Националь

глубже сна этот день без дна длится дольше чем мы хотели лги, мой ангел о, лги я за не лишай меня права не знать кто ты на самом деле (Н. Дубовицкий)

***

Пролог

      Набрав номер, он почти сразу услышал в трубке знакомый голос. — Алло. — Алло. — Да. — Кать. — Да. — Привет, ты меня не забыла ещё? — А-а-а… — девушка осеклась и задумалась. — Забыла. — А-ха-ха… Забыла. — Да, мы с тобой виделись не так давно, там, в центре, — напомнил он, чтобы прервать повисшую неловкую паузу. — В центре? — Да, ха-ха!       В ответ раздался звонкий девичий смех. — Совсем не помнишь? — Совсем, ха-ха. — Ну-ну… — лёгкий вздох разочарования вырвался из груди, когда он убедился, что должного впечатления не произвёл. — У меня просто такой ещё… я тут разговариваю по телефону, по другому. — Разговаривай, разговаривай. Может встретимся ещё? — А где мы выделись? — Недалеко тут. В «Национале». — Ага-а-а! Ха-ха-ха! Боже мой! Слушай, я тебя просто никогда по телефону не слышала. — Да, да. — Вообще не ожидала тебя услышать. Честное слово. — Не сомневаюсь. — Боже мой! Слушай, я очень, очень с удовольствием, но я сегодня никак не могу. — Да я не про сегодня. — А когда? Завтра? — В субботу, например. — Давай. — Давай. Ну давай около четырёх, я тебе потом позвоню, скажу поточнее, — голос его был мягок, но и тверд, как у проповедника, убежденного в истине. — Хорошо, ладно. — Ладно? — Ладно. — Ну давай, не скучай. Пока. — Хорошо.        Ему казалось, что заря становится светлее, желтее, приобретает свинцовый металлический свет, и этот свет, словно ядовитый лимонад, заливает все небо. Среди химического, едкого свечения фонарей стала подниматься клубящаяся пепельная туча, выбрасывая рыхлые, курчавые ворохи, будто на западе разгорался гигантский пожар, и жирный дым выталкивался из незримого очага. Туча покрывала все небо, летела к Москве, и в ней что-то мерцало, возникали неясные формы. Господину N чудились обломки пиратского корабля, остов Вестминстерского аббатства, выломанный фрагмент Колизея. В пепельных кружевах перевертывались отломанные вершины небоскребов, океанские ледники, обрывки нефтепроводов и множество летучих частичек, которые, если к ним приглядеться, оказывались вертящимися в воздухе людьми. Что-то ужасное, безобразное надвигалось на Москву.

