Запретный

— К-какаши-сан… — Итачи захлебнулся вздохом, откидывая голову назад, обнажая свою белую нежную шею. Какаши вымученно хмурился; волны желания штормили его падкое на грехи тело, и он не мог остановиться. Уже нет. Голодно прижимался носом к тёплой коже Итачи: по сонной артерии плавно ходила кровь, и Какаши чувствовал пульсацию губами, касался, целовал. Вкусный… Чёрт, какой же он был вкусный, и запретный, и чуткий. Итачи… Какаши крепче вжал бедро в его дрожащую навстречу промежность и лизнул языком горячую дорожку вплоть до мочки уха. Итачи сладко задыхался в душный воздух между ними, обнимая его за лопатки. — Мх, нам нельзя быть так близко, Итачи… Ты понимаешь? — Да, — он кивнул почти трезво, но пальцы вцепились крепче в ткань водолазки Какаши, царапая сквозь. — И ещё я понимаю, что вы хотите меня… Так же сильно, как я хочу вас, Какаши-сан. Какаши зажмурился. Это было невозможно терпеть. Пытка. Пытка — не иначе. — Итачи. — Да?.. — Итачи… — как в забытьи, Какаши просто шептал его имя, утопая в слабом свежем аромате яблок с его длинных волос. С его мягких чёрных волос… Какаши поднял руку и не глядя нащупал резинку, слабо стянувшую шелковистые пряди Итачи в хвост. Медленно, чтобы не сделать больно, Какаши снял её, бросил рядом на парту и тут же запустил пальцы в освобождённые волосы, поглаживая их, массируя у корней, заставляя Итачи тихо млеть. — Я не хочу… — простонав, начал он осторожно, — не хочу, чтобы у вас были проблемы, но… Вы нравитесь мне, Какаши-сан. Я устал это прятать. Устал делать вид, что ничего не происходит, когда у вас даже на лекциях такой взгляд, будто вы меня вот-вот съедите… Мне надоело представлять. Я хочу по-настоящему. Как сейчас. Прошу, не останавливайтесь… Итачи тяжело сглотнул, закатив глаза, а Какаши показалось, что у него сейчас взорвётся ширинка. Это было самое эротичное зрелище, которое он когда-либо видел. Искусанные, мокрые губы Итачи; его трепещущие ресницы, вздёрнутые восторженно брови… Его сброшенные к левому плечу волосы, белая рубашка с двумя расстёгнутыми наверху пуговицами. И боже — эти смятые, вздыбленные в районе паха брюки: Какаши было больно даже смотреть на них. Такие тугие. Как весь Итачи: натянутый от возбуждения, мягко дрожащий, жаждущий. Он стоял у края передней парты в кабинете с приглушённым светом, и Какаши хотелось прямо сейчас бросить его на свой прочный преподавательский стол, раздеть догола и сделать тонну неприличных вещей. Таких вещей, которые учитель никогда не должен делать со своими студентами. Но Итачи напрашивался. Всем своим видом кричал «возьми, возьми, возьми». И Какаши сдавался. Вот уже почти. Почти, но не совсем. — Ты сводишь меня с ума… Я не смогу остановиться, если начну. Это плохо. Для нас обоих. В ответ ему раздался лишь тихий, чувственный стон. — Нет. Пожалуйста, Какаши-сан… Какаши уже был в проигрыше. Рыкнув от негодования, он схватил Итачи за бёдра и, легко оторвав от пола, с грохотом посадил сверху на парту. Раздвинул ему ноги. Встал между и настойчиво повёл руками вверх от ремня его брюк, собирая складки рубашки, задирая их наверх, добираясь до голой бархатной кожи. Итачи был горячим, разожжённым. Он сразу покрылся мурашками от прикосновений Какаши, и Какаши почувствовал эти мурашки кончиками пальцев. — Я испорчу тебя, — наконец признался он, уткнувшись носом в открытую воротником ключицу. Какаши чувствовал, как высоко и неровно вздымается грудная клетка Итачи. Возбуждение достигло потолка, но ему так нравилась одна лишь эта близость между