помоги мне

      Он слышит это опять.       С первым стуком его сердце болезненно сжимается, со вторым воздух леденеет и застывает в лёгких, с третьим у Зеницу в груди колотится паника.       Нет, нет, нет, заткнись, нет, пожалуйста.       Почему это снова происходит.       Ток крови в ушах и пульс подстраиваются под такт метронома, венчающего бесконечный хаос рассудка — тик-так, тик-так, даже противнее, чем часы, когда ты не можешь уснуть, все быстрее и быстрее, allegro — vivo — vivace — presto.       Зеницу даже трясет в такт этому бешеному темпу, его сердце разрывается и в груди тесно, как будто он очень много выпил или словил паническую атаку, и он не понимает, чем он это заслужил — Зеницу хочет упасть на пол и зажать уши, пока из них не польётся кровь, а барабанные перепонки не лопнут.       Метроном не останавливается, а становится быстрее, и с каждым разом все хуже и хуже. Тик-так-тик-так.       Хочется оглохнуть или умереть. Звук мелькает в одном ухе, потом в другом. Потом звенит в самом центре головы. Тик-так-тик-так.       Зеницу начинает задыхаться, когда все его естество наконец подстраивается под метроном. Тик-так-тик-так.       Голова кружится. Тошнота поднимается к горлу. Вся комната — один огромный организм, бьётся, как сердце, дышит, живёт, мерзко, ужасно, страшно. Тик-так-тик-так.       Если он сейчас остановится — он умрет. Это ловушка, это пытка, это ад, это центрифуга и четвертование, это перегрузка. Тик-так-тик-так. Тик-так-тик…       Зеницу не слышит, когда начинает кричать и не чувствует, как из уха течёт тонкая ниточка темной крови. ***       Белая рубашка измята, брюки по колено забрызганы грязью — не успел на автобус и пришлось бежать. Зеницу ловит свой взгляд в зеркале совершенно случайно, и лучше бы он этого не делал: тёмные круги, глаза лихорадочно блестят, воротник весь перекошенный и губы кровоточат. Официальный вид предполагает опрятность, а Зеницу выглядит так, будто вышел из ада.       Или, точнее, от него проснулся. Зеницу не уверен, что сможет сегодня заниматься с метрономом и не забиться в истерике. Только всем на это плевать.       Учитель цокает языком. Даже от этого звука Зеницу вздрагивает. — Ты то медлишь, то торопишься. — Я исправлюсь. — Ну конечно. Ты говорил так же на прошлом уроке.       Рука тянется к метроному и опускает колышек вниз, как будто палач опускает на бедовую голову Зеницу топорище. — Нет!       Зеницу закрывает рот рукой, когда понимает, что повысил голос на сенсея. Узуй смотрит на него удивлённо, но без капли злости и выключает прибор. Пару секунд они сидят в тишине и Зеницу чувствует, насколько быстро колотится его сердце. Presto. — Зеницу, мне не нравится то, что с тобой происходит. Может, тебе нужно отдохнуть?       В мешках под глазами Агацума Зеницу складывает зачёты по истории музыки и гармонии, а ещё копит кучу часов над нотными тетрадями и фортепиано. Абсолютный слух, красный диплом, лучшие оценки по сольфеджио на курсе, дикая усталость, истерики в маленьком кабинете, пока в соседнем идёт технический зачёт.       Дошло до того, что чёртов стук метронома ему снится в кошмарах.       Зеницу трёт веки. Ледяные пальцы приятно охлаждают воспаленные глаза. — Нет, все в порядке. — Ты уверен?       В соседнем кабинете начинает играть мелодия — ноты диссонируют со звоном у Зеницу в ушах и образуют малую секунду, этот звук такой мерзкий, такой раздражающий, что он уже не может. В носу начинает щипать. — Д-да.       Голос дрожит, а Зеницу ненавидит, когда не может его контролировать, и потому затыкается, но глухие всхлипы все равно пузырятся в груди. Он сам не заметил, как начал плакать. Сенсей закрывает вторую дверь, садит его на стул и гладит по костлявому плечу — на грани фамильярности, но, честное слово, сейчас без тактильного контакта Зеницу загнется, и плевать на субординацию. — Воды принести?       Он кивает и шмыгает носом. Было бы неплохо — от долгих занятий у него вечно саднит горло. А иногда болит сама гортань — как мышца, которую ты перенапряг, и почти всегда болит диафрагма, потому что он не успевает поесть перед занятием.       Сенсей ставит на стол стакан и Зеницу медленно осушает его полностью, мелкими глотками — вода холодная, а болеть ему нельзя.       Вообще, когда Зеницу говорили, что с учителем ему повезло, он обычно не верил, потому что поджилки на подходе к кабинету все равно тряслись, но сейчас он понимал, о чем все говорили. Узуй Тенген не давит на него и не заставляет говорить, и на утекающие учебные часы внимания не обращает — понимает, наверное, что случай из ряда вон, и надо сначала дать ученику успокоиться.       Зеницу глубоко вздыхает. От недавней истерики у него слабость до кончиков пальцев, и он даже не уверен, что сможет с достаточной силой выжимать клавиши и дёргать струны. — Зеницу. — в голосе сенсея нет недовольства, только педагогическая, заботливая строгость, — У тебя какие-то проблемы?       Он молча мотает головой. — Я просто устал. — Парень, когда ты занимаешься музыкой, это должно приносить удовольствие. Никак иначе нельзя.       Зеницу мнет рукав рубашки. «Музыка» — такое странное на слух слово. Это действительно то, чем он занимается? Музыка ведь должна приносить покой, радость, любые, черт возьми, эмоции, кроме той усталости и мучительной боли, которую она приносит Зеницу, с которыми удовольствие даже рядом не стоит. Он делает что-то решительно не так. — На сегодня я тебя отпускаю. — Что… — Зеницу поднимает голову и думает, что он ослышался — по идее у них ещё два учебных часа впереди, если первый хотя бы успел закончиться. — То самое. — Узуй смотрит на него так, что спорить сил нет. — Ты никакой, отдохни как следует и приходи, когда тебя не будет так колбасить. Ты пришёл сюда делать то, что тебе нравится, а не выжимать из себя все соки. Так и до ручки недалеко, а ты ведь ещё совсем пацан.       Зеницу кажется, что он уже совершил тройное сальто с этой самой ручки, но вслух ничего не говорит. Понимает, что ему действительно — действительно — нужно отдохнуть. И что учителя у него замечательные.       Когда он уходит, он не говорит «спасибо», потому что сдерживает слезы, но обещает себе, что в следующий раз точно скажет.