***

— Алло! — Алло. — Ирин, слышишь, да? — зазвучал из динамиков бойкий женский альт. — А кто это? — спросила Ирина, так и оставаясь лежать поверх спящего клиента, сама не совсем проснувшись. — Ирин, это Галина беспокоит тебя. Возможно ты меня не знаешь, телефон дала Марина мне твой, на 109-95-52. — Да. — Слушай, сегодня кастинг у нас есть для советника Путина. Для одного, молодого, интересного парня. Закрытого человека для всех… А вот ты бы не могла в «Националь» в четыре часа подъехать? Мне просто Маринка сказала, что ты по типажу возможно очень подойдёшь ему. Влюбился второй раз в девочку, а она стала жить с человеком, и он говорит: «Боже мой, ну найдите мне уже барышню, в которую я смогу снова влюбиться!» — А что там по деньгам? — Там тысяча, минус триста. — Не, за такие деньги я не езжу. — Не ездишь? — Нет. — А сколько ты хочешь? — Две. — Хорошо, давай для тебя сделаем двушку. Это ты, послушай Ирен, это ты подружка этой «Мисс Очарование»? Ира она или Оля? Как её, Оля, по-моему. — Ну мы раньше с ней общались. — А, а сейчас вы не общаетесь уже, да? — Давно уже не общаемся, уже несколько лет. — А, а ну все тогда, по-моему, я тебя видела. Ты не помнишь меня? Галина меня зовут, Галина Михайловна меня ещё называют. — Помню. — А? — Помню. — Помнишь? А где мы виделись с тобой? Напомни мне, на две минуточки, не могу тебя вспомнить. — Мы обсуждали твоего мужа или любовника, я не знаю кем он тебе приходился. — А, Баренова? — Да. — Подожди, Ира, так у тебя другой номер телефона был. — Изменился значит. — Подожди, так ты уже была в «Национале», я тебя к ним отправляла.       Сутенерша уже много лет проводила интимные встречи поочередно с двумя сотрудниками центрального аппарата ФСБ и регулярно поставляла девочек высокопоставленным чиновникам, олигархам и депутатам Госдумы. — Да. — Помнишь, Вася, Вася, был такой парень, когда я отправляла тебя в «Националь» так, невзначай… Но ты непосредственно не с этим человеком была, а с другим. В тот момент ещё там человеку понадобилась девушка, и они взяли тебя. Но ты была не с тем человеком, которому ты предназначалась. — А, угу. — Иркин, ну, если чего, подъедь ты. А ты не изменилась сейчас за год? Какая ты? — Нет, не изменилась. — А, подожди, мы же с тобой в солярии виделись. — Да. — Иркин, все, блин! А че ж мне преподнесли тебя, как Ирэн, потом номер телефона другой. — Ну потому, что у меня изменился номер телефона, теперь я Ирэн, и что дальше? — Ирка, смотри, короче, что мне нужно. Сделаем для тебя двушку, если он тебя выберет. Подъедешь в четыре. Потому что я помню тебя, когда ты вышла из солярия, ты умопомрачительно выглядела, тогда в Смоленском пассаже. Короче, едь к четырём в «Националь». На первом этаже кафешка, мы там собираемся.       Воцарилось продолжительное гнетущее молчание.       Если бы московская сутенерша Галина И. по прозвищу Галя с Могилева знала о том, что их разговор записывается, то не была бы столь настойчива. Сутенершу подозревали в соучастии, в убийстве молодой проститутки, и столичные оперативники прослушивали ее телефон. — Я не смогу подъехать, Галь. — Так долго думала и решила лучше спать лечь. — Ха-ха… — Почему ты не хочешь? — Потому, что я устала, я вообще никакая. — Так, все понятно. Ясно, Иркин, тогда, ну короче, ну смотри, смогла бы до трех ещё поспать два часа, а в четыре… ну, в прицепе… — Ну ты же знаешь, я не работаю и на кастинги я не езжу, поэтому, — соврала Ирина. — Блядь, Ирка! Я бы тебя посадила отдельно, чисто он пришёл, посмотрел бы на тебя, и ты убежала бы. Я сама не езжу на них. Просто я с этим человеком уже, блядь, шесть лет! Я сама живу с мужчиной, мне щас не до этой херни всей. Ну вот, нужна ему такая индивидуальная супер-пупер девушка. Я б на твоём месте приехала бы, Ир. Это все Ольга организует, вот что на BMW, так вот она мне соберёт девчонок. А давай тебя отдельно посадим, ты где-то там походишь, «Националь» ведь большое заведение. Спустишься к четырём-четырём пятнадцати, когда он подойдёт, и все. А там же, в «Национале», там же все закамуфлировано. Тебя заведут в номер, никто ничего не увидит, не услышит. — Да вы все так говорите, что они ищут девочек, а на самом деле приезжаешь, и никого они не ищут. — Да ну, ты чего, Ирка?! В смысле никого не ищут? А для чего я это все делаю? — Я так поняла, для этих самых… серьёзных отношений он хочет познакомиться? — Да нет, каких отношений! Было… получились так, что он влюбился в девочку одну… Интересно, у тебя своя грудь, Ирка? — Да. — Точно? — Точно, а что? — Не, потому что я вот боюсь, мне подослали девочек, но одна-две у них сделанная грудь. А вот он западал на девушку, я вот знаю типаж его, у которой своя грудь. Которая вот такая немножко с характером, которая вот такая одета, не глупышка, не дуреха сама по себе. — А её не Ира зовут? — Нет, Катя. На которую он запал? Катя, Катя, и она, я сейчас её познакомила ещё с одним человеком, и она уже говорит «Все, Галь, блядь, не могу!» Я уже купила ей отдельный телефон, и все равно говорит. А я сохранила отношения с Василием, мне почему-то не хочется их терять.       На самом деле Василий оказался просто незаменимой вещью. Иногда Вася помогал разруливать сложные ситуации, когда проститутки начинали выходить на босса напрямую, вызывая недовольство сутенерши. — Угу. — Ну, что, ты подумаешь или как? — Ну, я посплю, если буду себя хорошо чувствовать, я приеду. — Хорошо, Ирка, тогда телефон высветился, набери мне, пожалуйста, хорошо? — Да, хорошо. — Давай. — Пока. — Ага, все.