ними, это тепло, этот жар… Он не хотел продолжать и заканчивать. Он хотел остаться здесь с Итачи вот так навсегда. — Я уже испортился. Когда начал представлять вас в своей постели, — прошептал Итачи и запустил теперь уже свои пальцы в волосы Какаши, поглаживая обесцвеченные пряди у корней. Какаши на миг показалось, что внутри его тела растворились все кости. В касаниях Итачи было слишком много нежности, а в словах — слишком много обещаний. Он вытаскивал наружу самые тёмные фантазии Какаши, но, видимо, за грязные игры совесть его не грызла. Он только усугублял положение. Он хотел, чтобы их прелюдия, их затянувшаяся в кабинете университета вечером игра привела к непоправимым последствиям. — Боже, я слишком много хочу с тобой сделать, — Какаши помотал головой, аккуратно целуя Итачи в основание шеи. Пальцы из-под низа добрались до сосков, играючи погладили их, перекатывая вдоль фаланг. Итачи крупно вздрогнул и подкатился ближе по скользкому столу, давая понять, что не хочет тормозить. Только полный вперёд. Только «ещё». Только «больше». — И что же это, Какаши-сан? Что вы со мной сделаете? «Сделаете». Он говорил так, будто Какаши уже дал ему обещание, будто путь назад закрылся. Издевательство. Итачи превращал сопротивление в столь трудный и мучительный бой, что Какаши переставал понимать, для чего вообще борется. Чтобы сохранить святость? Нет, такого Итачи из головы уже не вытравить. Тогда… чтобы не переступить грань? Тоже нет. Они переступили её в момент, когда Какаши подошёл слишком близко, а Итачи обнял его и прошептал на ухо чувственное «Какаши-сан…». С той секунды Какаши будто потерял половину мозга, а потому сейчас, пытаясь найти причины для сопротивления, феерично терпел крах. — Я хочу, — чуть запыхавшись, нашёл силы подчеркнуть Какаши, — забрать тебя домой и раздеть в своей кровати. Полностью. Хочу смотреть, как ты дрожишь подо мной, как цепляешься за простыни, пока я тебя… — Какаши-сан… — чёрные глаза Итачи открылись и застекленели от желания, и Какаши опять проклял себя за то, что решился посмотреть. — Мх, чёрт, я не… О чём ты сейчас подумал? Итачи зачарованно хлопнул ресницами. — О вас… Сверху. Как вы двигаетесь во мне, насколько это лучше, чем мои пальцы и как я хо… Какаши торопливо заткнул его, вынув руку из-под застёгнутой рубашки и накрыв ей шевелящиеся губы. Прикрыл глаза и судорожно выдохнул, переживая очередной кризис. — Нет-нет, Итачи, я имел в виду… поцелуи. Только поцелуи. Итачи вновь мягко отнял его ладонь ото рта. — Поцелуи?.. Тогда разве это «многое»? — он спросил, но затем, будто не осознавая своей же ошибки, поцеловал ладонь Какаши так тягуче, и влажно, и интимно, что волосы на затылке встали дыбом. — Да, — словно под гипнозом, ответил он, и во рту разом пересохло. — Это очень многое. Это больше, чем секс. Для меня. — Вот как… Вы очень старомодны, Какаши-сан, — Итачи вскинул на него свой хитрый взгляд, и Какаши легко понял, что это был вовсе не упрёк, а игривый флирт. Флирт и опасное обещание под его вуалью. Потому что в следующую секунду Итачи прикрыл глаза, взял ладонь Какаши в обе руки и принялся покрывать кожу медленными, сладкими чмоками. От запястья, вдоль узора из линий и вверх до самых кончиков. У Какаши внутри всё замерло. Взгляд мгновенно прикипел к плавному движению губ Итачи, и отвлечься от них было уже не просто трудно — невозможно. — Мне нравятся поцелуи, — тихо признался Учиха. — И если это всё, чего вы со мной хотите, я ни за что не откажусь, но… Когда Итачи во второй раз достиг верхних