тэхён поднимается на ноги, отстраняясь и ухмыляясь, склоняет голову прямо к плечу:       — Вижу, ты протрезвел. Тогда пойдём, Чон Чонгук. Я постараюсь быть осторожным с тобой.       Цепляясь за чужие, протянутые для помощи, пальцы своими холодными, Чонгук почти что не дышит.       Вот так вот.       Всё просто.       ...Простыни мотеля прохладные, но Тэхён — ужасно горячий. Без шуток, в нём, кажется, все сорок градусов, и Чонгука, такого потерянного в своих ощущениях и движении времени, такого рассеянного и задыхающегося, просто плавит от того, как его целуют-целуют-целуют. Поцелуи эти другие, он понимает: этот хён целуется совершенно не так, как его бывшая девушка, вернее, совершенно не так, как могла бы любая девчонка его целовать. Его движения в чонгуковом рту очень умелые, нежные, но вместе с тем — ведущие, сильные, они расслабляют все мышцы, но заставляют возбуждение скрутиться внизу живота, делают его там, в паху, очень горячим и липким, хотя он даже его не касается в том самом смысле: они просто голые, просто целуются (и привкус коктейля действительно сладкий), а Чонгук просто хрипло выдыхает в чужой рот невозможный, ощущая, как тихо поскуливает и невольно старается о чужое бедро потереться. Но Тэхён, в поцелуй улыбаясь, ему не даёт этого сделать: играет с ним, нижнюю губу прихватив своими зубами, а руками не даёт даже двинуться, трогает, трогает-трогает-трогает, ласково шепча своё «милый ребёнок» или «открытый ребёнок», а ещё «безрассудный ребёнок». Чонгук правда ребёнок, в ощущениях задыхается этих, в аромате древесного парфюма тонет, как и в запахе порошка от простыней, натянутых на наверняка не самый свежий матрас.       — Ты сегодня попробуешь всё? — хрипло интересуется хён, и это вырывает Чонгука из пространства вне времени, в котором он весь — один большой концентрат ощущений, неизведанных, новых. Это не похоже на порно: тут всё не очень красиво, но прикрыться ему хочется ровно до той самой минуты, пока он не чувствует, как головка члена Тэхёна ему в бедро упирается.       Они оба парни. И сейчас, прямо сейчас, когда Тэхён, пользуясь предоставленным мотелем лубрикантом и одним из купленных презервативов, осторожно растягивает его изнутри, он слегка зажимается, чувствуя, как сердце колотится — и вопрос, сказанный голосом хриплым и тихим, его отрезвляет.       — Что?       — Понял, — и, чмокнув его в губы легко напоследок, Тэхён склоняется вниз, где аккуратно в рот берёт его член.       И Чонгук вскрикивает. Это первый громкий звук блаженства, который он издаёт за всё это время: вцепившись пальцами в простынь, он задыхается, жмурится, ощущает, какой становится красный, влажный от чужой слюны и естественной смазки, и даже может смириться с фактом того, что у него в заднице чьи-то такие красивые пальцы. Чонгук не искушённый — он всё тот же ребёнок, ему всё ещё, чёрт, семнадцать, и для него это всё ново и ярко, во рту пересыхает ужасно, а вспухшие губы от поцелуев саднит.       Ему делают минет, и это... чёрт, потрясающе. Ровно настолько, чтобы он липко и позорно спустил уже через пару минут прямо в рот Тэхёну, немедленно меняясь в лице спустя несколько потрясающих сознание мгновений, и просто:       — Боже, прости... прости меня, я... — и смех слышит, когда хён, снова нависая над ним и нежно целуя: вкус изменился, теперь к нему присоединяются яркие нотки вязкости, горечи и солёности.       — Это твой вкус, Чонгук-а, — шепчет Ким после, широко улыбаясь. — Теперь ты знаешь.       И Чонгук, кажется, умер в эту минуту, испуганно глядя на него снизу вверх в понимании: хён уже между его ног разведённых, возбуждённый и голый, раскатывающий презерватив по члену, а это значит, что...       — Тебе не нужно бояться, ребёнок, — и ещё один поцелуй — успокаивающий. — Расслабься, окей? Доверься мне — и я не обижу тебя. Наоборот, я сделаю тебе хорошо, потом всем будешь рассказывать, что ты смог кончить дважды в свой первый раз, ладно? Будешь хвастаться, милый, — и негромко смеясь, подушечками пальцев чонгукову скулу очерчивает. — Ведь, согласись, ты уже наверняка слышал от всех, что в первый раз очень сложно.       — Читал... тоже, да, — хрипло произносит Чонгук. А Тэхён морщит нос смешно, улыбаясь, и вновь вовлекает его в поцелуй, рукой скользя от чужого плеча к самой кисти и пальцы переплетая их вместе и крепко. А ребёнок дурацкий ловит себя на моменте, что это выглядит... гармонично чертовски. Ему всего лишь семнадцать, он ничего ещё толком не знает, но сердце удар пропускает, когда он понимает, что Тэхёну этому он открывает всего себя целиком, так, чтобы с ногами — на талии, так, чтобы сжимать его пальцы и в ответ целовать, подаваясь, всего себя отдавая... и выдыхая от ощущения вторжения члена внутрь себя.       Это не больно — хён его хорошо подготовил. Непривычным чувством заполненности, нытьём разгорячённых мышц, которые вынуждены хорошо растянуться, а ещё — движением снаружи и внутрь.       Это чувствуется... до одури правильно. Ровно настолько, что уже спустя какое-то время Чонгук находит себя, бессвязно стонущим в чужой рот, а Тэхёна — шепчущим ему всякие глупости, целуя-целуя-целуя. Чонгуку хорошо до безумного: внутри него всё горит огнём в его эти семнадцать, и он сам подаётся, цепляется, изо всех сил задыхается, кажется, слегка умирая, когда вновь кончает от факта случайного трения между их животами.       ...А потом они лежат рядом друг с другом и отдышаться пытаются. Чонгуку семнадцать — и он, видимо, гей, потому что он понимает, что ничто ещё раньше не приносило ему такого чистого кайфа, и один поцелуй не заставлял внутри дрожать всем своим существом. А когда он потихоньку отходит, то понимает: чёрт возьми, вот и всё. Больше не девственник, и становится... легче. А ещё — очень стыдно, потому что:       — Спасибо, хён, — и Тэхён, такой восхитительно красивый и голый, начинает громко смеяться:       — Боже, Чонгук-а, запомни одну простую истину, ладно?       — Какую?..       — Никогда никого не благодари после секса. Это ужасно, — и, руку протянув, треплет его по взлохмаченным волосам. А после — хочет что-то сказать, но его прерывает рингтон телефона, брошенного на прикроватную тумбочку. Нахмурившись, хён берёт трубку с негромким «Что случилось уже?», и по мере того, как слушает то, что ему говорят, позволяет лицу своему вытянуться в удивлении. — В смысле, блюет? В смысле, штраф? В смысле ты хочешь вызывать ему скорую, блять, Хосок-хён, стоп, не паникуй раньше времени, я сейчас вернусь, я в мотеле недалеко, и тогда поедем все вместе в больницу, — и, откинув гаджет с негромкой руганью, быстро начинает одеваться с торопливым: — Прости, Чонгук-а. Но мой хён напился с каким-то школьником в клубе, а теперь его рвёт так сильно, что мой второй хён думает о том, чтобы ему вызвали скорую. Мне нужно бежать, я самый трезвый из них, так что... — это он произносит уже прямо на выходе, а потом, обернувшись, широко улыбается: — Прости за то, что мне правда надо бежать. Ненавижу своих друзей. Но они всё ещё мои друзья, ребёнок. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо и ты разберёшься в себе! — телефон в его руке снова звонит, и злое «Да иду я, иду!» Чонгук слышит уже из коридора мотеля, когда лежит, прикрыв глаза.       Даже какао не обменялись.       Ладно, возможно, это и к лучшему, думает Чонгук, которому семнадцать всего. Они не договаривались дальше дружить или же — боже — встречаться. Это нормально. Просто секс, да.       Просто секс.       ...— А потом мы выпили ещё по шоту текилы, и его как стошнило на пол, прикинь! Я ещё думаю, типа, чувак, ты пришёл на тусовку ещё с двумя своими друзьями, и пусть они тебя младше, ты всё равно бухаешь со школьником! — и Намджун разводит руками. — Но я всё ещё не понимаю, почему вы не обменялись контактами с тем парнем, Тэхёном. Мне кажется, вы бы могли.       Чонгук, сидя в намджуновой комнате, куда они завалились под утро, бухие в дерьмо, и немедленно вырубились, только смотрит на него, не мигая и с какой-то иронией в тёмных глазах:       — А, походу, из-за тебя, хён. Ударься об стену, пожалуйста.

*** kodaline — follow your fire

      А спустя два года Чонгуку уже девятнадцать — и даже двадцать скоро будет вот-вот, и он действительно гордость родителей, и теперь не такой уж ребёнок, в том самом смысле, что подростковая буйность у него пропала из головы напрочь, уступая место лёгкости характера и простой непосредственности, ушла детскость лица, но пришли лицо без изъянов, красивая причёска с волосами до заострившихся скул и красивое тело. Исчезли метания — Чонгук точно знает теперь, кто он и чего именно хочет, но появилось понимание жизни: он только недавно расстался с очередным своим парнем, с которым они были вместе месяца три, полтора из которых, кажется, просто-непросто трахались, и сейчас ему, в принципе... да, нормально. Он больше не капитан школьной футбольной команды, но в зал ходит исправно, пусть Мин Юнги-хён, к слову, всё-таки гей, с которым Намджун их познакомил полтора года назад, и говорит зачастую, что Чон очень зря прячет рельефное тело под толстовками размера XL. У Чонгука классные бёдра: очень много девчонок из универа хочет их оседлать, и специальность ему тоже нравится очень — прикладная экономика даётся легко, в точных науках он всегда был чертовски хорош. Жизнь идёт своим чередом: пары, а после — домой в их с Намджуном квартиру, которую они снимают вдвоём, как два голубка, по выходным — к родителям в гости и обнять пятнадцатилетнего мелкого, у которого по старшему брату грудь колесом. Он тоже теперь капитан, Чонгук им очень гордится, и, вообще, планирует на красный диплом — и всё здесь размеренно, он совершенно не против иметь двух близких друзей, один из которых — выходец Тэгу, который работает в звукозаписывающей студии, а второй — просто Намджун, который подался в историки.       Чонгук помнит Тэхёна. Местами, да, смутно, но тяжело забыть человека, благодаря которому начал свой путь в сексе. Запах парфюма стёрся давно, но улыбка перед глазами стоит остро и ярко, и, пожалуй, он ему благодарен: больше они не встречались, зато Чонгук встречался с другими — четыре партнера за два года, один из которых заразил его хламидиозом и был послан к хуям, а последний, вот, всё, канул в лету вместе со своими заёбами и инфантильным отношением к жизни.       