***

      Не успел господин N покинуть Кремль с его коридорами, расписными чертогами, угрюмыми катакомбами, алтарями и пыточными камерами, как издалека запела сирена, заметались фиолетовые зарницы. Примчался шелестящий кортеж. Несколько джипов охраны, аурус, * черный и лакированный, будто жук-плавунец.       Немного покружив по Москве, кортеж остановился около гостиницы «Националь». Охрана высыпала, обернулась свирепо во все стороны. Темное стекло ауруса опустилось. Швейцар от порога успел заметить смуглое, точёное лицо — густые чёрные волосы, тонкий чувственный нос, сжатые трубочкой губы.       Как следовало из телефонных бесед, за каждую встречу в отеле «Националь», где имелся забронированный на год вперед полулюкс, господин N платил путанам по четыре тысячи долларов. А особо приглянувшейся ему Екатерине Герасимовой, по прозвищу «Му-Му» — десять «штук» баксов.       Согласно декларации, господин N зарабатывал примерно десять тысяч долларов в месяц, и если бы он отдавал такую сумму за раз проститутке, то ему просто не на что было есть. А в то, что у господина N могли быть какие-то нетрудовые доходы в виде взяток и откатов, оперативники просто отказывались верить.

***

      Гостиница «Националь» — с момента своего основания стала излюбленным местом пребывания самой взыскательной публики: политиков, театральных знаменитостей и даже членов императорской семьи. За свою долгую историю бессчетное количество раз меняла владельцев, перестраивалась, лишалась хозяйственных служб, дважды горела, пока, наконец, архитектурный гений позднейших времен не превратил ветхое, с облезшей штукатуркой здание в изящное, ультрасовременное сооружение. Фронтон с лепным фризом, ионические капители, полукруглые окна — вот и все, что напоминало о старине. Их дополнили стеклянный купол над внутренним двориком, сталь и бетон конструкций, подземная автостоянка и конференц-зал, ресторан и все виды связи, зимний сад и роскошные номера.       Господин N ждал встречи в ресторане при гостинице, в чудесном зале, где благоухали душистые цветы, из которых искусный флорист создал фантастические узоры. Тут же плескался и журчал небольшой подсвеченный фонтан, выложенный речным жемчугом, полудрагоценными камнями, черным и белым мрамором. В центре фонтана высилась женская скульптура, окруженная водяными спектрами и играющими брызгами.

***

      Вскоре в зале появилась молодая женщина и села у барной стойки, положив ногу на ногу, пленяя перламутровыми костяшками колен. Господин N отметил ее красивое, чем-то опечаленное, или даже огорченное лицо ангела, грезящего падением. Под свело-карими глазами лежали смутные тени. Шелковое платье было темно-зеленое, с малахитовыми переливами, и этот глубокий зеленый тон, смешанная волна серебра и мяты, волновали господина N. Она провела рукой по волосам, он отметил ее тонкие пальцы и хрупкое запястье. Когда она шла к бару, он залюбовался ее длинными ногами и узкими щиколотками, которые упруго напрягались, словно она чувствовала себя неустойчивой на высоких каблуках.       Для удобства высокопоставленных клиентов кастинги проституток проводились недалеко от Кремля — прямо в ГУМе, «Атриуме» на Курской или в «Национале». А для «путинского советника» девочек непосредственно подбирал Василий из прокремлевского движения «Наши». Причем в его обойме имелась несовершеннолетняя девушка и сутенерши обсуждали возможность подложить ее под «Господина N».