фаланг, он уже не дразнил — он нападал. Согнув все пальцы Какаши, кроме среднего и указательного, Итачи мягко обернул вокруг них губы и потянул вглубь своего шёлкового рта. По пути — влажно разделил их острым концом языка. Снова сжал вместе щеками. У Какаши потемнело в глазах и с новой силой запульсировало в паху от ощущений. Итачи… Он был его запретной мечтой, с тех пор как впервые остался в кабинете после пар и спросил, нельзя ли обсудить подробнее тему прочитанной лекции. Какаши всегда поощрял любопытных студентов, всегда охотно отвечал на их вопросы. Но откуда он мог знать, что его собственная учебная политика приведёт к полной деформации мозгов? — Итачи… — почти беззвучно выдохнул он, пытаясь предупредить, остановить. Но Итачи потянулся лицом вперёд, взял глубже, и Какаши сдался — напряг пальцы, осторожно щупая ими корень чужого языка. Чуть шершавый, и скользкий, и тёплый… Боже. Всё тело отозвалось дрожью на мысль об этом нежном месте вдоль головки члена, прямо под уздечкой. Какаши представил, как она трётся. Как ныряет внутрь расслабленной глотки… Освободив вторую руку из-под рубашки Итачи, Какаши обхватил его лицо и, подрагивая, погладил впалую от стараний щёку. Собственные пальцы стали твёрже от напряжения, противились хватке Итачи, хозяйничали у него во рту сами, толкаясь, исследуя, скользя внутрь и наружу. — Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы твой рот сейчас был занят другим, — Какаши шепнул, следя за тем, как восхитительно Итачи принимает всю длину. Как он смотрит, по-прежнему обещая. И как закрывает глаза опять, хмурясь от удовольствия. Ему действительно нравилось. Нравилось так бесстыже ласкать пальцы Какаши. — Позвольте мне, Какаши-сан, — опять придержав его руку, Итачи оторвался и выпалил, чуть задыхаясь. — Я хочу этого. Пожалуйста. Он поцеловал мокрые подушечки, и у Какаши совсем не осталось сил. Как низко он пал. Отстранив свою влажную руку, он обнял Итачи за бёдра, лежащие на парте. А потом, ничего не спрашивая, голодно вжался в его непристойный рот своим, сминая жёстко, страстно. Боже, как он хотел. Как долго, как невыносимо он хотел сделать это. И Итачи поддался. Его губы оказались даже приятнее, даже слаще на вкус, чем Какаши воображал себе каждый раз, когда он задумчиво покусывал колпачок ручки во время лекций. Было это специально или ненамеренно, Какаши никогда не знал. Но его постоянно сводило это с ума. И вот сейчас. Сейчас. Чёрт, он просто старый чокнутый извращенец. Хотеть так сильно своего студента! Ехать крышей от глубокого, мокрого, жадного поцелуя с ним! Когда Итачи застонал ему в губы, Какаши нетерпеливо снял его обратно на пол и обнял за пояс. Он был чуть ниже и меньше. Пришлось наклонить голову, чтобы целовать дальше, но Какаши всё равно не хотел, не хотел отрываться. Пальцы вновь запутались в мягких волосах Итачи, губы распухли от его рвения, от сладких маленьких укусов и давления ловкого языка. — Итачи… — Какаши… — пьяные глаза посмотрели одновременно и прямо, и сквозь, и он назвал его по имени. Просто по имени. Какаши понимал, что долго так не протянет. Между ног болело и ныло. — Ты уверен?.. — Да. Пожалуйста… Прошу, Какаши. Какаши не знал, когда и куда потерялась формальность, но от ощущения новой близости между ними ток прошёл вдоль позвоночника. Он поменял их местами, встав к краю парты, и позволил Итачи аккуратно присесть на колени перед ним. Чёрт подери. Вот это вид. Какаши взял его за подбородок, пока Итачи расстёгивал штаны, и сглотнул тяжело, предвкушая всем