Чонгуку... нормально. Он много учится, возможно, курит тоже больше, чем надо бы, и дрочит учёбу почаще, чем член. Впереди новые планы и цели, по жизни он всё ещё старается идти большими шагами, и мысли о том, что где-то там могут быть отношения, его, конечно же, посещают частенько, но сейчас он не чувствует острой необходимости в них — на душе легко и спокойно, а пиво с друзьями куда занимательнее. Правда, на той неделе, когда это всё происходит, Юнги валит домой к родителям в Тэгу на три дня сразу, и потом отбивает им сообщение, что встретил там друга, который два года назад тоже в Сеуле поступил, и вернётся с ним вместе. Он изменился, пишет Юнги в общий чат, и было бы круто начать зависать вчетвером.       Когда Юнги пишет такое, это, чёрт возьми, странно. В том смысле, что когда-то Намджун описывал его как очень открытую, добрую, коммуникабельную и светлую личность, и, на секунду, пиздел: хён у них нелюдимый, часто резким бывает, любит тишину и спокойствие, но посторонних людей ненавидит. И поэтому Намджун и Чонгук переглядываются, когда видят это сообщение в их групповом чате, но пожимают плечами, в то время как в душе каждого начинает гореть интерес.       А потом Юнги возвращается. И пишет, что придёт к ним в гости как раз с этим вот другом, и Чонгук не имеет ничего против такого поворота событий: они просто берут побольше рамёна и пива, а Чон выбирает фильм тщательнее, остановившись в итоге на «Чёрной пантере», и ничто не предвещает беды, когда Намджун идёт дверь открывать, оставляя младшего сидеть на диване в гостиной.       А потом, да.       — Это Тэхён, — говорит Юнги-хён, неловко почёсывая затылок: он всегда такой, знаете, из тех самых людей, которые постоянно чувствуют себя неуютно в тех моментах, когда они вынуждены выходить за привычную зону комфорта. Это может быть всё, что угодно: новые знакомства, новые места, новые перспективы или вроде того — этот хён не из тех, кто постоянно находятся в движении, стремясь получить как можно больше эмоций от жизни, отнюдь. И вот сейчас, представляя своим друзьям этого парня с широкой улыбкой и отпечатком откровенной неловкости на красивом лице, Юнги чувствует себя некомфортно. — Мой друг из Тэгу. Я не рассказывал. Ну, вернее, рассказал, но только недавно.       «Это Тэхён», — говорит просто так.       А у Чонгука, кажется, тормозит его дурацкое сердце.       Потому что Тэхён — Ким Тэхён — не меняется за два года совсем ни хрена: только волосы высветлил в русые, да и сам слегка возмужал. У него точно такие же глаза глубокого карего цвета, та же самая улыбка шкодливая, а Чон неожиданно чувствует в себе, кажется, потребность забытую — срочно рассчитать её площадь. Тот Тэхён был похож на кота, этот, скорее, напоминает разморившуюся на солнце грациозную пуму, и голос его, хриплый, глубокий, сильно давит на нервы. Чонгука прошивает чередой мыслей-картинок, где «Мне кажется, тебе уже хватит», «Если покуришь, тебе будет хуже», «Ребёнок ещё» и «Это твой вкус, Чонгук-а». Ему будто снова семнадцать и он ничего не умеет, никогда ни с кем не встречался, сам в себе запутался несколько и ревёт каждый раз, как подрочит — хоть снова в гей-клуб иди и пытайся в себе разобраться.       Но Чонгуку уж скоро двадцать. И Ким Тэхён — Ким Тэхён — ему руку протягивает с широкой квадратной улыбкой, чтобы сказать:       — Привет. Как твоё имя?       И на этом моменте всё становится... странно, а Чонгук замирает, рот приоткрыв, глядя на этого парня, как если бы сам Иисус Христос спустился вторично прямо к нему, а затем, отмерев, старается скрыть нервный смех: ну, да, конечно, такое бывает — он за два года действительно изменился больше положенного, и нет причин удивляться, что Тэхён не помнит его. В конце концов, это был только секс, разовый секс на одну ночь, и Ким, разумеется, совсем не обязан был помнить его внешность столь же досконально, как его помнил Чонгук...       — Чонгук. Чон Чонгук, — улыбаясь, он произносит, пожимая чужие длинные прохладные пальцы, которые, Чон точно помнит, ощущались такими тёплыми... в нём. Два года назад. И, возможно, сейчас кто-то из них двоих неловко губу закусывает, посылая сигнал: «Вспомни меня», глядя в чужие глаза прямо напротив своих. — Почти двадцать лет. Гей, — ну же.       — Оу, — и Тэхён брови вскидывает, тщательно подкрашенные коричневым карандашом, а его улыбка становится мягче: — Мне двадцать один. А здесь такое правило — говорить свою ориентацию, да? — и смеётся негромко. — Тогда ладно. Бисексуал.       Не узнал?       Кажется, да.       И Чонгук, кивая и стараясь ни в коем разе не выдать множество противоречивых чувств, которые его терроризируют прямо сейчас, нервно оттягивает ворот своей простой чёрной худи, чтобы сказать:       — Быть би — это круто.       — Быть геем, я думаю, тоже, — хмыкает Тэхён, а потом переводит взгляд на Намджуна, теряя к нему интерес на какое-то время.       Чонгук уверен: такого не происходит, когда один человек вспоминает другого. И потому смотрит на Юнги-хёна потерянным взглядом, когда слышит за спиной короткий намджунов смешок с лаконичным: «Ким Намджун, двадцать один, натуральнее меня только био-йогурт собственного производства». Юнги-хён смотрит в ответ, слегка сдвигая к переносице тёмные брови, а потом неловко откашливается и, поведя плечом, сообщает:       — Тэхён, хочешь пиво? У этих двоих оно всегда в ассортименте.       — Ты так говоришь, будто мы алкоголики! — восклицает Намджун, а Тэхён... смеётся, и, блять, у него такой же охренительный смех, как два года назад: хрипловатый, низкий, грудной и словно слегка подрастянутый на интонации, будто нуга карамельная. Чонгук чувствует, что всё его внимание совершенно дурацки заостряется на этих приятных для слуха рокочущих нотках, и поделать с собой, кажется, ничего не может в этот момент. Этот парень действительно нереально красив, и смех у него потрясающий, и даже то, как он держится, привлекает чертовски: Тэхён двигается будто с ленцой, но не без какой-либо грации — ровно так, как может перемещаться в пространстве тот человек, который стопроцентно уверен в себе.       Чонгуку в его почти двадцать такие люди импонируют очень. Возможно, сейчас он даже ловит лёгкий поверхностный краш, который спровоцирован отголосками того, насколько Тэхён был с ним заботлив и нежен два года назад, когда он ещё был совсем ребёнком без опыта и понимания себя самого. Однако рано пока говорить о чём-то таком: в конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы позволить себе быть очарованным образом другого человека, особенно, если он действительно знает, как себя преподнести.       Так Чонгук думает, когда они открывают по банке пива на каждого, а потом распаковывают доставленную к порогу пиццу (ладно, четыре штуки, а что?); думает, когда слушает, как Тэхён, отбросив скованность и смущение, охотно делится с ними историями об учёбе на факультете юриспруденции, и... он действительно умеет говорить — так Чонгук снова думает в тот самый момент, когда ловит себя на том, что у этого хёна действительно интересная манера держать себя и мимика: Ким активен, говорит быстро, чётко и грамотно, практически без слов-паразитов, но жестикуляция у него тоже, как и весь образ, лениво-медлительная.       Завораживает. Чонгук всё ещё думает и никто не может ему помешать: слушать Тэхёна оказывается совсем интересно, и он не замечает, как открывает вторую банку пива, а после — и третью. Их посиделка, где «Чёрная пантера» идёт где-то там, на периферии диалога и фоном, кажется безгранично уютной: улыбается даже Юнги, однако пару раз Чон ловит на себе подозрительно внимательный взгляд самого старшего из них, и чувствует себя немного тревожно: хён всегда был чертовски проницателен, и как бы ни пытался Чонгук скрыть свои эмоции от подобных приколов судьбы, наверняка где-то спалился.       В любом случае, пузырь быстро лопается в тот самый момент, когда старший хён выходит на балкон покурить и утягивает Намджуна с собой, а Чонгуку... не хочется. Тэхёну, кажется, тоже — и они остаются вдвоём, где Ким в своём лёгком бежевом кашемировом свитере ворот оттягивает неловко длинными пальцами, а Чонгук просто сидит, как на иголках, и пытается что-то сказать, но как начать — чёрт его знает, потому что времени у него действительно до безбожного мало. Не более пяти минут, пока хёны докурят.       Ему срочно надо что-то сказать. Дать понять, кто он такой — но, с другой стороны, это Чонгук запомнил Тэхёна, потому что тот лишил его девственности (такое, чёрт возьми, тяжело забыть в принципе), но с чего бы Тэхёну помнить Чонгука? Чон Чонгука, который наверняка был одним из многих, ведь у этого парня такая потрясающая внешность, что на него стопроцентно все западают?       — Ты не помнишь меня? — подаваясь вперёд, Чонгук неловко прячет руки в большом кармане на животе в тот самый момент, когда его собеседник поднимает свои нереальные глаза от экрана телефона и переводит взгляд на него:       — Извини?       — Два года назад. Итэвон. Я был пьян, мне было семнадцать и я не мог понять сам себя. Мы занялись сексом, — это, возможно, звучит очень быстро и сбито: Чонгук ощущают, как у него скулы краснеют, пока он говорит это всё, а Тэхён смотрит на него нечитаемо. — Ты сделал мне мой первый в жизни минет, — срывается шёпотом. — После всего сказал, что за секс нельзя благодарить, потому что это ужасно. А потом тебе позвонил твой друг и сказал, что ваш третий друг напился с кем-то и, кажется, ему нужна скорая. Он очень паниковал, и ты побежал к нему на помощь. И больше я тебя никогда не видел, — выдох. — И не думал даже, что увижу. Но вот ты здесь, и я немного не в своей тарелке теперь. Возможно, ты не помнишь меня. Возможно, я сейчас зря сказал тебе это всё, но...       — Мальчик, которому семнадцать и он не собирается на меня заявлять, — произносит Тэхён неожиданно, брови вскидывая и слегка наклонив к плечу голову. Чонгук вздрагивает — и после этого между ними повисает не самая уютная пауза, которую Чон сейчас очень боится.       А потому нарушает.       — Да. Это был я. И я не заявил на тебя, как ты видишь, — Тэхён негромко смеётся в кулак, а потом внезапно оттаивает:       — А ты за два года совсем не изменился, Чонгук-а.       — В каком смысле? — «Чонгук-а» уже действительно красный от безграничного чувства смущения. Ещё, возможно, ему сложно дышать, потому что то, что золотом плавится на дне карих глаз, его очень волнует. Безбожно волнует: он сейчас словно море под резкими порывами ветра, и волны внутри друг о друга с густой пеной разбиваются навзничь, утягивая в водоворот временного узла, где двух лет будто не было.       — Всё такой же чудесный ребёнок, — и Чонгуку чудится жёлтая вспышка во взгляде, на него обращённом: если бы им можно было раздеть, то, кажется, он бы уже сидел голым на этом диване в родной сердцу гостиной, но пока же просто чувствует сухость в собственной глотке, потому что губы этого хёна растягиваются уже не в просто улыбке, а в настоящем оскале.       Дышать становится сложно. Ким Тэхёна не захотеть — невозможно, провально, убийственно, потому что нельзя не тянуться навстречу такому идеальному хищнику, руки раскинув и позволяя ему тебя сожрать.       А ты за два года совсем не изменился, Чонгук-а. Всё такой же глупый дурацкий ребёнок, у которого от этого низкого голоса ноги дрожат.       — ...и я говорю ему, мол, «Чонхёк-хён, ты вообще ебанулся брать мою тему доклада?!», — балконная дверь чуть дальше по коридору, Чонгук слышит, распахивается, а до ушей доносится возмущённый голос Намджуна и негромкий смех идущего рядом Юнги. — Я просто не понимаю, что такого в том, чтобы взять другую тему, мать вашу? Все знают, что я дрочусь с Англией, так какого чёрта он лезет? Не понимаю! — странное волшебство момента рассыпается навзничь, Тэхён моргает, Чон — крупно вздрагивает, и всё снова становится нормальным, привычным: возвращаются звуки Сеула из приоткрытого окна, возвращается запах пиццы и пива, голос Т'чаллы и способность дышать, а Тэхён снова упирается взглядом в экран телефона, вовлекая себя в прерванный диалог в какао.       Всё снова становится нормальным, понимает Чонгук, уединяясь на балконе в одиночестве через несколько долгих минут и выдыхая дым в пока ещё тёплый воздух сентября: жизнь не останавливается, а люди встречаются друг с другом на протяжении всего жизненного пути — если вдуматься, как часто он проходил мимо домов, в которых наверняка были знакомые его друзей или просто друзья, даже не подозревая о том, как Сеул может быть тесен? Вот и сейчас Вселенная переиграла сюжет — послала ему на дорогу судьбы знакомство со сроком давности в целых два года, и... разве это должно иметь такой вес?       Тэхён лишил его девственности.       Тэхён помог ему разобраться в себе.       Тэхён невероятно красив, а ещё к нему тянет магнитом.       Окей, ладно, возможно, у Чонгука в его девятнадцать небольшой поверхностный краш. Это пройдёт: так часто бывает, когда встречаешь кого-то, кто в твоём вкусе полностью, и об этом переживать уж точно не стоит — главное, сдержаться и не наделать ошибок.       — Ты смотрел на него так, будто увидел свой оживший ночной кошмар, — сообщает Юнги, выходя на балкон и приваливаясь к перегородке где-то по правую руку — и Чонгук вздрагивает. — А ещё ты его, кажется, знаешь. Откуда?       — Мы трахались, — равнодушно бросает Чон, стараясь сохранять ровность голоса. — Но это было давно.       — Как давно?       — Два года назад. Он лишил меня девственности.       — Вот как, — и младший слышит щелчок зажигалки, а после — как жадно хён затягивается очередной порцией дыма. — Хочешь сказать, что он был твоим первым.       — Да, хён. Именно так. Но, в любом случае, это был только лишь одноразовый трах: встретились, переспали и больше не виделись. А теперь вот, — и Чонгук неловко ведёт рукой в тот момент, когда произносит эти слова.       — Повторил бы? — резкий поворот головы: лицо Юнги абсолютно спокойно, даже... мягко, когда он задаёт этот вопрос, а в тёмных, почти чёрных глазах нет ничего, кроме уюта. Их хён такой, да: угловатый, нелюдимый, неловкий, но если уж раскрывается, то становится самым прекрасным цветком, и, возможно, Чонгуку тяжко пришлось, когда он втюхался в него по самые уши при первом знакомстве. Впрочем, именно Мин и научил его этой простой установке: краш мимолётен, и не стоит путать его с чувством любви. Краш — это совокупность внешней заинтересованности, желания познать личность того, с кем ты имеешь знакомство, и, как следствие, яркого интереса, который легко затухает, когда ты привыкаешь, а вот чувство влюблённости приходит несколько позже. Краш легко контролировать, с влюблённостью бороться сложнее. У Чонгука на Юнги был именно краш — и он реально прошёл уже через пару-тройку недель и один бухой поцелуй, который не зашёл ни одному, ни другому.       — Да, думаю, да, — тянет Чон. — Он хорош. Я бы мог сказать, что я словил краш.       — Тогда держи его в узде, мелкий, — хмыкает Мин. — И не позволь перерасти в чувство влюблённости. Тэхён — это не тот человек, на которого стоит строить какие-то планы: он как чудо света — лучше всего выглядит издалека.       — Что? — и Чонгук моргает. — Почему?       — Потому что он занят, Чонгук-а, — пожимая плечами, отвечает Юнги, вкусно затягиваясь и глядя не без сочувствия. — У Тэхён-и уже как восемь месяцев отношения с девушкой.       Издалека, да.       Издалека.       В любом случае, ладно, окей. Чонгук уже взрослый — он сможет держать себя в руках, когда дело касается каких-то эмоций и чувств: нет ничего хуже, чем влюбляться в кого-то, кто занят, и поэтому у него на подсознании уже блок какой-то стоит, что не позволит ему совершить такую ошибку.       Раз плюнуть.