***

      Прелестная официантка ставила перед ним рыбные и мясные закуски, изящные вазочки с черной и красной икрой, наливала в хрустальную рюмку золотой французский коньяк. — Мне пепельницу! — строго приказал он, недовольно осматривая сервированный стол, на котором было все, кроме пепельницы. Неуловимым движением извлек из кармана серебряный портсигар с рельефом змеи, у которой в голове мерцали два крохотных рубина. Достал длинную сигару, древесно-коричневую, с изящным золотым ободком. Официантка тут же протянула огненный язычок зажигалки. Он прикурил, отчего на конце сигареты зажегся таинственный, как в голове у змеи, рубин. Глядя на прекрасную незнакомку господин N улыбнулся, выпустив в нее клубящуюся, полную копоти и синильных ядов струю, в которой смешался дым сигары и его собственное, отравленное дыхание. Он был носителем неземной сатанинской силы, прекрасным и обольстительным, как бес, безжалостным и всесильным, как смерть.       Господин N привычно щёлкнул пальцами, любезный сомелье подошёл к столу. — Налей ей там что… Что она там пьёт, за мой счёт.       Он понимал, что видения такого рода неуловимы: моргнёшь, отвернёшься на миг — и вот уже чаровница исчезла. Вышло сложнее. Гордо держа голову над невероятным бюстом, перед могущественным кремлевским чиновником возникло дородное тело, подобно грозовой туче, заслонило изумрудную луну, и ему стало совершенно темно. В гигантской утробе вспыхивали молнии и доносилось громовое ворчание: — Что, мужчина, скучаем?       «Это что ещё за клуша?» — сердито подумал он, с презрением оглядывая мешковатую фигуру женщины: немолодая, с плотным крупом и тяжкой поступью дама, облаченная в бесформенное леопардовое платье, во весь свой гвардейский рост, плечами закрывала обзор. В руках она держала сумку, из которой торчали наружу два хвоста колбасы. — Извините, я не подаю, — сильным красивым жестом он стряхнул сигару в пепельницу, посыпая горячим пеплом стеклянную радугу. — А мне совсем не этого надо, — жеманно улыбнувшись, ответила женщина, переступив тяжелыми, одутловатыми ногами. — Послушайте, девушка, женщина, бабушка, а что вам от меня надо? — Сам-то как думаешь? — она отодвинула стул и без приглашения уселась напротив. — Ты красавчик, состоятельный мужчина. Я — модель. — Какая вы модель? — господину N стало худо. Он вдруг остро ощутил неминуемый крах, близкое разоблачение и холодные цепи. — «Мисс Ялта-1984».       Он нахмурил лоб, словно решал какую-то неразрешимую мучительную задачу, над которой бился всю жизнь. Одну из тех, что, подобно теореме Ферма, остаётся неразгаданной. — Послушайте, женщина, я даже год рождения такой не рассматриваю, вы мне в жены годитесь. — Тихо-тихо, что мы разволновались-то так? Щас давленьице подскочит. — Да уже подскочило, — он замолчал, ожидая, когда погаснут ненужные эмоции и его умная осторожная воля опять обретет способность воздействовать на окружающий хаос. — Подскочило, да? А щас, мизинчик дай сюда, — она вдруг порывисто привстала и неожиданно схватила его за руку. — Щас легче станет, помассируем вот так, немножко больно, да? Такой длинный мизинец показывает, что вы очень трудно выстраиваете отношения с людьми, всегда стараетесь быть или «над», или в худшем случае «под». Или хозяин, или раб. А теперь кулачок, вот здесь точечка, вот здесь, это сам не сделаешь никогда, и против часовой, сбрось ручку, сбрось, а? Ну как, полегчало-то?       Господин N разжал кулак и резко опустил руки. — Ну полегчало, — он удивленно взглянул на женщину. — А?! — Ну. — Разве могут такое руки, которые никогда не держали комсомольское знамя?! — она развернулась всем корпусом и повысила голос так, чтобы её услышала сидевшая у бара девушка. — Могут? — Не могут, — согласился господин N. — Не могут. Эти-то здесь круглые сутки, а я так, на пол часика от своего сериала заскочила. Посидим, пообщаемся. Общие темы-то у нас есть, есть, суставчики ноют? — Да, — он был обречен, мучился, одолеваемый догадками: кто из его коллег мог вытворить с ним такую пакость. — Ноют, да? — Суставчики ноют. — Работаем, работаем, тихо-тихо, — не терпящим возражений тоном повелела женщина и, неожиданно грациозно поднявшись, расположилась за спиной господина N.       