Терапия

             Брут вертит в пальцах металлическую пластинку жетона – затёртая гравировка с сотней тонких царапин и воспоминаний прожитой жизни на сглаженных временем гранях, и горит под мерцающей перепадами напряжения желтоватой кухонной лампочки, с надломленным вольфрамовой нитью в куполе мутного стекла, холодит ладонь серебристым бруском, непрозрачным и до треска в зубах омерзительным, с отпечатком квадратного каблука арамейского ботинка на влажном от пролитой крови песке.       Брут криво усмехается, выхватывая в ломком бесшумном треске вздрагиваюшего огонька на блике старой столешнице переливчатый вопль задушенного глушителем автомата, и рокот сотни голосов-моторов, вместе с опаляющим распахнутой глоткой деревенской печи от обуглившихся до самого костяного каркаса тел.       У него мягкие хлопья фигурчатых облак под боком у улыбающейся всеми красками весны девчонки надевают силуэты мёртвых людей и металлическим холодом с резким прикусом смазки огнестрельного оружия, — а Пикси задевает случайно его ладонь, прошибая солнечным бархатом кожи, совершенно нелепой на фоне его испещренной и исполосованной старыми шрамами и обжигающим касанием совсем другого жара, сжигающего и убивающего, с щупальцами пыли и отчаянными криками, — и поворачивает к нему слишком светлые для этого мира глаза, а затем задаёт самый страшный вопрос в его жизни, — что такое война? — настоящий ответ на который способен в один взмах крыльев излюбленных ею бабочек препорошить голубизну пеплом, затянуть просмаленной тряпкой шею до хруста, — поэтому он молчит.       — Ты всё ещё боишься грома?       Он помнит её в детстве, с ненужной жизнерадостностью реагирующую на всё, за что только цеплялся резвый взгляд, — и у Брута постоянно болела от неё голова, и он сто раз собирался позволить неугомонной малявке набить шишек, чтобы только перестала с восторгом попискивать до рези в ушах над гусеницами около проезжей части, или гоняться за явно недружелюбно настроенными бездомными животными, забредая порой и в ледяной ручей, чтобы после выплёвывать мутную воду и дрожать подступающей простудой в его руках, — глаза у неё гаснут костёрными углями только когда резкие раскаты грубого грома трепещут басом за окном, оставаясь в воздухе её концентрированным страхом, и его навязчиво задрапированными ассоциациями, совсем не подходящими для маленьких девочек, — поэтому он только сворачивается в непривычных к таким ласкам руках дрожащий под тонким одеялом комок, и смеётся добродушно, заглушая собой погодное ненастье.       А Пикси улыбается, оставляя за спиной мир-для-всех и попадая в их собственный, без скрытых в тени жадных лиц прошлого и детских ошибок, — с возрастом от маленькой девочки под одеялом остался только краткий призрачный росчерк воспоминаний, и она все больше хмурится, закусывая губу до липкой боли, отсчитывая на календаре дни, и застывая одним из тёмных силуэтов на пороге комнаты, когда громовое рычание эхом отскакивает от стекла, а мужчина сидит на хлипкой табуретке, склонив лицо к серебристой пластинке в руке, и шрам, чуть смягчённый в мутноватой свете лампочки под потолком, широкой лентой перечёркивает его мрачное лицо, а Пикси задыхается от болезненного ощущения собственный недозволенности подойти ближе, потому что дети вырастают, и забывают страну с воздушными змеями, сахарной ватой и одеялами у костра, — смешинки на дне её глаз ещё мерцают золотистыми огнями, касаясь бликами тёмных ресниц.       — Да, боюсь.       Брут выглядит на свой возраст, с нитями ранее незаметной седины и выпотрошенными силуэтам не-спас-не-уберёг за спиной, и Пикси касается ладонью вздрагивающей и тёплой его закаменелого плеча, когда стеклянный шар с изломанными нитями внутри прозрачного стекла всё-таки гаснет, а иссохшие лица бывших друзей взглядываются призраком войны в каждое окно, мелькая пустыми взглядами в дождливых каплях.       Утром Пикси выковыривает сотни их общих воспоминаний, в закупоренных бутылочной пробкой углах, и Брут наконец-то глубоко вдыхает, — такое не залепить пластырем, и от него тянет кровью и смертью, и Пикси у него под боком заворачивается в тот самый плед, едва прикрывающий ей носки ботинок, когда она подтягивает его к подбородку, и осыпающаяся в их доме штукатурка сменяется новым слоем свежей краски, а он ворчит, что молодым девочкам не стоит проводит столько времени со стариками, — но Пикси только смеётся и сжимает его в объятиях, макушкой едва доставая ему до середины груди, и в горячей дрожи её рук чудится что-то неправильное, но он только опускает сухие ладони ей на плечи, и собственные шрамы на контрасте с её солнечной кожей больше не кажутся нелепыми.