Гармония

Иногда Се Ляню снятся кошмары. Длинными безлунными ночами они тихо пробираются в его постель, обволакивают липкой паутиной страха и терзают до утра, сжимая сердце ледяными пальцами. В его кошмарах — заброшенный храм в чаще леса, где сотня людей в надежде спастись раз за разом пронзает его тело мечом, а белая фигура в маске стоит за спиной и смеется. В них тусклое серое утро, когда он впервые проснулся в полной тишине, не слыша привычного кашля отца и легких шагов матери, и белая лента на балке под потолком, и вместо родителей — два коченеющих тела. В них призрак в черной одежде и маске с улыбкой, который упрямо называет Се Ляня «Ваше Высочество», который приносит ему цветы, который исчезает без единого крика, ценой своей жизни исправляя чужие ошибки. Последний и самый преданный верующий. В своих кошмарах Се Лянь еще долго стоит, не в силах принять и поверить в произошедшее, а потом онемевшими пальцами снимает с запястья шелковую ленту, медленно обматывает вокруг шеи, резко дергает край, и мир кружится перед глазами, дыхание застывает, что-то болезненно колет в груди — и он падает, проваливается в небытие… Се Лянь просыпается, глотая воздух и крупно вздрагивая всем телом. Вокруг тишина и темно как в могиле, и что-то горячее течет по щекам. Под ребрами мучительно ноет, как будто открылась старая рана, как будто он снова растерян, напуган и безнадежно одинок, задыхается от чувства вины и ненавидит себя и весь мир. В беззвучной темноте так легко в это поверить. Губы искусаны в кровь, глаза жжет от слез, а сердце все никак не успокоится. Се Лянь пытается сделать вдох, но вместо этого тихо всхлипывает, и отчаянно мысленно просит, чтобы кто-нибудь его услышал. Хоть кто-нибудь. А потом в темноте разливается мягкий серебристый свет, и призрачная бабочка опускается рядом на одеяло. За ней появляется другая, и еще одна, и еще — они мягко кружатся по комнате, подлетая то выше, то ниже, и сияют, словно крохотные звезды. Хуа Чэн садится на постели — волосы растрепаны со сна, на лице — тень тревоги, отчетливая даже в темноте. Он осторожно берет руку Се Ляня в свою, большим пальцем гладит запястье, слушает биение пульса. Подносит холодные пальцы Се Ляня к своим губам и выдыхает, пытаясь согреть. — Прости, что разбудил тебя, — говорит Се Лянь. Голос хриплый и дрожит, и Хуа Чэн невольно сжимает его пальцы сильнее, словно хочет удержать, не позволить снова сорваться в бездну кошмара. — Гэгэ не нужно извиняться, — отвечает он, и Се Лянь чувствует его ладонь на своей мокрой щеке. Хуа Чэн смотрит на него, склонив голову к плечу, и в его взгляде только нежность и забота, и еще немного печали. Он хмурится, пытаясь подобрать слова, но нет таких слов, чтобы исправить прошлое, да Се Лянь и не хотел бы его исправлять. Все позади, он спокоен и счастлив, и рядом человек, который любит его и которого любит он сам, а иней кошмаров на сердце растает к утру, оставив лишь капли непрошеных слез на подушке. Се Лянь уже хочет сказать Хуа Чэну, что все в порядке и он может ложиться спать, когда его слуха касаются первые ноты мелодии. Пение поначалу тихое как далекий шум дождя, и не разобрать ни слова, но постепенно голос набирает силу и звучит увереннее, и Се Лянь узнает эту песню — Хуа Чэн иногда напевает ее между делом или просто когда он в хорошем настроении. Мягкий низкий голос укутывает одеялом, теплыми морскими волнами смывает осколки кошмара, и тугой узел в груди распускается, и Се Лянь глубоко вдыхает, целиком отдаваясь мелодии. И уже засыпая он думает о том, что когда проснется, обязательно спросит Хуа Чэна об этой песне.