Одной рукой скользнув по затвердевшему подбородку, гладя ладошкой напрягшуюся шею, она зарылась пальцами в жестковатые волосы на затылке, а второй медленно провела вдоль позвоночника — от белоснежного воротничка рубашки до талии и ниже… ещё ниже… пока властно не опустилась до ягодиц. — А, ой! — Как на работе дела? — Да пашешь, пашешь, ни секунды покоя, — слегка расслабившись, признался господин N. — Отдыхать надо. Я вот как на пенсию вышла, прям расслабилась, пять лет как в раю, как в раю. Вязание, рассада, то-сё… Только одиноко мне, — проговорилась женщина, а затем в приливе чувств нежно притянула его голову к высокой груди. — Ботиночки-то снял, — она с трудом присела на корточки и начала развязывать шнурки на умопомрачительно дорогих туфлях из кожи тихоокеанской акулы. — Давай правую, вот так помассируем, мы ходили, мы ходили…       Господин N лениво вытянул великолепные ноги, и вдруг секундная сладостная боль внизу живота жидким огнём разлилась по телу, пульсируя в крови, пронзая вожделением обнажившиеся нервы. — Ох, слушай, заказывай что хочешь. — Рома, тарелку пустую и глубокую дай! — попросила женщина официанта. — Я имел ввиду выпить. — Какой выпить, с моими-то сосудами?! — возмутилась она, засунула ему за воротник салфетку, вставила в пальцы сосуд с нарзаном. — Да и ты давай завязывай, а то вон, мешочки-то вон, мешочки под глазами. А это явно почки. Ой, Господи боже мой! — Почки? — господин N заволновался. — Щас, почки, почки в нашем борщечке, — за стоическое терпение, он был вознаграждён горячим наваристым борщом, налитым в фарфоровую тарелку из небольшого термоса. — Борща вон поешь, давай, не замызгайся только, смотри аккуратно. — Борщ?! — Борщ, борщ, борщ ешь, давай. — Домашний? — Ну, а какой, Господ-и-и. — У-у-у, домашний! Что ты со мной делаешь?! — Это ещё цветочки. Поехали? — Куда, в гостиницу? — уточнил он, с аппетитом уплетая малоросскую еду. — Зачем ехать, у меня тут забронирован номер. — Щас! В гостиницу, деньги тратить. Ко мне. Давай, давай досербывай там и собирайся. — А что мы будем делать? — мгновенно насторожился господин N, рассматривая воинственные разводы на ее платье. — Семнадцатый троллейбус раз в час ходит, надо успеть. — Что делать-то будем там? — А что мужчина с женщиной могут делать? В нашем возрасте, пельменей домашних тебе наварю! — Пельменей? — А хочешь, мы их сначала налепим? Тесто разомнешь, фарш будешь крутить, крутить, — женщина непроизвольно облизнула губы и увидела, как его зрачки дернулись в вертикаль. — А давай один без фарша сделаем? Кому попадётся — тот счастливый! — собственный голос отказывался ему подчиняться и звучал немного хрипло. — Ты шалун! — Что ты со мной делаешь?! — Ладно, разрешаю тебе. А хочешь потом, починить стиральную машинку? Мужиком себя настоящим почувствуешь наконец! — А поехали! Двери скрепят? — Скрепят. — Ножи тупые? — Ой, тупее некуда. — А что так, все за деньги, да? — он весело кивнул, ощущая происходящее как игру, в глазах забегали чертики. — Че, ты вообще охамел?! — излишне театрально выкрикнула она и вскочила из-за стола. — За кого ты меня принимаешь?! На диване небось ночевать планируешь, да?! — Как хорошо! Слушай, со мной так двадцать лет никто не разговаривал! — Давай, все, дома поговорим! — «Дома поговорим!». Хорошо-то как, — он откинул голову и весело расхохотался. — Аслан, ну правда, ну вставай, ну быстрее, ну троллейбус, ну! — Секундочку, — войдя в предлагаемую роль, он не раз становится жертвой обмана, измен и предательств, в том числе и любимой женщины. — Меня так со школы никто не называл… Наташка, ты?! Наташка Еганова!       Он поднял красивое лицо и смотрел, не мигая, круглыми пристальными глазами, в которых не было иронии. — Ты училась на класс младше, играла на расстроенном пианино и пела «Есть в графском парке черный пруд, там лилии цветут», а я подпевал, писал тебе стихи и красивые письма. — Я тебя как увидела, я сразу вспомнила все, все, — с придыханием произнесла она, по-девичьи зардевшись. — Какой ты был хороший парень. Но тебе ж одного только тогда надо было! — Наташа, не надо! Уже не надо, клянусь, не надо! — Вот теперь, Аслан, у нас с тобой все и получится.       Ее немолодое лицо было прекрасно, с тонким носом и бледными синими глазами, в которых было столько доброты, просветленной веры, преодоленных испытаний и мук, что у него возник благодарный отклик, ощущение, что она возникла неслучайно, послана, чтобы спасти от неминуемой гибели. — Борщ ещё там есть? — Да все есть, пельменей сделаем. Давай, почапали, давай, давай, а то троллейбус уйдёт.