«Он» и «Она»

Вокзал Кингс-Кросс был, как всегда оживлен. Люди, вцепившись в чемоданы, большие дорожные сумки и даже огромные металлические тележки, лязг которых фальшиво выбивался из какофонии звуков присущих только этому месту, нервно озирались по сторонам. Кто-то, сверяясь с билетом, искал нужный путь и вагон, некоторые искали знакомые лица, а другие и вовсе старались скрыться от любопытных глаз, здесь, между платформой девять и десять. Две юные девушки, взявшись за руки, с задумчивым видом стояли напротив стены, ведущей на скрытый от взглядов простых людей перрон. «Если с платформы 9 и ¾ отходит поезд в Хогвартс, то куда же ведут платформа 10 и ¾ и 8 и ¾? Существуют ли они, и если действительно выход на них существует, то приходит ли туда поезд? В какое время? Стоит ли вообще его ждать? А если все же хватит сил дождаться, то рады ли нас там видеть? В конечном пункте? Стоит ли рисковать? Что если мы разбежимся, и за стеной десятой платформы окажется стена и мы, словно какие-то умалишенные, просто ударимся о кирпичную кладку на глазах у сотен людей? Глупости какие. Так ли нужна другая платформа? Мало одной?» — размышляла девушка, уставившись отрешенным, затянутым плотной дымкой взглядом в стену. Осенний ветер, не настолько холодный, чтобы доставить дискомфорт, но достаточно свежий, чтобы вызвать волну мурашек свои касанием, развивал вьющиеся каштановые волосы этой девушки, забираясь под неплотно застегнутое пальто и касаясь привычной к прохладе бледной от чего-то болезненно тонкой коже, взывая к ощущениям. Но разум этой путницы был далеко не с этими людьми, странно оглядывающимися на нее и её спутницу. Рядом стояла невысокая блондинка, с не менее затуманенным взглядом, но все же куда более реальным и понимающим происходящее. Со стороны казалось будто две, не очень душевно здоровые, с виду меланхоличные и даже немного опутанные действием запрещенных, но таких манящих препаратов, по странному стечению обстоятельств оказались на платформе, в опасной близости от рельсов. Спутница крепко держала подругу за тонкую ладонь. Когда поезд издал протяжный гудок, оповещающий о своем отъезде, люди стали расходиться и только в этот момент, стоявшие в стороне гостьи вокзала исчезли. Появились они на не менее многолюдной платформе, с которой сегодня, любящие родители провожали своих чад в школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. Когда-то и их, юных, перепуганных до чертиков и воодушевленных до потери сознания, провожали их родители. Теплые нежные руки матери поглаживали по волосам, в то время как отец, стоящий поодаль незаметно смахивал слезы гордости с лица. А они, уверенные в том, что именно сегодня стали по настоящему взрослыми и самостоятельными, целовали их в обе щеки, поправляли одежду и вцепившись в свои чемоданы тонкими слабыми ручками, тянули невероятно тяжелый багаж, который собирала мама, в сторону вагона поезда. Все повторяется. И вот, уже они взрослые молодые женщины, снова стоят на этом самом перроне, провожая взглядом новое поколение в мирную жизнь. Ту самую жизнь, которую этими хрупкими руками им все же удалось вырвать из хищных лап Темных Сил. Со спины к гостьям подошел молодой мужчина невысокого роста, с иссиня-черными волосами, сжимающий в руке волшебную палочку. Одиннадцать дюймов, остролист и перо феникса. Прохладный ветер, словно старый друг, потрепал его по волосам, здороваясь и как бы проверяя, на месте ли злосчастный, ставший клеймом, шрам. Тот самый, знаменитый на весь магический мир, ставшим, куда большим достоянием, чем его владелец. Будто это он, такой до отвращения приметный, в виде молнии, сразил Волан-де-Морта. Словно, все дело в нем, в нем вся суть, в нем всю жизнь была заключена победа, не в мальчике, не в решениях, которые принимал он и за него, а в этом глупом шраме. Все поклонялись ему, просили