***

      — Ты не хочешь сходить на выставку Ван Гога со мной?       — Что?       — Ты. Я. Выставка Ван Гога, Чонгук-а. Ты не хочешь пойти со мной вместе?       «Выставка Ван Гога», — говорит просто так.       А у Чонгука, кажется, опять спотыкается его дурацкое сердце.       ...Всё нормально. Это простой краш, здесь нет ничего серьёзного: подумаешь, пара мокрых снов, от которых Чонгук со стоном проснулся, кончив в трусы, с кем не бывает — он уже не в том возрасте, чтобы париться по этому поводу или переживать, словно чёртова героиня аниме (которые так любит Намджун). В глаза Тэхёну он все те три раза, что они видятся то у них на хате, то у Юнги на этой неделе, боится смотреть по совершенно другой причине: сам взгляд, который получает в ответ. Он мажет, размазывает, облепляет его всего целиком — Чонгук, когда Тэхён на него смотрит со всполохом хищного золота, слегка умирает внутри, но не более, — под этим взглядом, прости, Господи, член встаёт в трусах за минуту, и ни разу за все эти два года Чон не чувствовал себя геем... настолько. В том смысле, что, да, ему нравятся парни, он в них влюбляется, он с ними трахается, встречается и всё такое, но никогда, слышите, никогда раньше ему не хотелось отсосать кому-либо просто за один только взгляд.       А вот Тэхёну хочется.       А Тэхён, он как восьмое чудо света: глазами смотреть — руками не трогать. Проблема лишь в том, что когда на него смотришь, невозможно держать себя в рамках. И, да, возможно, именно по этой причине Чонгук слегка избегает его, почти не разговаривает, а пару раз совершенно по-идиотски сваливает с балкона квартиры Юнги, стоит только лишь прикурить — просто потому, что Тэхён решает сделать то же самое, а оставаться с ним наедине хочется меньше всего.       А на третий... случается. Тэхён хватает за руку, не даёт сделать спасительного шага в квартиру и говорит:       — Ты избегаешь меня. Почему? — потому что у меня по тебе скулы сводит. Потому что у меня, когда я вижу тебя, бабочки в животе. Ты знал, что когда ты смеёшься, ты потрясающий?       — Не избегаю, так получается, — а место, где кожа соприкасается с кожей, до безумия жжётся. Чонгуку некомфортно совсем, но вместе с тем, кажется, случается держи-меня-крепче, что перезвоном по рёбрам и метким ударом аккурат в сердце навылет. И, нет, то, как хён сейчас его запястье успокаивающе большим пальцем оглаживает, ему не помогает.       Ким Тэхён весь не помогает, потому что Чонгуку снова семнадцать.       И, да, сразу после:       — Ты не хочешь сходить на выставку Ван Гога со мной?       Чонгук уже взрослый. Он не должен задыхаться от этого взгляда, не должен чувствовать себя уязвлённым, когда Тэхён ему улыбается, не должен вестись на мягкую улыбку одними губами — ведь глаза внимательно за ним наблюдают — и не должен, блять, страдать по парню, который встречается с девушкой. Это только лишь краш, он может себя контролировать, когда они вместе обсуждают кино или же музыку, а Тэхён травит кулстори, потом, после, слушая, как Чонгука достал его бывший. С ним правда комфортно: он смеётся до безумного классно, он весь классный, и его аромат немного кружит голову, заставляя видеть звёзды в глазах, а ещё — чувствовать губы своими губами, но...       — Что?       — Ты. Я. Выставка Ван Гога, Чонгук-а. Ты не хочешь пойти со мной вместе?       «Выставка Ван Гога», — говорит просто так.       А у Чонгука, кажется, опять спотыкается его дурацкое сердце.       — А почему ты не позовёшь свою девушку? — интересуется Чон абсолютно спокойно — и видит, как брови чужие на переносице сходятся, а ещё — тайно надеется, что сейчас Тэхён посмотрит на него, как на больного, и скажет что-нибудь в духе: «Какая девушка, мать твою, ты о чём?».       — Она не любит искусство, — произносит спокойно. — Ван Гога — особенно. Она далека от всего этого в принципе. А ещё мне бы очень хотелось сходить с тобой и послушать, что ты скажешь.       Чонгуку не должно быть больно безо всякой причины, ведь так? Но сейчас именно оно и случается, ведь Тэхён...       Сжимает руку покрепче, а потом, притянув к себе, говорит без каких-либо намёков:       — Ну пожалуйста, Чонгук-а, ты же не сможешь отказать любимому хёну!       — С каких пор тебя зовут Мин Юнги? — бровь вскинуть, дыхание ровное — это просто, блять, краш, и не более. Ему нельзя влюбляться в Тэхёна. В комфортного, сладкого Ким, сука, Тэ, который его жизнь переворачивает под кучей углов, заставляя раз за разом резаться, резаться, резаться, и при этом всём — абсолютно бесстыдно за талию держит, пальцами вниз очерчивая праведный путь, чтобы предлагать сходить вместе на выставку. У Чонгука по этому комфортному парню скулёж в глотке комом почему-то встревает: и сглотнуть не выходит, и выплюнуть тщетно пытался, так что теперь остаётся одно: — Потому что моего любимого хёна зовут именно так. Он меня хотя бы не лапает!       — Я не могу не, — но отпускает. К слову, мгновенно, и руки показательно поднимает, будто сдаётся. — Тебя хочется обнимать и комфортить. Ты очарователен, Чонгук-а.       — Не боишься, что у меня на тебя член встанет, а, парень? — прореха: Чонгук её видит и чувствует — Тэхён сейчас, глаза распахнув и не ожидая, выглядит совсем уязвимым, а потом визуально теряется. Время атаки, пусть он и знает, что кончится она поражением. — Вспомню старое, всё такое, знаешь. Будет неловко.       Они в гробовом молчании смотрят друг на друга в эту минуту: только шум вечернего Сеула где-то там, внизу далеко, раздаётся гулом, пролетая между ними двумя. А потом Тэхён делает череду резких вдохов и выдохов, чтобы:       — Прости. Я не подумал, что тебе может быть неприятно, что я касаюсь тебя.       — Мне не неприятно, — парирует Чон.       — Тогда в чём проблема?       Всплеск. Возможно, вновь поражение, ведь у Чонгука абсолютно нет прав обвинять Тэхёна в чём-либо, они ни единого раза в своей жизни ничего не обещали друг другу, и нельзя вешать ответственность на этого хёна лишь потому, что Чонгук...       Влюбился в него.       Просто и ясно. Чонгук, возможно, влюбился тогда ещё — два года назад, не забыл, грел в памяти совсем неосознанно, а теперь его безумно шарашит, как током, от одного только взмаха этих ресниц, и сейчас, стоя перед Тэхёном на равных, он вспоминает одну простейшую фразу, которую тот обронил в день их знакомства:

«Не боишься, что тебе потом будет хуже от этого?»

