universe

***

Hurts — the water

      Ему кажется, что он тонет.       Ему кажется, что вода смыкается над головой и разом продают все звуки. Кажется, что воздуха не хватает и лёгкие горят от нехватки кислорода, когда его тянет всё дальше и дальше на дно. И как бы он не старался всплыть на поверхность — ничего не выходит. Он не чувствует себя в безопасности. Он чувствует это уже давно. Он с каждым разом чувствует, как вода тянет его вниз туда, откуда уже не выбраться.       Вода — любовь. Любовь — вода. Странная аналогия, но именно так он думает.       Любовь, как вода, тянет тебя в свои объятия всё глубже и глубже, пока окончательно не утащит на дно; пока не коснёшься ногами дна; пока спасительная поверхность не останется где-то далеко-далеко, что даже если захочешь всплыть — ничего не получится. Любовь, как вода, окутывает тебя со всех сторон, стискивает в своих объятиях, заставляя лёгкие сжиматься лихорадочно от нехватки кислорода, и тянет на дно.       Для него любовь ничто иное, как самое страшное наказание.       Один единственный раз влюбившись не так, он боится совершить ту же ошибку во второй раз.       Если он узнаёт, что кто-то испытывает к нему симпатию и то чувство на букву «в» — он отдаляется от них, прекращает общение. Даже если они были хорошими знакомыми, потому что он тупо боится того, что будет если он вновь откроется человеку.       Может он поступает эгоистично, делая так с другими людьми, но страх вновь влюбиться в нём сильнее, чем всё остальное. Раньше такого не было. Он влюблялся и не раз признавался в симпатии, но тогда это тогда — сейчас все совершенно наоборот. Сейчас он боится вновь утонуть в той любви, которая накрывает с головой и тащит на дно.       Он не хочет, чтобы это чувство вновь захватило его полностью, поселилось в груди теплым комком, но... сейчас он ощущает, что вновь тонет. Тонет куда-то в неизвестность и ему очень страшно, потому что...       Хосок вновь почувствовал это чувство влюблённости, но вот только... он не может назвать это влюблённостью. Абсурдно звучит, но это так, потому что это ему больше напоминает ту самую, которая тянет на дно и не даёт дышать.       Хосок один единственный раз чувствовал то слово на букву «л», которое так боится произносить даже в мыслях.       Хосоку страшно. Он боится того, что будет если — если! — он признается в своих чувствах, но... страх, сковывающий со всех сторон, намного сильнее, чем желание рассказать о, сжигающих его изнутри, чувствах. Во много раз.       Хосок иногда не понимает: как из яркого парня, который был душой компании, он превратился в жалкое подобие прежнего себя? Иногда он не понимает, когда насмешки и оскорбления в его сторону стали чем-то обыденным? Иногда он не понимает того, как все его «друзья» вмиг отвернулись? Иногда он не понимает, как он стал для всех человеком, над которым можно издеваться?       Иногда он не понимает: как в Чонгуке живёт такая мразь.       Ведь из-за него всё это.       Ведь из-за него Хосок превратился из яркой личности в серую, забитую мышь, если так можно сказать. Благодаря ему он терпит все эти насмешки и издевательства. Потому что Чонгук не захотел в тот злосчастный день нормально поговорить, обсудить всё.       А потом тот сделал так, что Хосока все начали ненавидеть, хотя он в той ситуации ни в чём не был виноват. Отношения длинною в год исчезли вмиг очень нелепо. Он ни в чём не был виноват, а вот Чонгук — да.       Хосок даже не старался хоть что-нибудь изменить, потому что знал — не поверят. Ведь кто он такой по сравнению с Чон Чонгуком? Ведь в его правду поверили все, а в его — нет.       Каждый день похож на предыдущий: всё серое, безликое, пока в один из дней в безвыходную палитру не врывается он, разбавляя всё ярким цветом и его стучащим в глотке сердцем.       Он вновь почувствовал ту самую, которая в прошлый раз утянула его на дно, не давая всплыть на поверхность, когда он сильно этого хотел.       Хосок сильно боится этого чувство, что в груди расцветает неумолимо. Подавлять пытается не раз, но оно вновь с удвоенной силой прорастает, укрепляясь в груди надолго, что никак не выкорчевать. Но в какой момент он смиряется с тем трепещущим чувством, из-за которого сердце заходится неистово в грудной клетке, что иногда ему кажется вот-вот и пробьёт её. Хосок смиряется с тем, что он больше никогда не признается в своих чувствах никому, пока не случается непредвиденное.       Пока тот, из-за которого у него сердце заходится в бешеном ритме в груди, не садится напротив него и не улыбается застенчиво, говоря тихое:       — Привет.       Хосоку кажется, что он тонет в этот раз окончательно.

***