коснуться, будто это принесет удачу. Глупость. Это клеймо накликало беду на маленького доброго сердцем и помыслами мальчика, мирно жившего в кладовке под лестницей, в доме номер четыре на Тисовой улице. Изумрудного цвета глаза взирали на знакомых ему девушек сквозь стекла очков в неизменно круглой оправе, с любопытством, нежностью и…болью. Не той, которую можно описать как «нестерпимая», нет, он находил силы и терпел, каждый день, просыпаясь ранним утром, когда весь мир ещё досматривал свои сны, и каждой поздней ночью, когда остальные закрывали глаза, погружаясь в царство Морфея. Не той болью, которую так просто заглушить алкоголем или зельями. Чертовка прекрасно уживалась и с этим, напоминая своему носителю о себе в каждый момент жизни. Он замечает, как непроизвольно дернулась рука подруги, и подходит, не имея больше сил оставаться так далеко, думая лишь об одном, взять её холодную руку в свою и согреть, подарить тепло, а если получится, поделиться остатками сил, которые у самого едва плескались на самом дне. Полумна заметила стремительно идущего к ним Гарри и горько улыбнулась. Вот уж она не думала, что после войны, которую все с трудом смогли пережить, все они окажутся там, где есть сейчас и будут играть те роли, которые казались им когда-то чужды. Этот мужчина, с душой все того же озорного, но от этого не менее глубоко несчастного, мальчугана, умер. Оболочка, конечно, ещё существовала, из последних сил, но судя по количеству мозгошмыгов в его голове, осталось их очень мало. Лавгуд не могла даже представить, что одна роковая ошибка, одна фраза, взгляд, решение, которое прямо сказать со стороны было лишь каплей в уже бушующем море жизненных событий, смогут разрушить все. Может, именно об этом было пророчество, с которого все началось? Может быть, Старейшины неверно поняли или что-то упустили, и именно это исполнило его? Потому что хаос и разрушения начались именно в тот момент. Вся история перевернулась с ног на голову, каждый, кто обитал в Англии, почувствовал, что жизнь кардинально изменила свой ход. И ведь верно, уничтожив искреннюю любовь, ту, которая пережила так много, которая простила смертные грехи, создала прекрасное, волшебники пошли против природы, а значит… Гарри, как обычно, натянуто улыбаясь, подошел к подругам и, взяв Гермиону за руку, поздоровался. Полумна в своей манере ответила ему, а Гермиона так осталась стоять гипсовым изваянием посреди кишащей людьми и волшебными существами платформы. Присутствующие, казалось для фона, люди оборачивались, узнавая в них героев войны, созерцая их сломленные души и внутренне радуясь, что они на своих местах. Вот так. Вот и все благоговение. Общество было несомненно благодарно им, но не за спасенные жизни, теперь не за это. За спасенные души. За чистую совесть, за мирное небо, за спокойный, без кошмаров, сон, за легкость, с которой они жили. В этом людская суть: спасибо, что это не я. На платформе появилась ещё одна фигура. Встретить её здесь, было бы ожидаемо, но то, что она, завидев в толпе именно этих трех человек, поспешила присоединиться к ним, было очевидно неправильно. Или так всем могло показаться. Или даже не всем, а только тем, кто знал. Невысокая, волшебница, с черными густыми волосами, собранными в высокий хвост на затылке, в малиновом платье, так элегантно подчеркивающим её прекрасное тело, присоединилась к особняком стоящим героям этого мира. — Доброе утро, Панси, — произнесла Полумна, медленно кивая. Волшебница кивнула в ответ, и задумалась над тем, что девушка, работающая с ней уже второй год, в данный момент напоминала больше её пациентку, чем помощницу. Но к этому привыкаешь. Полумна оказалась хорошим человеком, никогда не делящим мир на черное и белое. Словно её особое мышление позволяло видеть не поступки, а их причины. — Доброе, Поттер, — спокойно произнесла Паркинсон, даже