(Just Like) Starting Over

      В меня кто-то стрелял.       В меня кто-то стрелял, мне чертовски больно и, кажется, я умираю.       Но я…       Я не хочу.       Пол… как я тебя оставлю? Я…       Я не могу говорить вслух, но думать ещё могу. Я закрываю глаза, я не хочу видеть, как вокруг меня суетятся люди. Странно, раньше любил суету — а в последнее хочется побыть одному. Даже сейчас.       Лучше я потрачу это время на мысли. Время, которое я еще проведу здесь.       А думать я хочу только о тебе, Пол.       Я не хочу умирать. Я не могу так.       Пол, я помню как я тебя встретил. Ты такой смешной был, маленький такой, держишь гитару неправильно — я смеюсь, я же не знаю, что ты левша.       Я помню, как я тебя поцеловал. Ты пах мылом и чем-то таким очень приятным. Я спросил, что ты думаешь насчёт отношений. Потому что я тебя любил. Очень. Уже тогда.       И ты не представляешь, насколько я был рад, когда ты сказал, что тоже хочешь быть со мной. Я тогда спросил: «Навсегда?», и ты ответил: «Ну давай навсегда».       Ты ещё таким ребёнком был, всего-то шестнадцать лет.       А я наслаждался каждой минутой, проведённой с тобой. Ты был отдушиной, ты мне заменил Джулию, ты был самым близким. Как же я тебя любил. Сейчас люблю.       И в Ливерпуле, и когда мы в Гамбурге выступали, всякий раз в песнях про любовь я смотрел на тебя, тебя, тебя.       И пел с тобой. У меня дух захватывало — как же наши голоса гармонируют. Как же твой мелодичный голос прикрывает мой — хриплый и не очень красивый, если честно. Но ты всегда говорил, что у меня голос самый лучший. Я был так счастлив.       А сколько песен под авторством «Леннон/Маккартни» мы написали, целуясь, обнимаясь… Мы в любви-то через песню друг другу признались, помнишь?       Я помню, ты снова принёс стихи. Что-то вроде «Люби, люби меня, пожалуйста. Знаешь, я тебя люблю». Это потом стало нашим первым синглом. Пол, ты мне так мило признался, ты помнишь, как я тебя зацеловал тогда? И как я приписал потом «Люблю кое-кого, кого-то нового. Люблю кое-кого, кого-то вроде тебя.»       А потом мы пришли в шоу-бизнес с лёгкой руки Брайана. И пришлось спешно перечеркивать все «он», «ему», «его» и «мальчик» в песнях и переправлять всё в женский род. Брайан сказал, что нас не поймут.       Я тогда сердился на Брайана — ему хорошо, он всего-навсего менеджер, а не икона, на которую кончают все девочки-подростки на Земле. Ему можно быть геем, а нам нельзя. Мне было обидно за себя, но за тебя — больше всего. Сейчас я бы не хотел быть таким известным музыкантом. Да и ты тоже, правда, Пол?       У нас с тобой были Синтия и Джейн, они были наполовину подставными, ну, по крайней мере, Син была именно наполовину. У вас с Джейн ничего не было, если ты мне не врал. Син забеременела тогда, когда мы с тобой поругались — а мне нужно было куда-то выбросить энергию. Я такая свинья, Поли, такая свинья. Я же прибежал к тебе после произошедшего извиняться с громадным букетом маков — ты их любишь, я знаю.       А потом Синтия предъявила мне бумажку с диагнозом: «Беременна»… Я не ждал этого ребенка так рано. И не от нее. Я не хотел воспитывать его с ней, с нелюбимым человеком. Я… наверное, хотел бы воспитывать с тобой. Но тогда я не считался с ребенком. Для меня это событие не значило так много, как значило рождение Шона. Я был молодым, известным и влюбленным. И ребенок был мне совсем не нужен. Слишком мало было времени.       Но Джулиан родился. И я пытался быть даже не хорошим, а хоть каким-то отцом, создавал видимость того, что мне это все небезразлично. Но ты мне помог. Снова. Когда Джул стал постарше, ему года три тогда было, мы с тобой его все время брали с собой всюду. Мы еще тогда только-только Марту завели, помнишь? И мы гуляли с ним и с ней, он оставался ночевать с нами, хотя Син была иногда против.       А потом, в конце шестьдесят восьмого, все так сильно изменилось. Мы совсем отдалились друг от друга из-за конфликтов в группе. А однажды я понял, что у тебя кто-то есть. И увидел Линду. И ты с ней счастлив был, каким ты был только со мной.       Я, дурак, тогда подумал, что мы с тобой ошибались все эти десять лет, почти в отместку познакомился с Йоко, почти в отместку влюбился и женился вслед за тобой. Все зашло слишком далеко, я стал чувствовать себя влюбленным с Йоко. Я не знаю, что ты чувствовал с Линдой.       А на записи «Let it be»? Помнишь, это был последний раз, когда мы были настолько близко… Да, Поли, когда мы записывали «Двое из нас». Это было чем-то вроде прощания? Не знаю. Но я наслаждался этой ночью после почти полутора лет такой отдаленности от тебя. Я тебя люблю, Пол, я тебя люблю вот уже почти тридцать лет, не переставая этого делать ни на секунду.       А потом «Битлз» распались. И мы закончились. Совсем закончились.       Я погрузился в жизнь с Йоко, ты ― с Линдой. Мы погрузились в сольные проекты. Я ночами слушал твои альбомы и плакал. Со стыдом, пряча слезы от Йоко.       Никакая близость с ней не приносила мне и доли того крышесносного наслаждения и счастья, какое я чувствовал с тобой.       И будь я проклят, если не каждая вторая песня на всех моих сольниках, посвящена тебе. Даже если я пел не про любовь. Да, я про «Как тебе спится?».       Было время, когда я был обижен на тебя. Именно обижен. Мне было грустно.       И я совсем не понимал, как же ты спишь ночью без меня? Я снова повел себя как свинья. Я записал злую песенку, хотя планировал ее сделать грустной. Прости, Поли, прости, но я жутко ревновал.       А потом родился Шон. Это был очень мною желанный ребенок. Я уже тогда, несколько месяцев после его рождения, стал понимать, что ничего не чувствую к Йоко, а лишь сильно ревную сына к ней. Мне самому хотелось заботиться о нем, но я понимал, что ему сейчас нужна Йоко, хотя бы для того, чтобы питаться.       Что про нее, мою жену, то она меня стала очень сильно раздражать. Каждое ее слово, каждая жалоба ― это все очень злило меня. Я правда начал подумывать о разводе.       Я планировал дождаться первого дня рождения Шона. Он не запомнит Йоко. Сначала я думал, что поступлю жестоко, но потом я понял, как Йоко к нему относится по-настоящему. Однажды я застал ее, резко трясущей Шона, кричащей «Успокойся! Когда ты успокоишься?!». Я остолбенел на мгновение, затем выхватил малыша у нее и сбежал от нее, гулять с коляской по Нью-Йорку. Если бы я был в Лондоне, то я бы зашёл к тебе, Пол. Даже несмотря на Линду.       После того вечера я начал подозревать у Йоко ментальные проблемы. Она старалась держаться непринужденно, но истеричность в ее поведении проскакивала тут и там. Через полгода я заметил, что она начала принимать какие-то таблетки.       Но идею с разводом я оставил. Мне стало внезапно жаль ее, да и я очень боялся шумихи, которая обязательно поднимется. Я не знаю, из-за чего мне было жаль Йоко. Из-за ее проблем? Может быть. Из-за того, что когда «женский угодник Леннон» ее бросит и уйдет к другому мужчине, забрав сына, на нее накинутся кровожадные стайки желтушников? Возможно.       Я пытался как можно больше времени проводить с Шоном, однажды даже поехал с ним и с твоей, Пол, семьей в Болгарию.       Годы шли, и вот, Шону уже исполнилось пять. Я стал чаще говорить по телефону с тобой, и с каждым телефонным разговором становилось все больше откровенной романтики. Каждый раз после твоих слов я, словно какая-то девятиклассница, сидел и мечтал о тебе. И вот, ты сказал: «Джон, я хочу тебя вернуть. С Шоном, да. Я собираюсь разводиться с Линдой. Она согласна на тихий развод. Знаешь, она ведь мне только подруга, я так ошибался. Джонни… давай навсегда?»       Таким счастливым я давно себя не чувствовал. Мы обсудили наши разводы, место, куда будем переезжать. Все было таким… простым. Я даже не верил.       Это было седьмого декабря восьмидесятого года.       На следующий день я пошел на встречу с адвокатом, чтобы договориться о завтрашнем заседании насчет нашего с Йоко развода. И…       Дальше в меня стреляли.       Пол… Я же шел туда, чтобы быть с тобой… я же…       Мне уже даже и не больно. Или настолько больно, что я этого не замечаю…       А Шон… Я ему не успел сказать, как я его сильно люблю. Я не успел предупредить тебя, чтобы ты смог отсудить Шона у Йоко…       Пол… Был бы ты здесь…       Я цепляюсь за жизнь только для того, чтобы успеть телепатически тебе передать «Я тебя люблю».       Нет, не могу так больше. Не могу. Мне становится хуже. Я не хочу умирать…       Мысли становятся все темнее и темнее… Мне совсем нечем дышать…

