Алчущие и жаждущие

      Одуряюще вкусно запахло кровью и человеческой плотью. Мобэй остановился, принюхался, выискивая источник, и направился в собственные покои. Зайдя внутрь, он увидел, как Шан Цинхуа, расположившись на полу, склонился над трупом человека, погрузив своё лицо в распоротое брюхо. Он жадно рылся среди склизких органов, тихо рыча, с остервенением отрывал куски мяса зубами и спешно заглатывал их.       Казалось, это зрелище не предназначалось для глаз Мобэя, но стоило его увидеть, как все мысли тотчас унесло прочь. Им овладело первобытное и инстинктивное желание, потребность взять Шан Цинхуа — быстро, грубо, пока тот не зарычит громче от удовольствия. Мобэй подошел ближе и опустился на колени рядом. Его появление не осталось незамеченным: Шан Цинхуа оторвался от человека, поднял голову, посмотрел на Мобэя диким, голодным взглядом, на одно мгновение заколебался, будто не узнал, кто перед ним стоит, но опомнившись, лениво выпрямился и вытер испачканный рот рукавом.       — Мой супруг, — проворковал он.       Он всегда обращался к Мобэю с подобострастными, приправленными сладкой кровью словами: «мой хозяин, мой любимый супруг».       Подавшись вперёд, Шан Цинхуа лизнул его щёку шершавым языком в качестве приветствия. Он жеманно улыбнулся, так, что в уголках раскосых глаз, подведённых сурьмой, появились морщинки, а между окровавленных губ — острые клычки; пушистые, рыжие хвосты метались из стороны в сторону, выдавая волнение. В этот момент в нём было столько животной и первозданной красоты. Он был словно олицетворение соблазнительности: узкоплечий и тонкий, между полами распахнутого ханьфу виднелась заляпанная алыми брызгами бледная кожа. Опустив взгляд, Мобэй увидел мягкий член Шан Цинхуа. Перехватило дыхание, а в животе зашевелилось возбуждение — подобно змее, почуявшей долгожданную жертву. Мобэй протянул руку к впалому животу Шан Цинхуа и размазал кончиками пальцев капли крови.       Кормящийся человеческой плотью и искренним восхищением хули-цзин был даром судьбы. Всего лишь взмахом тёмных ресниц или покачиванием бёдер Шан Цинхуа мог сотворить бурю в душе Мобэя, и тот не сдерживался — прижимал к стене, а Шан Цинхуа с жадностью принимал ласки, боль, скалил зубы и стонал, прося ещё. И ему хотелось угождать, давать всё, что просит, укладывать к ногам весь мир и смотреть, как он наслаждается его разрушением.       Каких только демонов Мобэю не приходилось видеть, но обнажённость и безотказность Шан Цинхуа пленяли: он позволял Мобэю делать с собой что угодно, хлестать по щекам, кусать, пить его кровь, брать его тело, где вздумается. Но при этом Шан Цинхуа оказался не простаком и глупеньким — он был непредсказуемым, притворщиком: на глазах у всех показывал страх и раболепность, падал на колени, целовал руки Мобэю. Но стоило им остаться наедине, закрывшись от остальных, Шан Цинхуа являл свою сущность: вся раболепность исчезала, напряженность стекала с плеч, движения становились по-лисьи ленивыми и плавными, в хитром взгляде явно читалось: «Мы оба знаем правду. Не лги себе, это я властвую над тобой». Он ухмылялся и приказывал тоном, не терпящим возражений: «Встань на колени» или «возьми мой член в рот полностью, не отлынивай», или «вылижи меня всего». И Мобэй, опьянённый чарами, неукоснительно подчинялся, вставал на колени и целиком глотал член Шан Цинхуа, давясь стонами и слюной, или с благоговением облизывал Шан Цинхуа с головы до ног.       Шан Цинхуа стащил окровавленными руками с плеч Мобэя накидку и бросил её рядом на пол. Пушистый, рыжий хвост обвился вокруг ноги Мобэя, привлекая внимание, и Шан Цинхуа произнёс вкрадчивым голосом:       — Прошу простить меня, мой супруг. Я был безумно голоден, а человек так сладко пах, не смог удержаться. Разделите со мной трапезу?       