не удосужившись наградить мужчину своим взглядом, а тот в свою очередь даже не постарался скрыть своей неприязни и хмыкнул в ответ. Когда обмен любезностями был окончен, Поттер все же решился задать вопрос, который мучал его уже целую неделю, ровно с той минуты, когда ему сообщили, в качестве терапии Гермиону нужно вернуть в Магическую Англию. — Зачем мы здесь? — Лично ты, Поттер, действительно здесь ни к чему, — парировала Панси, самодовольно оглядывая волшебников, снующих то тут, то там. Каждому было интересно взглянуть, ведь прямо в этот момент, для них происходило нечто легендарное: Гермиона Грейнджер, пропавшая из волшебного мира добрых пять лет назад, снова стоит на перроне платформы 9 и ¾. — Он здесь, — прошептала Полумна, и три пары глаз устремились в толпу, жадно выискивая Его. А в голове четвертой волшебницы, которую все списали со счетов, заговорил голос. «Он здесь. Но кто это? Не простой «он», всем знакомый и тот, кого рады видеть. И не благоговейный «он», который важный или знаменитый волшебник, как Гарри. И даже не тот «он», которого можно до жути испугаться и суметь лишь тихо прошептать это местоимение, не осмеливаясь произнести имени. Этот «он» лишь заставил их напрячься и понизить голоса. Значит этот человек и важен, и может быть знаменит, видеть его не рады, но видеть его опасно. Кто ты, «он»?» Когда заинтересованная собственным вопросом Гермиона медленно повернула голову, в ту же сторону, куда были устремлены взгляды её сопровождающих, ответ на вопрос возник в голове, будто сам собой. Она не видела его лица, только мелькнувшую в толпе белую, как первый снег, макушку, и все поняла. Он действительно был здесь. — Что он здесь делает? — зашипел, подобно Нагайне, Гарри. — Он работает в Хогвартсе, и отбывает в школу вместе с учениками. Каждый год, — произнесла Панси и повернулась лицом к Гермионе. Едва заметно растянув губы в улыбке, Паркинсон наконец-то впервые обратилась к своей пациентке напрямую. — Гермиона, ты знаешь, что мы здесь делаем? А Гермиона молчала, потому что могла себе это позволить. Наконец-то от нее не ждали умных речей или поступков, достойных самой умной ведьмы десятилетия. Даже она сама перестала ждать от себя чего-то, потому что смысл жизни потерян, и отправляться на очередные поиски не было ни сил, ни желания. К тому же смысл её жизни был недостижим, а если и можно коснуться его рукой, то только по обоюдному согласию, иначе просто нет смысла. И эта петля не была просто чем-то бесконечным, возвращающимся к началу, она была той, с тремя захлестами, которая легко, лишь стоит расслабиться, затягивалась на шее. Так она выглядела, так ощущалась, таковой и была. — Она не ответит. Никогда не отвечала. Не думаю, что и сейчас найдет силы, — произнес Гарри, с отчетливо слышимой горечью. А между тем, тот самый «Он», уже завидев в толпе группу людей глупо стоял. Остывшее в одночасье сердце бешено заколотилось в груди, от одного лишь осознания. «Она» здесь. Пять лет не знать, что с ней, куда пропала и для чего все это было. Он просто чувствовал, что разгадка в ней. Все причины, ответы на все вопросы заключались лишь в ней одной, пропавшей бесследно пять лет назад. Пять лет. … А ведь он вернулся. Струсил тогда, не смог спасти гребаный мир от пророчества, не решился оставить, не захотел быть героем, вернулся. Не сразу. Спустя каких-то несколько недель, стоял на пороге. Не смел постучать, не имел на это больше никакого права, но был там. Рядом с ней. Каждое утро смотрел в окно её дома и видел, что жизнь покинула оболочку. Каждый вечер наблюдал за тем, как включается в её комнате свет. Каждое утро с надеждой жаждал увидеть её силуэт в окне. И лишь однажды, оставив её одну, только для того, чтобы снова вернуться, чтобы снова молить Мерлина, чтобы эта вынужденная мера принесет свои плоды, он её потерял. … А он ведь вернулся. Тем