Хён, ты занят?

— Юнги-хён, это Хосок, ты занят? — за полупрозрачной дверью раздаётся знакомый, звонкий голос.       Чон приходит каждый день ровно в шесть утра, когда Юнги, ещё сонный и голодный, только-только садится за работу. Это продолжается всё то время, что их группа провела вместе, включая преддебютные годы, и Юнги искренне не понимает, зачем Чон подскакивает ни свет ни заря и несётся по общежитию в комнату Мина, вместо того, чтобы начать свой день как подобает: позавтракать, заняться тренировками, попрактиковаться в новой хореографии к будущему альбому, поработать над своим запланированным на лето микстейпом, оставить для Арми сообщение в Твиттере или выйти в VLive. Нет, ему, кажется, жизненно необходимо прийти с утра пораньше к Юнги и ровно три раза постучаться к нему, чтобы пустил в студию. — Занят, — хрипло отвечает Мин, оставаясь неподвижным на стуле с накинутой на спинку кофтой, но уже через секунду поднимается на ноги, вздыхая, и впускает улыбающегося Хосока, задающего привычное: «Чем?» и подходящего к столу с включённым компьютером. — Песней, — Юнги немногословен по утрам, но Чона это совсем не смущает и не обижает, напротив, он становится, наблюдая за таким состоянием хёна, ещё более разговорчивым и жизнерадостным, чем есть на самом деле. — Ой, над той, которая будет заглавной в альбоме? — Хосок усаживается прямо на стол и закидывает ногу на ногу. — Просил же не делать так, — Юнги хмурится, указывая пальцем на сидящего. — Ещё и на ноты… Помнёшь — отправлю распечатывать заново. — Да, ладно, не злись, — отмахивается младший. — Разве не знаешь, что сидеть на нотах — это к успеху? — Кто тебе такое сказал? Бред. Успех не от этого берётся, иначе, в мире не было бы ни одного не знаменитого исполнителя, — лениво бубнит под нос Юнги, и прищурившись, открывает программу для записи. — Надень очки, — советует Хосок, но получает лишь отрицательный ответ. — Никогда меня не слушаешь… — Чон легонько ударяет Мина по плечу, едва коснувшись пальцами его оголённой кожи, не прикрытой воротом свободной белой футболки, резко отдёргивает их и, притворившись, что всё в порядке и ему не неловко, складывает руки на груди и смеётся так, что Юнги не разбирает слов в партии, звучащей в наушниках. — Потише, — Мин, что не удивительно, даже не почувствовал лёгкого прикосновения и продолжил копаться в программе с самым невозмутимым и серьёзным видом. — Потише да потише, я вообще-то пришёл, чтобы тебя на завтрак позвать, — с ноткой обиды говорит Хосок, потому что Юнги, иногда, ну совсем ни на что не реагирует, даже на него, что обижает вдвойне и укалывает где-то внутри. Но Чон понимает, что старший по утрам всегда такой, закрытый и неприступный. — Ребята, наверное, уже заждались, пока ты здесь сидишь, и если всё-таки не появишься — пропустишь собрание. Намджун хотел кое-что обсудить. — Так бы сразу и сказал, что собрание, — Юнги нехотя, но отправляет устройство в спящий режим, накидывает чёрную длинную кофту, пряча в её широких рукавах вечно холодные руки и