Мобэй бросил взгляд на чуть распухший труп: кожа была в тёмных пятнах, губы — сухими и потрескавшимися, нутро разворочено когтями Шан Цинхуа, кольца бледно-голубых кишок вынуты наружу, а видневшаяся в ошмётках органов гладкая и блестящая печень осталась нетронутой.       Одно пушистое ухо на макушке Шан Цинхуа заинтересованно дёрнулось, Мобэй, проследив за этим движением, не противясь желанию, осторожно притронулся к нему и ласково погладил. Шан Цинхуа довольно заурчал и прижался теснее к телу Мобэя, проведя носом по шее, слегка укусил и тут же облизал место укуса, призывая продолжить ласку. Мобэй провёл ладонью по волосам Шан Цинхуа, по его тонкой, бледной шее, видневшийся из ворота испачканного кровью ханьфу, огладил его бока и сжал худосочные бёдра. Шан Цинхуа издал тихий, одобрительный звук и требовательно ухватил пальцами за подбородок, заставил повернуться к себе, повстречаться взглядами. Его тёмные глаза возбуждённо сверкнули, а на губах появилась лёгкая усмешка.       — Покормите меня, — велел он, плавно присев на пол; один из его хвостов призывно изогнулся, словно палец, который манил к себе.       Мобэй придвинулся ближе к трупу и окунул руку в распоротое, сырое нутро, аккуратно вынув печень, взвесил её в ладони и оторвал ногтями маленький кусочек. Шан Цинхуа призывно раскрыл рот, Мобэй положил печень на язык, на что тот озорно клацнул челюстями, чуть не задев пальцы Мобэя и, тихо засмеявшись, принялся жевать. Он ел, облизывая пальцы Мобэя, собирая с них терпкую и алую кровь, а тот не мог отвести от него очарованного взгляда. Он в жизни никого и ничего не хотел так, как хотел Шан Цинхуа, к нему необъяснимо тянуло. Этот маленький притворщик вскружил ему голову, стал властителем мыслей Мобэя. Он ворвался в его жизнь рыжим вихрем, оплёл руки и ноги хвостами, сковал словно цепями. А Мобэй позволил этому случиться. Он полюбил его тонкое тело, полюбил смотреть, как оно дрожит от удовольствия, как заходится в экстазе.       Шан Цинхуа хитро наблюдал из-под ресниц, его длинный шершавый язык заскользил по ладони, губы раскрылись шире и вобрали пальцы Мобэя внутрь горячего рта. Его член заинтересованно дёрнулся и начал наливаться кровью, твердеть. Распаляясь от этого зрелища ещё сильнее, Мобэй испустил прерывистый вздох и приблизился к лицу Шан Цинхуа, оттянув нижнюю губу, просунул ему в рот язык прямо поверх собственных пальцев. Они мокро и неряшливо целовались, казалось, целую вечность. Когда Шан Цинхуа начал тяжело дышать, Мобэй заставил себя отстраниться от желанных губ, но тот потянулся за последним поцелуем, а потом ещё за одним.       — Вижу, не я один такой голодный.       Шан Цинхуа соблазнительно повёл плечами, ханьфу плавно соскользнуло с них. Откинувшись назад, он улёгся прямо на пол среди следов крови, грациозно вытянул босую ногу и погладил ступнёй грудь Мобэя. Он каждое мгновение близости превращал в приглашение, и Мобэй не мог не ответить — провёл пальцем по бледно-голубой вене на тонкой лодыжке и, приподняв ступню, прижался губами к солёной коже, облизал пальцы ног Шан Цинхуа, обласкав каждый с затаённым трепетом. Тот игриво улыбнулся и продолжил:       — Я всё ещё раскрытый с прошлого раза и мокрый от вашего семени.       Шан Цинхуа медленно раздвинул ноги и, подхватив себя под ягодицы, широко развёл их, бесстыдно предоставляя свою растраханную дырку на обозрение. По всему телу Мобэя — от кончиков волос на голове до пят — пробежала волна возбуждения. Он по-хозяйски запустил ладонь вдоль бедра, ведя по обжигающей коже, а затем повторил весь путь языком. Он погладил ягодицу и кончиками пальцев прикоснулся к припухшей, покрасневшей дырке. Протолкнув палец внутрь, он к своему удовольствию отметил, что внутри горячо и мокро. Шан Цинхуа был действительно широко растянут и не нуждался в подготовке.       