вечером, привычно стоя недалеко от её дома, он ждал, когда в первом окне справа, на втором этаже маггловского дома зажжется свет. Хрупкий силуэт подойдет к нему, не без усилий поднимет створку, пройдет влево, к комоду, достанет пижаму, пройдет несколько мгновений и свет в этом окне погаснет. Он ждал, заламывая руки. Пальцы жалобно хрустели, а он ждал, не обращая внимания ни на что. Лишь на первое окно справа. Поднялся ветер, бьющий сильными холодными, пробирающими до костей, порывами в спину легко одетого молодого мужчины, прогоняя или наоборот, заставляя войти в дом. На город обрушился дождь. Тяжелые крупные капли щелкали по асфальту, с сотней брызг разлетались в стороны, как и пылающее любовью сердце Драко Малфоя, смиренно ждущего, когда же включится свет. На задворках сознания, разум, внутренний голос, предчувствие, злобно шептало, что свет не включится больше никогда. Но он ждал. Уходил. Возвращался следующим утром. Новым вечером, так же преданно, самозабвенно, из последних сил, ожидая света. Ожидая её силуэта. Все, что ему было нужно, знать, что она жива. Он был готов любить её на расстоянии, лишь бы так было лучше. Черт возьми, он даже был готов видеть этого бугая Уизли, в своих обносках, приходящего к ней, лишь бы помогло. Только бы этот гребаный свет в первом окне справа включался. Пять лет… Пять долгих лет никто не включал свет. Он знал это, потому что был там каждый день. Мечтая лишь о том, что вот-вот загорится лампочка, и он войдет в этот дом. Обнимет её, наплюет на все, лишь бы горел этот свет. Но не вчера. Вчера его не было. Он, наконец, решил, что не дождется, что больше некого ждать. Он смог осознать, что потерял её, отпустил сам, по своей воле. Сам разрушил последнее прекрасное, что было в его жизни. И вот «она» здесь. И «он» был здесь. Но больше не чувствовал её. Словно забыл, словно все перегорело. Просто знание того, чтобы она была жива, запустило сердце, но не привычного тепла по телу, ни дрожи в конечностях. Он с грустью улыбнулся, и, смешавшись с толпой, продолжил привычный ему маршрут, пролегавший мимо них, к первому вагону Хогвартс — Экспресса. Поравнявшись с ними, он сдержанно кивнул в знак приветствия. На секунду, просто проходя мимо, он поймал её взгляд на себе, но не увидел в глазах души. Дымка, чертова пелена на глазах. Гермиона словно восковая кукла стояла там, в окружении людей, но не была с ними. Не мысленно. Поттер сжимал её руку, а она просто этого не замечала. Панси задала ей какой-то вопрос, а Поттер грустно отвечал за нее. Гермиона стояла, уставившись на него мертвым взглядом, от которого дрожь по телу, от которого бежать и не оглядываться, как в фильмах ужасов, как боггарт, в его шкафу. Опустив голову, он ушел. Снова смешался с толпой, чтобы не видеть её, чтобы сердце перестало так быстро биться, чтобы отделаться от окутавшего его липкого страха, расползавшегося жирным нефтяным пятном по венам. — Гермиона, ты знаешь, почему мы здесь? — настойчиво продолжала задавать свой вопрос Панси, ожидая. Должно было сработать, потому что если нет, то на этом все. То жизнь, та, бьющая ключом, окончательно покинула тело молодой девушки, и бороться за её здравый смысл, за разум, было бесполезно. … А ведь она возвращалась. Первое время. Первый год она приходила домой. Только свет не хотелось включать. И просыпаться утром, и говорить с людьми вокруг. Не было желания больше врать тем, кто врал ей. Рон, клявшийся ей в вечной любви и бросивший её запиской. Маленьким клочком бумаги, на котором нацарапал лишь: «Я не справился». Этого предателя не хватило даже на целое письмо, с полагающимися ему «Дорогая Гермиона» и «С уважением, Рон». Разве можно винить его за то, что он не справился? Лишь разрушил все до самого основания, бросил изнеможенное тело на руинах её же жизни и не справился. С чем, спрашивается, он не справился? С