      Тогда эта фраза звучала в совершенно другом контексте и подразумевала кардинально иное, но сейчас, глядя в эти глаза, скользя взглядом по этим губам, вспоминая, что они могут, Чонгук ощущает истерику. Она глубокая, внутренняя, разрывает его пополам от собственного идиотизма, но Тэхён, он грёбанный смерч, который снёс все его спокойные дни неделю назад: он просыпается и засыпает с мыслями об одном только лишь человеке, а сейчас чувствует себя чертовски усталым, а ещё — безмерным придурком, потому что знает, что это только начало.       — Не играй со мной, ладно?       — Я и не думал играть с тобой. Я просто позвал тебя прогуляться, Чонгук.       — А потом обнял и сжал пальцами задницу, — да, тряхануло. И что? — По-дружески, хён, верно? Ты со всеми друзьями так поступаешь?       Ким вздыхает, прикрывая глаза, а Чонгук смотрит на него абсолютно спокойно: так, будто в нём нет этой бури эмоций, которые раздирают на тысячи мелких осколков и режут.       — Не со всеми, — негромко, честно и глядя прямо в глаза. — Я слишком много позволил себе. Прости, больше не повторится.       И выходит с балкона, оставляя его в одиночестве с мыслями, что для него, человека достаточно взрослого, кажется, слишком много значил первый член в заднице.       Он сильнее этого мерзкого чувства, которое отвратительно скребёт изнутри, чёрт возьми.       ...Тэхён удивительный.       Во всём, если честно: то, как он говорит, то, как он держится — всё заставляет Чонгука чувствовать себя каким-то неуместным, неловким и глупым, а ещё он постоянно ловит себя на том, что откровенно залипает на этого хёна, потому что по-другому с ним невозможно. Тэхён такой потрясающий, знаете, когда рассказывает какую-то комфортную историю, сидя на чёрном диване из кожи в гостиной Юнги. Или когда смеётся от всей души, в голос, слегка запрокидывая светловолосую голову и бесконтрольно оттягивая ворот очередного кашемирового свитера пастельного оттенка. Или, например, когда широко улыбается, перекатывая своё хрипловато-низкое «Чонгук-а» из горла по нёбу, словно смакуя. А ещё — когда увлечённо рассказывает ему о том, как сильно любит скрипку, пусть и не умеет играть, а ещё — труды Юнга и живопись, чёрный чай с бергамотом, древесный тяжеловатый парфюм и, на самом-то деле, карамельный латте или вроде того, потому что он не по кофе, но это некрепко, не горько и вкусно, если добавить чуть больше молока. Тэхён удивителен во всём, что бы ни делал, будь то простое «Не хочешь прогуляться, Чонгук-а?» или «Что у тебя там за проблемы с докладом? Я могу постараться помочь тебе, если ты хочешь». И улыбается широко-широко, до болезненного солнечно, ровно так, что Чонгуку становится сложно дышать в своих дурацких толстовках каждый раз, когда хён больше его не касается. В такие моменты изнутри болезненно рвёт прямо тогда, когда Ким руку протягивает к его волосам, а потом поспешно одёргивает, словно боясь, чёрт, обжечься — и Чонгук слегка задыхается каждый грёбанный раз.       Он сам дал понять, что не хочет какой-либо тактильности. Тэхён обещал и своё слово держит, а мог бы Чонгука крепко в объятиях, прижимая к себе и носом зарываясь в черноту его жёстких волос. Возможно, Чонгук ночами реально мечтает о чём-то подобном уже целых два месяца, когда лежит в своей комнате, буравя потолок тяжёлым отчаянным взглядом.       Тэхён, который его обнимает.       Тэхён, который, тихо посмеиваясь, выдыхает в чужую макушку едва слышное: «Глупый ребёнок».       Тэхён, который целует его, и у него поцелуев вкус сладких, как у того же коктейля, который он пил в клубе два года назад.       Тэхён, который говорит ему: «Давай посмотрим фильм только вдвоём», а потом они трахаются нежно-размеренно, и непременно всегда переплетают свои пальцы в процессе, чтобы быть ещё ближе.       Тэхён. Умный Тэхён.       Чонгук. Глупый Чонгук.

Так безбожно влюблённый в Тэхёна глупый Чонгук.

      От него нельзя оторваться. С ним нельзя прекратить переписываться о всяком дерьме вроде учёбы, дальнейшей работы, общих знакомых — Чонгука в буквальном смысле мелко потряхивает просто от факта того, что теперь у него есть номер Тэхёна. Это как наваждение — уже просто крашем даже не пахнет, от этого хочется болезненно хныкать, Тэхёна необходимо касаться-касаться-касаться, но нельзя.       Однако же... tae: мне пиздец грустно, чонгук-а поговори со мной? :( jk: ? что случилось? tae: моя девушка уехала к своим друзьям, хотя сутки назад сказала мне, что плохо себя чувствует когда я хотел познакомить ее с вами jk: ты живешь с ней?       Этот разговор происходит в уже в начале ноября, когда воздух становится свежим, а всё вокруг постепенно теряет цвета яркой осени, уступая место пасмурной серости и лёгкому пару изо рта, когда губы размыкаются, чтобы вытолкнуть звук. Чонгук стоит на балконе и курит, вглядываясь в высотки домов, в темноте утопающих, с яркими прямоугольниками квартир, где каждый занят чем-либо. В его мыслях Тэхёна нет от слова совсем — ну, ладно, возможно, отчасти и есть, но не в том количестве, в каком он обычно у него в голове помещается. Типа, сегодня суббота, и ему за выходные нужно сделать гору домашки, и где-то между двумя рефератами съездить к родителям и повидать младшего брата.       