Шан Цинхуа поёрзал, расслабляясь под руками Мобэя, из его рта вырвался довольный стон. Мобэй припал губами к чувствительной мошонке, облизал, аккуратно всосал кожу внутрь и, подавившись стоном, жадно вдохнул запах возбуждения и пота Шан Цинхуа, запах чужой крови. От переизбытка эмоций он не сразу разобрал его шёпот:       — Я хотел бы, чтобы ваши подданные, это никчёмное отребье увидели нас вместе. Увидели, как вы облизываете меня, как берёте, словно животное, прямо на полу. Я хотел бы, чтобы они увидели, кому я принадлежу, чтобы они жаждали и мечтали поменяться со мной местами.       Мобэй выдохнул, и выдох получился дрожащим, низ живота затопило жаром, в штанах стало мучительно тесно. Он спустил их и сжал ладонью свой член, пытаясь хоть на миг облегчить страдание. Отстранившись, он посмотрел на Шан Цинхуа сверху вниз: тот лежал расслабленный, манящий, и желание немедленно, грубо войти в его растраханную и мягкую дырку жёсткими рывками превратилось во что-то болезненное и безумное. Шан Цинхуа, чутко уловивший переменившееся настроение Мобэя, облизнулся и многообещающе улыбнулся.       — О, мой супруг.       Он плавно приподнялся, выпрямился, нависая над Мобэем и пренебрежительно толкнул его ногой в плечо. Тот было оскалился, но уловив намёк, повиновался и лёг на пол. Шан Цинхуа опустился сверху, оседлав его бёдра, и, придерживая член Мобэя за основание, направил его в свою податливую дырку. Обжигающее удовольствие пронзило Мобэя, словно хлыст. Его тело мгновенно забыло всё, кроме горячего и пульсирующего нутра, засасывающего его член глубже и глубже. Мобэй услужливо подхватил Шан Цинхуа под ягодицы и помог ему опуститься ниже.       Приняв член полностью и привыкнув, Шан Цинхуа вращал бёдрами в беспорядочном ритме, а после с какой-то злобой начал трахать себя членом Мобэя, не позволяя перехватить инициативу.       — Этого вы хотели, мой супруг? — Шан Цинхуа склонился ближе, почти лёг на грудь Мобэя, обнял его горло своими маленькими тёплыми ладонями и, усиливая нажим, сжал так, что дыхание перехватило. — Ведь этого? — От звука его голоса Мобэй вздрогнул, словно внутри что-то сломалось. — Будьте вежливы, поблагодарите меня: я дал вам то, что нужно, — процедил он сквозь зубы.       — Благодарю, — хрипло отозвался Мобэй, не смея пошевелиться под пристальным взглядом Шан Цинхуа.       Он взмахивал бёдрами всё сильнее, по залу разносились громкие шлепки кожи о кожу. Драгоценные украшения в волосах Шан Цинхуа звенели при каждом движении, покрасневшие губы влажно блестели, а пушистые хвосты взволнованно ходили ходуном позади него, случайно задевая ноги Мобэя. Он отпустил шею Мобэя, поднёс собственное запястье ко рту, впился в него острыми зубами и не отцепился, пока по руке вниз не побежали тонкие струйки крови.       — Пей, — твёрдо приказал он, хватая Мобэя за подбородок и подставляя окровавленную руку к губам.       Мобэй с готовностью распахнул губы, и кровь хлынула внутрь, заполняя рот тяжёлым привкусом соли. Рыча, он глотал, облизывая место укуса, присасываясь к коже, пытаясь полакомиться ещё немного, ещё чуть-чуть.       — Какой жадный, — пожурил Шан Цинхуа и широко провёл ладонью по всему лицу Мобэя, размазывая кровь по коже, помечая, словно свою собственность.       