муками совести? Знакомы ли они ему? Нет. Ответ на поверхности. Как и обладатель этого куска пергамента. Тяжело любить сломленного человека. Почти невозможно. Гарри. Продолжает лгать себе, приходя в клинику, держа за руку. Лжет и Джинни, к которой возвращается каждый вечер, но больше не хочет её касаться. Лжет Панси, на которую смотрит хищным изголодавшимся зверем. Лжет мне, говоря, что не оставит. Говоря, что я смогу это пережить. Лжет, потому что повинен. Потому что страшно. — Ты знаешь, почему мы здесь? — снова этот вопрос. — Потому что здесь всё началось, — прошептала Гермиона, глядя в глаза Паркинсон. И та кивнула. Не ошиблась в себе. Была уверена, что это было ей нужно. Гарри Поттер молча смотрел на подругу, заговорившуюся впервые за пять лет. — Ты знаешь, кто это? — новый вопрос от Полумны, которая так же была участником игры, застал в врасплох не только Гарри, но Панси. Длинный палец девушки указал в сторону первого вагона, где у дверей ожидая свой очереди, не оглядываясь, стоял Драко Малфой. — Драко Малфой, — прошептала Гермиона, безучастно глядя в сторону, указываемую ей Полумной. — Несколько месяцев назад ты не узнавала себя, Гермиона, но помнишь его? — ошеломленно поинтересовался Гарри. Гермиона не ответила. Просто изучала молодого мужчину, разительно изменившегося за все это время. Не подмечая ничего особенного, её мозг подсказывал, что он изменился. «Будто устал от самой жизни. Глупец. Все проще, чем кажется. Лишь несколько препаратов и ты больше не узник боли или горьких воспоминаний. Бери пример с меня». — Кто такой Драко Малфой? — уверенно спросила Полумна, продолжая затеянную ими терапию, не обращая внимания на Гарри.  — Любовь, — прошептала Гермиона и улыбнулась. Не искренне, а с долей безумства, которое царило внутри, которому она позволила взойти на престол. И больше не произнесла ни слова. — Оставим её, — произнесла Панси. Гарри и Полумна обеспокоенно взглянули на девушку, но по какой-то причине и сами чувствовали, что это верно. Отпустил ледяные руки Гермионы, они направились к выходу с платформы. «Он» заметил это. Увидел, как Поттер, Паркинсон и Лавгуд, исчезли. Осталась лишь она. Дети, спешившие занять свои места в поезде, и взрослые, провожающие своих чад в школу, будто не замечали её, периодически несильно толкая, от чего её хрупкое тело дергалось из стороны в сторону. Сердце защемило. Он увидел её впервые за пять лет. Живую. Когда-то, казалось, что это все, что ему нужно. Ей нужно. Но сейчас он был уверен, что оболочки не достаточно. Пришло время занимать место в вагоне для преподавателей, а он, сжимая в руке билет и волшебную палочку уже устремился в другую сторону. В неправильную сторону, кричал ему рассудок, в совершенно неверную. Но аккуратно расталкивая людей, он шел к единственному месту, где быть сейчас правильно. «Она» заметила это. Краем глаза увидела какое-то оживление в толпе людей, но пошевелиться не смогла. Не хотела двигаться с места, где все началось. Ещё несколько шагов, и Драко Малфой, уставший от жизни, от боли и страдания стоял напротив Гермионы. Слишком близко, для человека, не чувствующего ничего. Он услышал аромат её духов и яблочного шампуня, а она призналась себе, что запах малины и мяты будоражит в ней чувства. — Привет, — шепотом произнес Малфой, глядя в глаза девушки, которую любил. Гермиона не смогла не ответить. — И тебе, — теперь этот голос казался чужим. И ему и ей. Он больше не знал девушку, стоящую перед ним, а она, не знала ту, что говорила сейчас за нее. — Как дела? — глупый вопрос, придуманный ради приличия, лишь для того, чтобы заполнить паузу в беседе, но впервые он жаждал узнать на него ответ. Гермиона лишь смущенно пожала плечами, не зная, что сказать. — Твои? — спросила она. «Хочу знать. Хочу точно знать, что ты счастлив, потому что должен. Потому что согласилась на всё