Der Hagestolz

Сердце впервые за всю жизнь клокотало, как бешеное, гонясь за мыслью о том, что давно знакомый аромат не потревожит нюх. Только бы он был дома Только бы он был дома... Штирлиц давно смирился с мыслью, что привязан к своему начальнику. Для разведчика было бы ребячей слабостью не сознаться самому себе в чем-либо, особенно, в чувствах. Лишь чистые, невинные, совсем потерянные существа могут робеть, пылать от смущения или молчать, испытывая любовь. Штирлиц таким не являлся. У него, словно от рождения, отсутствовала застенчивость или романтическая трусость. Его было крайне тяжело взять на поводок, хотя сам он это делал со многими совершенно легко. Показная хладнокровность украшала его в аппарате СД и этим он, в хорошем смысле, выделялся. Но, как Рейх, искусственные границы и столбы с железной проволкой под напряжением ломались. Медленно и верно. Шелленберг стоит перед ним. Такой спокойный и заспанный, расслабленный и облачный, перебирая полы халата, что на миг забывается близость советской армии. Рейх снова полон сил, но почему то эта мысль не вызывает страха или боли. Нет, он не будет, словно принц на белом коне, хватать Шелленберга и устраивать побег, не будет умолять уехать куда-нибудь, скрыться. Судьба уже и так предначертана, всех достанут из-под земли. Остались лишь невысказанности. Лишь глаза напротив и мягкий, тихий, но убийственный голос. — Немедленно поезжайте в Берн. Вот Штирлиц и сделал то, что требовалось. Он получил возможность на вывоз агентов в Швейцарию. Вернётся ли он сюда обратно? Что будет завтра? Это могла быть пропасть длиною в оставшиеся года жизни. — Бригадефюрер, я должен Вам кое-что сказать, — стальные нотки отторжения, которые всегда присутствовали в речи Штирлица, мягко устранились. — Говорите. — Никто не знает, что может случиться завтра. Вы это прекрасно понимаете, — Штирлиц сделал продолжительную паузу, осматривая, ощупывая взглядом Шелленберга, как будто в последний раз. Он запоминал это озадаченное, совсем не такое, каким должно быть лицо человека после хорошего сна. Штилевой запах кожи, тела, который хозяин еще не успел спрятать под одеколоном, играл с Отто будоражащую игру. Но собеседник лишь выжидающе смотрел, едва выдавая свое беспокойство напряженными мышцами скул. Штирлиц продолжил: — Я всегда уважал Вас, бригадефюрер. С первого дня нашей совместной работы я знал, что возле меня человек, с которым мне будет комфортно иметь дело. — Что Вы, не стоит, — ухмыляясь, ответил Шелленберг. — Но со временем я стал замечать в себе что-то странное, если можно так сказать. С каждым днем Вы привлекали меня всё больше. Я, сам того не хотя, замечал любую черту Ващего лица или разные оттенки новых парфюмов... Не зная, каким будет завтрашний рассвет, я хочу признаться в том, что испытываю к Вам романтическое влечение. Не прошу какого-либо ответа, лишь благодарю за то, что выслушали меня. Он неспешно встал, желая уйти и больше не видеть, не слышать, не знать, не думать. Холост; в связях, порочащих его, замечен не был. — Штирлиц, постойте, — звал к себе приказным тоном умиротворенный голос. На колене разведчика оказалась горячая рука – барьер, который мешал ему в эту минуту быть уже возле машины. Он снова сел на диван напротив бригадефюрера, глаза которого бегали вверх-вниз, оглядывая подчиненного с ног до головы. Мягко проводя пальцами по затылку, Шелленберг пропускал через пальцы всегда безупречные волосы Штирлица. Смертельной ловушкой притянул его к себе, чувствуя лед даже на этих губах, которые неторопливо познавали власть начальника. Отто и был льдом, который таял от любого, даже самого ничтожного, но настоящего тепла. Штирлиц прикасался к халату, который пропитался жаром, снимал его с одного и другого плеча, упиваясь немым разрешением. Они не смущались, смотря на запретное возбуждение друг друга, не меняли тактику игры и поведения, ибо играли по тем же правилам, по каким контролировали когда-то и Германию. Ах, фройляйн Анна, чему Вы научили меня? — грустно улыбаясь, Шелленберг с наигранной стыдливостью вынимал, словно хирург, стоны из души штандартенфюрера. Будет ли Фатерлянд существовать, когда они выйдут из дома темной ночью, выдыхая пар и обмениваясь рукопожатиями на прощание? Будет ли на карте противников хотя бы легкое очертание некогда могущественной империи? Орисницы удушливо смеются, смотря на свои игрушки. — Я не прощаюсь, бригадефюрер. — Берегите себя, Штирлиц. На обветренной щеке советского шпиона в последний раз появился мягкий поцелуй нацистского Азраила. Холост; в связях, порочащих его, замечен не был.