телом удовольствие, о котором раньше запрещал себе даже думать. — Если вдруг передумаешь… — начал он не своим голосом — хриплым и севшим, — когда Итачи взялся за резинку боксеров и потянул вниз. — Нет. Ни за что. Какаши выдохнул со свистом и увидел, и почувствовал, как собственная эрекция наконец распрямляется, вынутая из белья. Щекотное дыхание Итачи приблизилось. Он завороженно оставил боксеры Какаши снятыми не до конца; брюки ещё прижимались к его бледным бёдрам, сковывая, однако никто из них уже не заботился об одежде. Итачи обхватил мягкой, нежной рукой основание члена Какаши и накрыл губами головку, как делал это ещё пару минут назад с пальцами. Какаши едва не потерял равновесие. Мертвой хваткой вцепившись в парту позади, он стойко, размеренно выдохнул, пока гладкость рта Итачи поглощала его сантиметр за сантиметром. Восхитительно. Какаши был так возбуждён, что любое касание ощущалось волшебно само по себе, но как это делал Итачи… Сладко, вдумчиво, осторожно. Ото всех его движений Какаши чувствовал только тягучее блаженство. И ещё — нетерпение. Чёрт, чёрт, чёрт. Конечно, Итачи никуда не торопился. Он смаковал. Вылизывал вдоль и поперёк, надавливал, сжимал… Какаши никогда не ощущал подобного и теперь был уверен, что не сможет забыть или перепутать. Он никогда не ошибётся и никогда не подпустит больше к своим интимным местам кого-нибудь другого. Это было плохо. Но так хорошо. Какаши зажмурился, поднимая руку и цепляясь за волосы Итачи. С трудом он переживал его нежный язык, ловко скользящий вдоль горячего члена. С трудом терпел, как тесно прижимались к нему бархатные щёки. Как вибрировала кожа от низких, довольных стонов Итачи. Это было мучительно и в то же время приятно до головокружения. — Не продержусь… долго… — с уколом стыда признался Какаши, но глаза открыл и пьяно уставился на Итачи перед собой на коленях. Итачи смотрел на него тоже. И в его чёрном-чёрном взгляде читалась только решимость. Вместо ответа, он не стал тормозить: напротив, медленно разжав пальцы вокруг основания члена Какаши, он насадился глубже, принимая почти целиком, едва касаясь носом паха. Какаши больно сжал у корней его пряди, инстинктивно пробуя остановить, но всё было бесполезно. Итачи сопротивлялся, цепляясь за бёдра, глотая, глотая Какаши, и внутри рта у него было так скользко, так мокро, тепло, потрясающе… — Ит-тачи… — глаза Какаши закатились, сопротивление покинуло тело насовсем, и вот так — он кончил. Кончил прямо в умело дрогнувшую глотку, издав длинный низкий стон. Голова пошла кругом. Мир завертелся, и тело показалось ватным. Итачи проглотил его всего. Итачи превзошел все его ожидания. Какаши не хотелось думать о том, где и с кем он научился делать такие минеты, но потом он понял, что лучше не думать вообще. Ни о чём. Ведь если он начнёт, если придёт полное осознание, он, скорее всего, захочет немедленно покаяться по всех своих грехах, сбежать, уйти и в самом худшем случае — сменить место работы. — Итачи… — он выдохнул в последний раз, грузно и напряжённо. Итачи плавно выпустил его изо рта, слизнув блестящий слой слюны с головки и заставив Какаши чувствительно вздрогнуть. — Я кончил в штаны, Какаши-сан, — вдруг тихо признался Итачи, прижимаясь лбом к его тазобедренной косточке и рвано дыша на чуткую кожу. Вот же… Какаши стиснул зубы и зашипел, чувствуя, как возбуждение вновь вонзается иглами в мышцы. — Твою мать. — Мне нужно… — Я отведу тебя в душевую для преподавателей. Какаши быстро надел свои штаны обратно, как только Итачи поднялся