это ради тебя. Ты должен. Был. Быть. Счастлив. И твои дела. Должны были быть в порядке. Счастлив. Слышишь? Отвечай, ну же. Говори. Расскажи. Быстрее. Расскажи, что влюбился. Говори немедленно. Говори. Мне нужно это слышать. Знать, что мы сделали все верно». Безумный голос с надрывом задавал эти вопросы в её голове, заставляя руку нервно дернуться. — Преподаю в Хогвартсе, — просто ответил он. «Ни хорошо, ни плохо. Не так должно быть. Ты должен быть в порядке. Только ты. Ты. Драко Малфой». — Хорошо, — произнесла она невпопад. — Где ты была? — спросил он, устав играть в игру, не зная правил. К черту их, просто спросить. Потому что невыносимо нужно знать. Хотя он уже обо всем догадался. Видел это в её глазах. Она не справилась. Да и Панси была с ней не по причине огромной любви. — В отпуске, — ответила Гермиона. — Очень давно не отдыхала. — Пять лет? — Пять лет. Ты считал? Ровно пять? Ты слишком пренебрегаешь месяцами. Не кажется? А дни? Чем тебе не угодили дни? Ты разве не знаешь, что все они складываются в эти твои лета? Но как же можно так беспечно относиться к времени? — затараторила Гермиона, забывшись вопросами. Мозг включил защитную реакцию, отгораживая бедную девушку от потрясения. — Я ведь вернулся, — произнес он, и в голове у обоих щелкнул затвор, — не оставлял тебя. Был каждый день рядом. «Ломает. Что-то ломается. Слышишь? Стена рушится. Хруст. Какой громкий. Что он делает? Что говорит? Разве можно? Разве можно? Можно? Зачем? Почему ворвался? Почему не уехал, как тогда. Когда было велено? Когда было правильно? Зачем сейчас? Пять лет? Почему пять? Кто решил что пора? Панси? Что делать? Говорить? Снова закрыть? Перетерпеть? А сможешь снова? Снова молчать? Снова ненавидеть? Снова принять? Снова любить». — И я возвращалась домой, — сказала Гермиона. — Видела тебя. Всегда видела, пока ты однажды не ушел. Как будто-то из сердца. Тогда все оборвалось. Тогда случился отпуск. Я почти ушла насовсем, но мне не позволили. Представь. Я почти ушла, а они вернули. Залезли в голову, чтобы помнила, чтобы мучилась. Так ведь нельзя, да? Просто отпустить, чтобы пророчество не сбылось. Потому что им будет скучно, грустно и больно. Только им. Не нам. Не отпустили. Представь. Сказали жить надо. Сказали, существуй, пока мы не наигрались. — Что ты говоришь? — Драко сделал ещё один шаг, а Гермиона так и стояла. Потому что это её место, и она первая пришла. И не уйдет, пока не заберут. Будет стоять, будет ждать. Чего? Кого? Знала ли она, просто чувствовала, что нехорошо. Как-то внутри сжалось все, а после развернулось. — Я хотела уйти. Почти ушла. Красиво шла, во сне. И больно не было. Никому. Я просто уснула, знаешь? Видела тебя. Прости, что говорю. Прости за это. Нельзя так было. Нельзя. И видела, что хорошо у тебя все. Как счастлив ты. Подумала, что не причудилось. Знаешь, что хочу сказать? Как реальность было все. Будто увидела будущее, наяву. И легко стало, радостно сразу. Признаться, ощутила пророчество на себе. Поверила в него, искренне. Ты счастлив? Скажи. Ответь. Прошу ответь, что верно все сделала. Прошу соври мне, что я правильно поступила, — по щекам Гермионы текли слезы, голос дрожал, а остановиться она не могла. Только говорила и спрашивала, много вопросов было. — Тебе больно, наверное, слышать? Не надо. Не надо болеть мною. Ты должен был забыть, почему помнишь? — Почему Поттер не умер от смертельного заклинания? — выдавил Драко, глядя на нее с высоты своего роста. — От любви не умер. От большой любви. — И я от любви не забыл. Оно сработало. Сразу сработало. А потом все вернулось. Как-будто фильм маггловский посмотрел, с конца. — Так мы не разрушили пророчество? — Нет. Только друг друга. — Я в порядке, — произнесла Гермиона, широко улыбаясь. Это не была она. — Нет, не в порядке. И снова хруст, такой громкий, что казалось, каждому находящемуся