А потом Тэхён пишет и мир становится ярким до рези в глазах, несмотря на то, что темно. tae: что? tae: нет tae: иначе бы я знал, что она меня обманула       Знаете, наверное, самое дерьмовое — это когда ты находишься в лютой френдзоне и вынужден помогать своему объекту влюблённости зализывать раны, чётко зная, что у него уже через пару минут всё будет в порядке: он снова помирится с ней, снова будет счастливым, снова будет любить её, даже, быть может, сильнее, чем прежде, ведь это нормально — ссориться, когда вы двое встречаетесь уже почти год. jk: почему ты написал именно мне? не хочешь встретиться и поговорить об этом? ебаный твой (МНОЙ) рот, как же ты меня заебал, уже сил никаких не осталось почему ты думаешь, что она тебя обманула, хен? возможно, у кого-то из ее друзей что-то случилось tae: она скрыла от меня сториз в инстаграме tae: но не подруга подруги ее подруги jk: блять хахахахахаххахахаха jk: сука хахахахахахахахха jk: извините меня, холмс, но я ору в голосину tae: пошел ты, мелкий, вот, что       Чонгук правда смеётся: он буквально слышит эти возмущённые тэхёновы интонации, когда тот пучит губы и ещё может толкнуть в бок на эмоциях, звуча, как недовольная белка-летяга — и от этого действительно ощущает себя счастливым сейчас. В том смысле, что он чертовски замёрз, но он всё равно стоит, курит дрожащими пальцами, и не может оторваться от сообщений, которые сам и собой печатаются. jk: а куда мне сходить? tae: на хуй и в пизду х( jk: ну, хен, и туда, и туда — это уже по твоей части tae: тогда просто на хуй jk: я на абы какой не пойду tae: а на какой пойдешь? jk: на хорошо знакомый, проверенный и всякое такое — без б но у меня сейчас из проверенных только твой в наличии а у тебя там, вроде как, драма       Он идиот?       Он идиот. tae: нахуй драмы tae: и джихе тоже туда же tae: не хочешь встретиться?       Чонгук не должен встречаться с Тэхёном этим прохладным вечером ноября: у него два реферата на выходные, и между ними поездка к родителям и младшему брату. Он не ребёнок, в конце-то концов, ему давно не семнадцать — он не допустит ошибок, а Тэхён со своей барышней пусть сам разбирается, чай, не маленький.       ...— Чонгук-а, можно я тебя обниму? Мне очень надо, окей? Ты не будешь против такого? Ну, просто обняться.       Ровно час спустя произносит Тэхён, и вид у него реально паршивый: не то, что расстроенный, скорее — разочарованный, с осадком в груди. У Чонгука, к слову, из такого уже океан скопился в груди, размером с грёбанный Тихий, когда он стоит смотрит на этого хёна, который даже сейчас, даже вот так, в морозе ночи, выглядит чертовски уютно-комфортным, и Чонгук хочет любить его до безумия, безо всяких там девушек и прочего.       — Обнимай.       Вокруг, в парке под фонарём, нет никого. Лишь тишина, резкие выдохи прямо на ухо. Интимности — ноль, но она ощущается, пока что незримая, Чонгуку сердце из груди вырывает, когда он просто вдыхает ставший таким родным парфюм, а потом прикрывает глаза. Если не видеть, то всё по-другому. Если не думать, то можно представить, что они с Тэхёном сейчас обнимаются... из-за причин. Из-за миллиарда причин, где главная — они любят друг друга, совершенно так, как Чон того хотел бы, и между ними двумя нет ни преград, ни недомолвок.       — Я хочу сказать тебе кое-что, — хрипло роняет Тэхён прямо на ухо. — Возможно, это будет выглядеть глупо, но я всё же скажу. Можно?       — Конечно.       — Я не могу перестать думать о той нашей ночи. С тех пор, как я вспомнил её, она не выходит из моей головы. Возможно, в этом всё дело, тебе так не кажется?       И у Чонгука океан разрывается. Плещется так, будто сейчас наружу вырвется миллионом гроз, ливней, бурь.       — Думаю, Джихе хочет расстаться, потому что я отдалился, — Тэхён вздыхает и смотрит исподлобья и как-то до безумия жалостливо. — Ну, знаешь, так сильно, что приблизиться к ней уже не смогу. Чонгук-а, прости меня, если я причинял тебе боль. Я не хотел бы. Давай мы... попробуем? Заново.       — Ты в отношениях, — бесцветно Чон произносит, а в голове — признание Юнги. Они сидели тогда дома у хёна вдвоём, и тот вывел его на диалог, который, наверное, никогда не забудется, ведь именно тогда, месяц назад, Чонгук признаётся себе и кому-то впервые. И это выглядит просто: действительно просто, потому что:       — Хён, у меня по нему в груди тянет ужасно, а ещё я постоянно скучаю. Это и есть любовь, да? Если да, то я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Юнги обнял тогда. Нетактильный, ершистый Юнги его обнял, а потом улыбнулся, чтобы сказать:       — Я могу дать тебе козырь.       — Какой?       — У него по тебе тоже тянет ужасно, ты веришь? Просто Тэхён очень глупый и в себе не уверен, несмотря на браваду.       — ...возможно, я лжец, — и Ким здесь и сейчас улыбается как-то потерянно. — Я хочу сказать, что, возможно, она меня уже бросила.       — Что?       — Она позвонила и сказала мне, что наши отношения изжили себя. Знаешь, почему я написал тебе? И, ну, решил предложить нам с тобой встретиться, пусть и боялся, что ты не согласишься?       — И почему же?       — Потому что... — и Тэхён отводит глаза, губу закусив. — Потому что она сказала мне «Ты влюбился в другого, я вижу, и это нормально». Я расстался с ней без истерик, никогда бы не смог даже подумать, ты знаешь. Потому что она чертовски права. Я влюбился в другого. Возможно, в того, кого повстречал два года назад и, тупанув, забыл взять даже какао айди.       Чонгуку снова семнадцать в эту секунду. И он снова — глупый ребёнок, который не знает, куда себя деть под взглядом большого кота, которым он его пожирает.       — И теперь... ты хочешь предложить мне что? Встречаться? — шёпотом.       И Тэхён ему широко улыбается сразу после того, как неожиданно оставляет целомудренный поцелуй на суховатых горячих губах — здесь нет языка, нет страсти, нет похоти, просто какая-то нежность, от которой пополам разрывает.       Широко улыбается, чтоб прошептать:       — Нет, глупый ребёнок. Я хочу пригласить тебя на выставку Ван Гога ещё раз. Так, как мне изначально хотелось.