Зачем он отошёл от ведра

      — Всё очевидно, — говорит Макки однажды, пока Ойкава, подобрав коленки, восседает на его кровати и потягивает слабоалкогольную газировку, — вам просто необходимо серьёзно поговорить о… некоторых аспектах ваших взаимоотношений, и выяснится, что вы идиоты, проебавшие несколько лет из-за тупости. Ойкава усмехнулся на это заявление и значение придал нулевое. Точно такое же значение ему придаёт Ива — Тоору уверен в этом. Хотя ладно, за дружбу можно накинуть пару единиц. Он уже жалеет, что поделился самой сокровенной тайной своих башки, сердца и души, потому что Макки не знает о чём говорит. Собственно, Ойкава и не ждал решения проблемы, он хотел лишь её хоть кому-нибудь обрисовать. У них с Матсукавой всё завертелось с порога спортивного зала, когда Такахиро зверски опоздал и первое, что увидел на новом для себя месте — задница. Шикарная спортивная задница Иссея, нагнувшегося за мячом. Ойкава держится за стенку, смотрит в пустоту и отчаянно щурится, пытаясь собрать картинку воедино. Он явно ступил, когда мешал красное вино с коньяком. Те, кто его не останавливал, тоже ступили. В голове – Иваизуми и вертолеты. А где Иваизуми? — Как себя чувствуешь? — мозолистые пальцы практически невесомо ощупывают поврежденное колено. Ива сидит перед ним на корточках, склонив голову и осматривая (не)здоровый синяк и явный вывих, а может и надрыв связок, коленной чашечки — лечить такую травму долго и больно. Теплое дыхание чуть касается обнаженной кожи, от волос тянет яблочным шампунем, а сам парень так близко, он так обеспокоен состоянием Тоору, он так нежно и бережно обращается с ним… Мурашки предательски тянутся вниз по рукам и спине, оставляют тяжесть ниже живота, зверская боль тоже присутствует — не от касаний Ивы, от удара о корт, — и Тоору стонет от болезненных пульсаций, морщась и сдерживая слёзы, и с силой сжимает скамью, на которой сидит. — Пиздец, Тоо, — звучение прозвища как ливень — отрезвляет, потому что Иваизуми обращается к нему так, когда очень сильно злится. — Ты себя убиваешь, идиот. От перенапряжения ты не станешь сильнее, а только слетишь и подведешь команду. Ты этого хочешь? Жалеть о том, что не позаботился о себе, когда это было необходимо? Ойкава смотрит в карие глаза напротив — темнее его собственных; острый взгляд выжигает душу и заставляет поджаться внутренности, Тоору кажется, что он перестает дышать от чувства вины и безысходности. Но в то же время ему безумно приятно, что Ива никуда не ушел, как все остальные, а сидит перед ним, заглядывает в глаза, трогает его колено, и пытается влить в его несчастную головушку простую истину. Я хочу поцеловать тебя в благодарность, но ты не захочешь такого «Спасибо». Мысль не к месту пробегает быстрее, чем Ойкава успевает ее поймать. — Ойкава, — зовёт Ива. — Не спи. Тебе помочь собраться или ты на одной допрыгаешь? Ойкава хочет разреветься как глупая маленькая девочка. А еще он хочет поцеловать Иваизуми. Парень трясёт башкой, отгоняя вспыхнувшее желание. И на одном выдохе говорит: — Помоги мне, пожалуйста. Иваизуми отвозит его в больницу. Иваизуми остаётся на ночь. Иваизуми просыпается каждые два часа, чтобы убедиться, что Ойкава чувствует себя более-менее комфортно. Иваизуми играет с ним в сидячий волейбол, чтобы Ойкава не грустил. Тошнит нестерпимо. Ойкава в принципе не умеет пить. Каждая попытка нажраться в компании друзей и повеселиться заканчивается тем, что его друзья нажираются и веселятся, а сам он лежит-сидит в компании тазика или ведра и время от времени нагибается к нему. Конечности вялые и мягкие и почти не чувствуются своими, Ойкава по-дурацки надеется, что не помрёт от спазмов желудка. И в тот момент, пока мысли о бренности бытия его душат, ему резко хочется в туалет. Тоору хватается за ручку двери туалета, тянет на себя и с измученным стоном заваливается внутрь, пошатываясь и чуть