***

Завтрак обычно готовит Хуа Чэн и делает это великолепно, как и все, за что берется. Се Лянь каждый раз восхищенно смотрит, как легко двигаются его руки, превращая сырое мясо, рис и овощи в изысканное блюдо, и не может удержаться от тихого вздоха. Сам он уже давно оставил попытки приготовить если не хорошо, то хотя бы съедобно — а отличить одно от другого он, как ни странно, вполне способен. И хотя Хуа Чэн раз за разом съедает все до последней крошки и твердит, что еда Се Ляня — лучшее, что ему доводилось попробовать, сам Се Лянь знает, что это не так — просто Хуа Чэн очень добрый и тактичный. И глядя раз за разом на печальный результат своих трудов, он постепенно сдается, и уже почти не переживает, что завтрак на них двоих обычно готовит Хуа Чэн. Обычно — но только не сегодня. — Гэгэ, ты не мог бы мне помочь? — говорит Хуа Чэн, поджаривая рыбу. Вчера вечером ее принесли с запиской «оплата долга», и Хуа Чэн долго рассматривал ее со всех сторон, напряженно о чем-то размышляя, а потом решил: «Пригодится». Се Лянь вспоминает об этом, улыбается и подходит ближе, обнимая Хуа Чэна за талию. Прижимается щекой к его плечу, глядя как нежное розоватое мясо постепенно становится золотым. — Конечно, Сань Лан, — говорит он, а сам мысленно готовится к новой неудаче. — Что нужно делать? — Порезать овощи, только не слишком мелко. Кивнув, Се Лянь достает огурцы, морковь и имбирь. Если он в чем и хорош — то в нарезке, и не важно, будет перед ним морковь, свинина или демон категории «свирепый». Нож так и порхает в его руках, и с овощами Се Лянь справляется даже раньше, чем Хуа Чэн успевает дожарить рыбу. — Что-нибудь еще? — улыбается он. — Да, пожалуй, — Хуа Чэн одобрительно кивает и возвращается к рыбе. — Обжарь их на масле и добавь немного специй. Справишься? А вот в этом Се Лянь не уверен. Он прекрасно различает вкус еды и, конечно же, способен отличить съедобное от несъедобного, но ровно до того момента, как он оказывается один на один со сковородой. Или с котелком. Или с любой другой посудой, в которой он готовит пищу — он и сам не знает, как так получается. Просто неожиданно из головы исчезают все мысли, и он снова вспоминает свою мать и последние дни ее жизни, и ее улыбку, когда она готовила для них с отцом, и как она придумывала своим блюдам названия — нелепые, смешные и от того очень трогательные. Он думает об этом каждый раз, и когда пробует еду — он не чувствует вкуса. Он чувствует только горечь потери. Се Лянь медленно вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться. Он не может подвести Хуа Чэна — пусть даже Хуа Чэн никогда не покажет, что расстроен. Он снова смотрит на овощи и приправы, волнение все растет, с каждым мигом грозясь перерасти в отчаяние и панику, Се Лянь переводит взгляд на Хуа Чэна… И неожиданно слышит песню. Ту самую песню, которую Хуа Чэн напевает, когда о чем-то задумался, от которой веет теплом и спокойствием. Хуа Чэн поворачивается к нему, и в его взгляде столько нежности, что сердце сбивается с ритма. Всего пара слов, всего несколько тактов мелодии — и Се Лянь успокаивается. Он сглатывает комок в горле, бросает последнюю щепотку перца, помешивает овощи, чтобы лучше прожарить, а потом украдкой смотрит на Хуа Чэна и ловит ответную улыбку. — Гэгэ отлично справляется, — говорит тот, переворачивая рыбу. — О, наконец-то готова. Рыба и правда пахнет чудесно, дразнит ароматом специй и трав, заставляя сглатывать слюну. Се Лянь выдыхает, отходит в сторону, чтобы не мешать Хуа Чэну, когда он перекладывает рыбу к овощам — вопреки опасениям, они не развалились бесформенной массой и тоже пахнут вполне приятно. Се Лянь смотрит на последние приготовления и от волнения прикусывает щеку. Что если он опять все сделал неправильно? Что если завтрак из-за него окажется испорчен? Жое высовывается из рукава, чтобы похлопать его по плечу, но Се Лянь только качает головой. — Гэгэ, — тихо зовет его Хуа Чэн. — Попробуй. Се Лянь подцепляет с тарелки кусочек рыбы — божественно, как и ожидалось. А потом неуверенно тянется к овощам. Он перестарался с приправами и слегка пережарил, но в остальном… Се Лянь так поражен, что с трудом заставляет себя проглотить. Наверное, это его первое пристойное блюдо за несколько десятков или сотен лет. Хуа Чэн целует его в макушку и ловко перехватывает из палочек Се Ляня следующий кусочек. — Я же говорил, — улыбается он. — Гэгэ восхитительно готовит.