здесь человеку было по силам его услышать. — Больше не больно. — Больно. Тяжелые глыбы падают с самого верха, точно в сердце. А трещина расползается, нещадно кроша стену, возведенную по надобности. По крайней нужде. — Ломаешь меня снова? — Вернись, — и в этом слове была лишь просьба. Просто брошенное слово, до жути искреннее. «Никто не просил вернуться. Никогда. Ни разу за пять лет. Говорили, что справлюсь. Помню. Говорили все пройдет. И это помню. Но вернуться… нет». — А я вернулась. «Правда вернулась. Почему же никто, кроме него не заметил, что я всего лишь ушла, но кажется, была готова повернуть назад. Почему все думали, что меня больше нет?» Поезд нетерпеливо загудел, призывая всех наконец-то собраться. — Иди, — произнесла Гермиона, и с глаз спала пелена безумия. Кристально чистый взгляд. — Идем со мной. — Иди. Иди. Иди. Не жди меня. Иди. Любить сломленного тяжело. Любить сломленной ещё хуже. Иди. Забудь. Снова. Тебе помогут. Они знают много заклинаний. Только попроси. Иди. Иди. Бормотала Гермиона, толкая Малфоя к поезду. А он наблюдал за ней, видел, как она борется с безумием, и теперь движимая разумом, отдалялась. Не думала о себе. Думала о нем. Думала, что думала о нем. Слишком сложно. Этот момент затягивался петлей на шеях обоих. Она выгоняла его, а он держался за её плечи, утягивая с собой. Так и боролись. Так и оставались на одном месте. А трое людей наблюдали за всем из темной ниши. За тем, что сделали, как все испортили, как попытались починить, а выход был лишь один: любить. Наплевать на все, и спрятать их, но вдвоем. И пусть всепоглощающий хаос и разрушение настигнет этот мир, сравняет с землей, но будет правильно. И жизнь текла бы привычно, легко, пусть и не долго. С хлопком они исчезли. И зрители, и виновники хаоса. Пара появилась в доме. В комнате, где уже пять лет не включали свет. Стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Глупо уставившись в ожидании. Чего? Конца света? В сердце Драко зажегся огонек, а Гермиона растеряно смотрела на кровать. На то место, где заливаясь слезами, прощалась с жизнью. Он обнял её крепко. Теперь и у нее на душе стало светло. И не было слов. Были лишь два человека, отчаянно нуждавшиеся в этом моменте. Лишь пара обреченных на совместную погибель, на бесконечное падение, на долгую дорогу, ведущую вперед, в неизвестность. Тяжелые вздохи, обезоруживающие поцелуи, крепкие, до хруста костей объятия. Стоны, эхом отдающиеся глубоко внутри, давно перепутанные, исполняемые дуэтом в кромешной темноте, в звенящей тишине. Только два человека, и больше никого в этом чертовом мире. В мире, который подвел их. Разрушил их счастье, уничтожил их, как самостоятельных, разумных личностей, раздробил в пыль «правильное» и «не правильное», развеял по ветру ощущение реальности происходящего, бросил полностью обнаженных, уязвимых, так остро чувствующих каждое прикосновение, поцелуй, стон, вздох, мимолетный взгляд, казалось бы даже мысли, путающиеся в их головах. Этот мир их чертовских подвел. Но два тела, разгорячённых, извивающихся в стремлении доставить удовольствие друг другу, быть ближе, чувствовать одно и то же, дышать тем же воздухом, наконец-то шли наперекор. Вопреки всему. Несмотря ни на что, лишь в затянутые поволокой родные, до скрежета зубов любимые глаза друг друга. Лед и пламя. Слизерин и Гриффиндор. Чистокровный и магглорожденная. Хорек и Поганая Грязнокровка. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер исполнили последнее пророчество. То, которое с трепетом перечитывали Старейшины, интерпретируя его как конец света, как полное разрушение мира, тотальное, окончательное и бесповоротное исчезновение всего в этой реальности. «Две противоположных реальности встретятся в последней схватке и потянут за собой миры, в пучину хаоса и разрушения».

А на утро, мир стоял там, куда его поставил Бог.