идёт к выходу, пока Хосок не хватает его за локоть. — Причесался бы, хён, а то такой страшненький, — шутит Чон и снова улыбается. — Все мы по утрам страшненькие, — тянет Юнги, но младший, похоже, не принимает отговорок и берёт с полочки расчёску. Волосы у хёна любимого, мятного цвета, но жёсткие и тонкие от постоянных перекрасок и химических обработок. Юнги не раз хотел пожаловаться, что его красят без его согласия и у него так, рано или поздно, выпадут волосы. Чимин «успокаивал» и говорил, что существуют парики, но обычно «получал» за это и выслушивал длинную лекцию, почему он плохой друг, в то время, как другие падали со смеху. Хосок, конечно, не мог не позаботиться о Юнги, потому что привык делать это с момента знакомства с ним и однажды принёс ему оздоровительный бальзам для волос. Правда, хён начал пользоваться им только после того, как Хосок сам затащил его в ванную и провёл все процедуры, не обращая внимания на Юнги, смущающегося своей наготы перед младшим, и оттого ругающегося во весь голос, что даже в коридорах на этажах ниже было слышно.       Хосок зачёсывает волосы Юнги на бок, аккуратно касаясь прядей и заправляя выбившиеся за уши. Он буквально борется с одолевающим желанием провести ладонью по бледной щеке, оставить на ней невесомый поцелуй, но сдерживается, сдерживается как всегда и не решается сказать того, зачем приходит к Мину каждое утро. В начале, когда их отношения были не так хороши, он не осознавал, зачем ему лишний раз надоедать хёну, но со временем, после напряжённых, полных отчаяния и радостей, взлётов и падений, лет, что они пережили вместе, Хосок и Юнги по-настоящему сблизились. Не было ещё ни дня, проведённого порознь, разве что кто-то из них отправлялся по делам на другой конец города или уезжал в отпуск, или же летел в другую страну, чтобы записать клип, но и тогда они оставались на связи.       Хосоку Юнги нравится, нравится давно и совсем не по-дружески. Он сходит с ума от чувства, разгорающегося внутри всякий раз, как старший проходит мимо или бросает на него случайный взгляд на репетициях или концертах. Ему трудно скрывать всё под маской, когда настаёт момент выхода на публику, и трудно до боли в сердце, потому что Юнги, после очередного интервью, спрашивает, всё ли с Чоном в порядке, и почему он не обращал на него никакого внимания. Хосок отделывается простыми извинениями и красными щеками, жалея, что не в силах рассказать всё, не в силах рассказать о том, что он совсем не в порядке. Конечно, можно было бы заигрывать с Юнги и пусть фанаты списывают происходящее на фансервис, но Хосок такой роскоши себе не позволит, потому что его чувства — не фансервис, они реальны, и он дышит ими как воздухом. — Готово, — Чон заканчивает и удовлетворённо улыбается. — Спасибо, Хоба, — Юнги наконец-то просыпается. Прикосновения Хосока наполняют его энергией, и он открывает до сих пор слипающиеся, сонные глаза, часто моргая. — Теперь я могу пожелать тебе доброе утро, — радуется Чон и взяв за руку старшего, тянет за собой.