***

Каждый раз, когда Хуа Чэн напевает свою мелодию, любопытство не дает Се Ляню покоя. За годы и века, проведенные в мире смертных, он услышал много разных песен, но эта не похожа ни на одну из них. Медленная и спокойная как широкая река, теплая и нежная, как родные объятия. И слова — на певучем причудливом языке, от которого так легко на душе. Хуа Чэн напевает ее, когда они вместе идут домой после очередной исполненной молитвы, и когда высекает статуи в Пещере Десяти Тысяч Богов, и когда лечит раны Се Ляня после боя, хотя разве это раны, смеется Се Лянь. Так, пара-тройка царапин. Но каждый раз, когда он спрашивает Хуа Чэна об этой песне, его вопросы остаются без ответа. Хуа Чэн лишь молчит и загадочно улыбается, или удивленно приподнимает бровь, или втягивает Се Ляня в поцелуй, от которого жар приливает к щекам, и слабеют колени, и словно тысяча призрачных бабочек трепещет крыльями внутри. И когда поцелуй слишком быстро заканчивается, Се Лянь забывает, о чем он хотел спросить. И все же, песня не дает ему покоя. Он находит Инь Юя в его кабинете среди вороха свитков — чистых и исписанных. Некоторое время Се Лянь размышляет, не оторвет ли его от дел, а потом просто спрашивает — только для того, чтобы встретить удивленный взгляд. — Ваше Высочество, — тихо говорит Инь Юй. — Боюсь, что я не понимаю, о чем идет речь. Я никогда не слышал, чтобы господин Чэнчжу пел. Какое-то время они смотрят друг на друга, а потом Се Лянь извиняется и уходит. Мысль о том, что Хуа Чэн поет лишь для него одного, в глубине души отдается то ли радостью, то ли печалью.

***

Вечер разливает в небе фиолетовый и красный, солнце опускается все ниже, отражаясь в темных водах озера. Невесомую тишину нарушают только плеск воды, скрип вёсел и далекий гул Призрачного Города. Хуа Чэн отпускает весла, улыбается Се Ляню, и Се Лянь улыбается в ответ. Они вдвоем, наедине друг с другом, и Се Ляню невыносимо хочется прижаться ближе, коснуться губ Хуа Чэна долгим чувственным поцелуем, обнять изо всех сил и никогда не отпускать. Сердце щемит в груди, когда Се Лянь думает, как сильно он любит Хуа Чэна — так сильно, что не выразить словами — только взглядом, и прикосновением, и знакомой мелодией, что невольно срывается с губ. Хуа Чэн замирает, пораженно смотрит в ответ и на мгновение кажется таким юным и ранимым, что Се Лянь забывает обо всем, прижимает его к себе, берет за руку и переплетает их пальцы. Они сидят так бесконечно долго, одни в целом мире, а потом Хуа Чэн поднимает голову, нежно и легко целует Се Ляня и улыбается. — Эту песню пела моя мать, — говорит он. — Это на языке ее родной страны, сейчас на нем уже никто не говорит. В детстве мать часто пела мне ее на ночь или когда мне было грустно. На самом деле, я почти ее не помню, и эта песня… Это все, что от нее осталось. Он крепче сжимает руку Се Ляня и смотрит вдаль — туда, где закатное солнце медленно целует горизонт. Се Лянь не говорит ни слова, боясь разрушить этот миг понимания и откровенности, и просто сжимает руку в ответ. — Прошло столько лет, — говорит Хуа Чэн. — Изменился мир, изменился я сам… Я нашел тебя, и это — самое главное, — он поворачивается, поднимает их переплетенные руки и целует запястье Се Ляня. — Но иногда… иногда мне ее не хватает. Сумерки сгущаются сильнее, над водой у берега появляются робкие призрачные огоньки, а вслед за ними зажигаются красноватые огни Призрачного Города. Ветер треплет волосы Се Ляня, когда он теснее прижимается к Хуа Чэну и кладет подбородок ему на плечо. — Если бы Сань Лан научил меня этой песне, — говорит Се Лянь, зарываясь носом в его волосы, — я пел бы ее для тебя каждый день. Хуа Чэн обнимает его в ответ. И, повторяя за ним слова на причудливом певучем языке, Се Лянь чувствует себя самым счастливым человеком на свете.

***

Когда ночь рассыпает звезды над Призрачным Городом, они вдвоем сидят на крыше, прижавшись плечами друг у другу. Два чистых голоса сплетаются вместе, взмывая к самым небесам, и в этой музыке — вся гармония мира. Се Лянь кладет голову на плечо Хуа Чэну и спрашивает то, о чем давно хотел спросить. — Сань Лан, о чем эта песня? Хуа Чэн обнимает его за плечи, улыбается и отвечает: — О том, что близкие всегда рядом с нами.