на ноги. А потом — он застыл, глядя на эти смущённо горящие щёки Итачи, на его припухший рот, его влажный от возбуждения и острой неловкости взгляд. Он прятал глаза и выглядел так напряжённо, будто прямо здесь и сейчас всё и кончится. Будто Какаши выставит его за дверь, посмеётся над ним, пригрозит и объявит, что больше не хочет иметь с ним ничего общего. Этот узявимый, нежный вид Итачи заставил сердце Какаши сжаться. — Я не хочу, чтобы ты сожалел об этом, — сказал он первое, что пришло в голову. Итачи удивлённо вскинул на него глаза. Но тут же вновь их отвёл, не в силах держать зрительный контакт. В пылу страсти и желания было легко не обращать внимания на трезвые доводы рассудка, но сейчас Итачи будто заново почувствовал разъединяющую их пропасть. Пропасть, которая мешала их близости последние полгода. Даже немного больше. — Думал, это вы будете сожалеть. Какаши сглотнул и обвил пальцами его тонкую шею, убирая с красиво очерченной линии челюсти сбитые прядки волос. — Брось формальности. Мне понравилось, когда ты назвал меня просто по имени, — будто из ниоткуда, признался Какаши. И добавил: — Даже если бы я хотел, я не могу сожалеть об этом. Ты… ты особенный для меня, Итачи. И я не хочу всё испортить. Не ради своего статуса или принципов. Ради… ради нас. Какаши трудно давались признания. Он чувствовал себя слишком слабым и открытым, выражая словами настоящие чувства. Но Итачи сейчас выглядел так, будто был готов принять любой удар. Он был напуган. И он должен был знать, что Какаши чувствует и думает на самом деле. Щёки Итачи покрылись новым слоем алого. Он робко приподнял голову, и Какаши, нахмурившись от сдавившего грудь чувства, очень трепетно его поцеловал. Итачи ответил. И они стояли так. Обнимая друг друга. Целуя друг друга. Итачи прижимался так доверчиво, но так робко, будто боялся, что реальность вокруг него вот-вот рассыплется. Но Какаши бы ни за что не позволил этому случиться. Крепко прижав Итачи к себе за талию, он углубил поцелуй, давая ему уверенность, даже когда сам был почти ни в чём не уверен. Ни в чём, кроме того, что Итачи — не вещь, которую можно использовать и выбросить. Итачи — не способ снять напряжение после рабочего дня, когда уже завтра можно делать вид, будто ничего не случилось. Нет. Он не солгал: Итачи и впрямь был для него особенным. Глубокий, тонкий, немного таинственный юноша. Студент, который покорил сердце Какаши за многочасовыми беседами после пар. Студент, который мягко, но искренне улыбался в ответ на его шутливые комментарии и который вызывал горячий зуд под кожей одним взмахом пальцев, изящно заправляющих за ухо волосы. В нём было всё: от острого ума до безоговорочной сексуальности; от искромётного юмора до обескураживающей честности. И ещё в нём были слабости. Капля чарующей неуверенности: та толика сомнений, которая может быть присуща только юноше его возраста, влюблённого в преподавателя. Что его чувства взаимны, Какаши не сомневался. А потому он ещё меньше хотел Итачи отпускать. Ему было страшно даже представить, что будет, если он сдастся, отвергнет и позволит Итачи перешагнуть через эти чувства, найти кого-нибудь достойнее. — Пойдём. Уже поздно. Нам лучше самим успеть до закрытия, иначе охрана всполошится, — Какаши с трудом оторвался от губ Итачи. Он был зависим от них. Он не хотел заканчивать. Но Итачи тоже понимал, что остаться здесь навечно они не могут. Покорно кивнув, он лишь слегка поёзрал в своих испачканных штанах от дискомфорта и быстро последовал за Какаши на выход.