Их близость была многообразной: чувственной и медленной; пугающе грубой, жёсткой; или вот такой — безумной и всепоглощающей, вызывающей восторг. Они с Шан Цинхуа были точно две волны, которые встретились и поглотили друг друга. Если бы он попросил попробовать плоть Мобэя, тот, не раздумывая ни мгновения, оторвал бы от себя кусок и доверчиво преподнёс его в ладонях — как угощение, как дар.       Шан Цинхуа резко замедлил ритм. Теперь он, едва-едва качая дрожащими от напряжения бёдрами, насаживался на Мобэя. Он взял свой член в руку и принялся медленно ласкать его. Мобэй, оказавшись не в силах оторвать от него взгляда, гладил ладонями его бока и грудь, пощипывал затвердевшие соски. Слегка царапал ногтями кожу — к ней приливала кровь, а через мгновение появлялись красные линии. Мобэй прижал ладонь к животу Шан Цинхуа, пытаясь почувствовать движение своего члена внутри.       Тот гортанно и протяжно застонал, откидывая голову назад; на его изящной бледной шее выступили жилы, а по виску стекла крупная капля пота. Он гнался за наслаждением, водя кулаком по члену. Мобэй вскинул бёдра вверх, двигаясь быстрыми короткими толчками, принялся вбиваться в податливое нутро. Удовольствие ширилось, росло с каждым движением. Мобэю нестерпимо хотелось, чтобы трепетное чувство, возникшее в груди, длилось вечно. Он заворожённо наблюдал, как глаза Шан Цинхуа закатились от оргазма, а с губ сорвался тихий всхлип. Стиснув пульсирующий член, он кончил, и тёплое семя потекло на живот Мобэя. Грудь Шан Цинхуа часто вздымалась, на щеках алел румянец, а на лице ослепительно сияла самодовольная улыбка. Он выглядел удовлетворённым, обессиленным, готовым вот-вот рухнуть на Мобэя.       — Открой рот, — низким голосом попросил Шан Цинхуа.       Повиновавшись, Мобэй проследил взглядом, как Шан Цинхуа собрал дрожащими пальцами своё семя и настойчиво втолкнул в распахнутый рот.       Мобэй поймал себя на том, что наслаждался, когда Шан Цинхуа использовал его подобным образом. Он потакал всем его прихотям и капризам, и его невероятно возбуждало то, как высокомерно и с толикой презрения Шан Цинхуа обращался с ним, будто Мобэй был ничтожной тварью, ползающей у его ног и вымаливающей ласки.       Мобэй послушно облизал пальцы, крепко обхватывая бёдра Шан Цинхуа, медленно и аккуратно поднялся с пола, стараясь не вынуть всё ещё стоящий член. Шан Цинхуа тихо ахнул и обнял встающего Мобэя ногами за пояс. Тот обошёл труп и направился к постели, осторожно уложил Шан Цинхуа на неё и, проводя по линии его челюсти едва заметными движениями губ, прошептал благоговейно:       — Мой господин.       Шан Цинхуа хмыкнул и подцепил пальцами подбородок Мобэя, заставляя прижаться губами к его губам. Их поцелуй был горьким, с привкусом семени и крови; страстным и жёстким, в нём было больше участия зубов, чем языка. Воспринимая это как поощрение, Мобэй возобновил движения бёдрами, толкнулся глубже членом в горячее нутро Шан Цинхуа. Постанывая, он украшал его шею метками — после они нальются багряным и синевой, и Шан Цинхуа будет щеголять по дворцу с распахнутым воротом ханьфу, с достоинством демонстрируя всем своё «ожерелье».       Излившись, Мобэй зарылся носом в мягкую шерсть у основания уха Шан Цинхуа. Обуреваемый вспыхнувшими чувствами, он пытался признаться: «мой господин, мой возлюбленный, я хочу тебя, я тебя никогда не отпущу», но изо рта вышли лишь нечленораздельные звуки и тихий стон.       Ошеломлённый ярким оргазмом, он лежал рядом с Шан Цинхуа и вдыхал его солоноватый, терпкий — ни с чем несравнимый аромат. Нежно поцеловав его в лоб, Мобэй притиснулся ещё ближе к тёплому телу и закрыл глаза. В тот миг он понял, принял, спрятал это знание в своём трепещущем от щемящей нежности сердце: если потребуется, он отдаст за Шан Цинхуа жизнь и последний вдох, вручит всё до последней капли крови в руки врага.