ли не стекая по стенке. И видит. Видит вытянувшееся от охуевания лицо Иваизуми, перетекает расфокусированным зрением ниже. Блестящая аккуратная головка чужого члена меж пальцев становится эпицентром вселенной. Вселенная взрывается эйфорией, смущением и ебанутостью ситуации на фоне похоронной музыки в голове и звенящей тишины с проблесками журчания. — Очень красивый член, Ива-чан… — бросает Ойкава, пока не успел передумать, — я бы сел, — собственные слова кажутся достаточно тихими, картинка расплывается окончательно, а самого Ойкаву кукурузит и наконец ослепительно выворачивает. Макки его убьёт. Впервые он курит, когда находится на грани срыва. Его раздражает чувство собственной неполноценности, травма, которая всё никак не заживает; его раздражает, что ему ничего не даётся легко, как этому мелкому пидору эгоисту, что его высокие пасы лишены точности, оттого и бесполезны, хотя он выполняет свой максимум. Пишет блёклую смс Матсуну. У тебя есть сиги? Матсун лишь пишет, что да, есть. И не задает больше никаких вопросов. Они отходят подальше от спортзала, скрываются за углом. От тренировки прошло уже минут пять, они опаздывают, и Ива снова будет орать, злиться и бросаться нецензурными выражениями с угрозами убийства. Матсун флегматично сжимает губами фильтр, резко проводит пальцем по колёсику зажигалки, кончик мгновенно тлеет, и тут же пахнет едким табаком и приторной химозной хернёй. Ойкава неосознанно морщится и сдерживает тошноту от неприятного запаха. Тоору не кашляет, его не шароёбит, лишь вдалбливает слегка и вытесняет муть из головы и отвратительное волнение в желудке. Организм спокойно принимает новую плохую привычку и не пытается этому препятствовать, лишь горло дерёт. Иваизуми на него не орёт за опоздание. Не замахивается. Лишь держит за край горловины футболки, наклоняя к себе поближе, нахмуренно принюхивается и смотрит, долго так. Близко. Тоору даже немного стыдно. Было бы лучше, если бы Хаджиме наорал. Вечером Матсун жалуется, что Иваизуми выебал его морально за скуривание. Мир крутится перед глазами, в голове натуральная пустыня Сахара: невесомо проносится плотный горячий ветер и до больного давит на виски, а ещё где-то бьют в бубны африканские детишки вокруг стоящего у толчка Иваизуми и сгорают миражи в закате, опаляя привидившуюся картину розовым. Куча рук, удерживаюших его тело в пространстве, опускающих в прохладный оазис, словно фантомы и будто сквозь и насквозь. Шумит водопад, мгновенно пропитывая джинсы. Голоса раздаются под плотной непроницаемой пленкой, еле поступают в оплавленный экваторской жарой мозг. Черт, зачем он отошёл от ведра. Черт, он попал на стену. Так убери. Сам убирай за своим парнем. Он не мой. Не пизди. И не выёбывайся. Я должен побыть с ним сейчас. — Заткнитесь, не мех-х… шайте детям играть, — бормочет вяло и бессвязно, его снова скручивает-перекручивает, Тоору судорожно хватает воздух ртом, и на этот раз кто-то один удерживает его от профессионального украшения стен, вкладывая в руки ведро, приподнимая вертикально туловище и убирая растрепавшиеся волосы с лица. Слезы текут автоматически, горло сводит, а сам Ойкава думает, что лучше бы ограничился детским шампанским. Дома. Макки, тихонько работающий тряпкой недалеко от него и несомненно готовый повторить за Тоору от неприятного зрелища, фыркает. Дали ребёнку поиграть с алкоголем, поверив на слово, что пить научился, надо же. — Тоо, — строгий голос Ивы успокаивает и волнует одновременно, его прохладная и мокрая от воды рука осторожно и нежно приглаживает волосы к затылку, открывая лоб. — Ты еще здесь? — Прости, — бормочет Тоору, обнимая ведро. — Тебе не за что извиняться. Это я должен извиниться, что не проследил за тобой, я ведь знал, что ты… — Я тебя… достал, — он разлепляет полусонные глаза, но тут же зажмуривается, сфокусироваться невозможно. Хаджиме отбирает у него ведро и ставит