***

      ― Пол… Пол… Пол!..       ― Тш-ш-ш, Джон, все хорошо… просыпайся.       Джон Леннон открывает глаза и глубоко дышит, чувствуя, как от холодного пота футболка липнет к спине.       ― Опять кошмары?.. ― грустно спрашивает самый любимый мужчина в его жизни.       ― Да… Поли, мне снился такой ужас… ― Джон закусывает губу, пытаясь не удариться в слезы.       ― Тихо, тихо… Ну иди сюда, ― Пол нежно зарывается пальцами в его шевелюру, приобнимая. ― Ты можешь не рассказывать. Иначе не сможешь заснуть.       ― Ох, Пол, я все еще чувствую себя виноватым. Даже спустя пять лет… Я… я тоже виноват в том, что Йоко застрелили… этот придурок целился в меня… но не попал… лучше бы…       ― Нет, Джонни, нет. Это именно вина того придурка. Он сейчас сидит за решеткой и никогда оттуда не выйдет. И, в конце-то концов, ― Пол мягко улыбнулся. ― Я бы потерял тебя. Шонни потерял бы отца. Он почти не помнит мать, Джон. Ты помнишь, как она относилась к вам из-за болезни. Она бы не захотела держать Шона около себя.       ― Пол, а что, если бы я пошел туда один? Без Йоко?.. Я бы… ― Леннон запнулся на полуслове, закрыв глаза.       ― Джон… ― Пол повернул его лицо к своему. ― все хорошо. Мы с тобой это пережили. Уже пережили. Это никогда не повторится, я обещаю. Сейчас надо спать, Джонни. Завтра Шон в школе выступает, мы идем. Потом можно будет взять его с собой в студию. Я уже договорился с Джорджем и Ринго, завтра будем записывать то, что мы с тобой наработали за неделю. А через месяц выступаем на том масштабном концерте, «Лайв Эйд», да? Спи. Все хорошо, все будет хорошо…

[close your eyes, have no fear. the monster’s gone, he’s on the run, and your Paulie’s here. beautiful, beautiful, beautiful… beautiful John.]