на пол. — Ты мне важен. — Пиздун. — Давай охладимся? — Ива переключает лейку и обильно поливает Ойкаве голову, становится несомненно легче. — Тебя надо раздеть. Ойкава словно немощный — что недалеко от истины, — позволяет Иве стянуть с себя прилипшие к коже джинсы и футболку, ему становится морозно и он дрожит, стуча зубами. Иваизуми весь процесс придерживает Тоору со спины, успокаивающе поглаживая шею и бормоча то, что больше не отойдёт от него даже на поссать. Ойкава слышит это так чётко и громко, что на секунду ему кажется, что алкоголь выжался из него через поры. — Тогда не отходи. — Она ужасно целуется, — Тоору грустно пялится в потолок, раскинувшись на полу звёздочкой, размышляя, что могло пойти не так и почему пошло. — То есть… это было сказано слишком грубо. — Тебе просто ничем не угодить, — хмыкает Иваизуми, он, в отличие от Ойкавы пялится в тетрадь по литературе, призывая великого бога воды и пиздоречия на помощь. Того, к сожалению, не существует. — Нет, то есть, это было нормально, но… будто неправильно, и мне было почему-то дискомфортно, — Тоору путается в словах, не в силах описать, почему девушка вызвала отторжение. Она милая… нет. Она красивая как внешне, так и безумно красивая и добрая внутри, но Ойкава любит конфеты из тёмного шоколада и плохо переваривает карамель. Хаджиме переворачивается на бок, смотрит испытующе и пронизывающе. Тоору ёжится, ловя этот взгляд и думает, что глаза Хаджиме нихера не карие — болотные, едва заметная разница, которую многие годы он не замечал. — Может она что-то сделала, что вызвало такую реакцию? — Да, но… Внезапно вспыхнувшая идея заставила дыхание замереть, а пульс участиться до уровня разбега креветки из Карасуно, поразвлекавшись и выморозив Тоору по полной, она разлетелась осколками в голове, вызвав почти что микроинсульт. Ойкава судорожно взглотнул и отвёл взгляд. — Ты чего? — Ива ерошит собственные волосы, выдавая волнение. Догадывается? — Я не могу это объяснить, проще показать, — повисает секундная пауза, во время которой у Тоору сердце в пятках перекрутилось до искр, застыло, встало, едва способное пошевелиться, а потом начало орать как потерпевшее — раз, два, три… — Ну, покажи, — Хаджиме надо работать киллером. Не только из-за контрольного в голову — он не выражает лицом ничего, что выдало бы его. Выдавали жесты. Рука в волосах, дёрнувшийся уголок губ и застывшая неестественная поза. Ойкава шумно взглатывает, приподнимается, выпрямляется и смотрит в пол. — Да? Ты хочешь? — он не умеет разговаривать тихо, не в его характере, но он говорит и сам себе удивляется — настолько обескуражен. — Почему нет? — мы ведь друзья, да… — В этом нет ничего. Ничего. Точно. Ничего. Иваизуми сам на себя не похож, Ойкава думает, что тот Иваизуми, которого он знает, начал бы плеваться или ржать как скотина, или кидаться учебниками. И Тоору сам подбирается ближе к лежащему, давит на плечо, вынуждая лечь на спину, склоняется и заглядывает в заинтересованные глаза. Хаджиме прикрывает их, подставляясь, короткие пушистые ресницы трепещут, а рот легко размыкается. Тоору обхватывает ладонями его скулы, чтобы было удобно, напряжённые руки подрагивают. Вздох. — Демонстрируй, — шёпотом. Тоору касается своим носом чужого, собирает дыхание и целует неловко, коряво, скорее тычется и забывает втягивать носом воздух. Иваизуми весь обмякает, Тоору чувствует, как его губы поддаются, позволяя, доверяя. Сам же Ойкава немеет будто, ведь не в силах пошевелить конечностями, и не знает, как врубить свой опорнодвигательный аппарат. Хаджиме помогает ему почистить зубы, елозя щёткой во рту Ойкавы. Тоору чувствует себя лучше, голова, покрытая полотенцем, совсем немного болит, но тошнить перестало. Сплюнув в раковину, Ойкава поворачивает голову и внимательно смотрит в лицо Ивы. — Можно поблагодарить тебя? — Нужно, — и целует его сам, как когда-то Тоору его.