***

      В просторной, в белых тонах кухне уже все собрались. Чимин и Тэхён раскладывают приборы для каждого мембера, Джин достаёт из духовки творожную запеканку, напевая песни, Намджун накладывает в глубокую тарелку сметану и рассказывает о чём-то Чонгуку, наблюдающему за процессом. Они выглядят как настоящая семья, только не хватает ещё двоих, наконец появляющихся. — Я привёл Юнги, — салютует Хосок и отпускает его руку тут же, как на них оборачиваются пять пар глаз. — Доброе утро, — машет Чимин, оставляя последнюю пару палочек около тарелки. Тэхён одновременно повторяет за другом и они, смеясь, дают друг другу пять, повторяя, что их связь соулмейтов невероятна. — Доброе утро, хён, — говорит Чонгук, облизывая палец, которым намеренно зачерпнул из тарелки сметану. — Чонгук, мы сейчас будем завтракать, ну потерпи, пожалуйста, — Намджун накладывает последнюю ложку и уносит тарелку на стол, чтобы младший больше в неё не лазил. — Привет, хён! Как спалось? — он смотрит на Юнги, пытаясь разглядеть его состояние. — Неплохо, по крайней мере до двух часов ночи. Не мог уснуть после вчерашнего промоушена, слишком много эмоций, — Мин усаживается за стол и опирается на локти. — Но ты выглядишь бодрым, несмотря на бессонную ночь, — заявляет Джин, накладывая Юнги кусочек запеканки. — Утро было добрым, я правильно понимаю? — хитро смотрит он, подмигивая. — Что ты имеешь в виду? — не понимает Юнги, мотая головой. — Не понимаешь? — напротив садится Чимин и удивлённо раскрывает глаза. — Разве Хосок не приходил к тебе сегодня? — Аа, это… Ну, приходил, и что? — Хён, но разве он не твоя энергия? Ты же это в каждом интервью говоришь! — Как моё доброе утро и Хосок связаны вообще? — Юнги хмурится и тычет палочками в запеканку. — До брось, ты же после встречи с ним утром такой спокойный, послушный, — Джин берёт Юнги за щёчку пальцами и смеётся, когда тот отбивается. — Да шутим мы, шутим, успокойся! — Ким не в силах сдержать заливистый смех. Хосок замирает ненадолго от ответа Юнги, но старается не придавать этому большого значения. Он надеется, что он сказал так просто потому, что… Почему? Почему, хён? — И так, — Намджун дожидается, пока все примутся за еду. — Нужно обсудить одну вещь. Для группы это важно, поэтому постарайтесь дослушать до конца, — на кухне повисает молчание. — Недавно, в одной компании был конфликт, связанный с отношениями и он, как вы знаете, перерос в очень неприятную ситуацию. Двоим мемберам пришлось покинуть группу из-за нападок СМИ и фанатов… Вы спросите, как с этим связаны мы? Мы связаны и очень сильно, потому что речь идёт и о наших отношениях. В этом случае я очень хочу предостеречь вас от встреч в ближайшее время, каким бы сложным подобное не казалось. Лишняя осторожность никогда не помешает. Я переживаю за вас, за ваших любимых, за нас всех, — Ким оглядывает ребят, останавливаясь, особенно, на Чонгуке и Тэхёне. — У меня всё, приятного аппетита. — Хён, мы не подведём тебя, — Чонгук жмётся к Тэхёну и целует его в щёку, когда тот согласно кивает. — Хорошо, если так, я не могу не волноваться за вас двоих и вы прекрасно знаете это… — Намджун грустно, но благодарно улыбается. Он знает, что они смогут сдерживаться, потому что прошли вместе долгий путь и до сих пор им удавалось держать отношения в секрете. — Ох, Энни очень расстроится. Мы и так не виделись с ней около полугода, а сейчас… — Чимин вздыхает, поправляет волосы и тянется к телефону. — Не пиши ей перед практикой, лучше позвони в свободное время, когда осмыслишь ситуацию, — советует Джун, отпивая из кружки, принесённой Джином, чёрный кофе.       Вокруг Хосока, внутри него, всё разрушается, как карточный домик. Неужели теперь даже не стоит попытаться сказать Юнги о своих чувствах? А он как раз собирался…или не собирался. Хосоку тяжело и он старается спрятать потерянный взгляд за волнистыми волосами, спадающими на лоб и остаётся незамеченным. Никем, кроме Юнги.       Старший не начинает тут же расспрашивать его — решает дождаться, пока они смогут остаться наедине. И отчего он так разволновался? Неужели скрывает что-то? Отношения? Но когда и с кем Чон мог их завести? Это практически невозможно из-за плотного графика… Из-за кого он так вдруг разнервничался?       На тарелке Юнги не остаётся ни кусочка и Джин шутливым тоном хвалит его за то, что он наконец-то нормально позавтракал, а то вот уже несколько дней по утрам не ест, бедняжка, пока ему не скажешь. — Пойду займусь песней, а попозже приду репетировать хореографию, — предупреждает он и скрывается за углом. — Мне тоже пора, — Хосок срывается с места, оставляя тарелку на столе. — Ох, и нам, наверное, тоже, — трое младших дают друг другу знак и тут же уносятся прочь, оставляя Намджуна и Джина одних с грязной посудой. — Я всё помою, — Джин собирает тарелки и палочки. — А я, как всегда, всё приберу, хён, — Джун смотрит на старшего с теплотой. — Ага, только ничего не разбей! — Предупреждает Джин, зная, что его младший совсем не умеет обращаться с хрупкими вещами.

***

— Юнги! — Хосок останавливает его в коридоре, прямо около студии. Дыхание учащается от бега. — Нам нужно поговорить… — Чон впивается взглядом карих, светящихся глаз в чужие, тёмные-тёмные, как ночь. — Что случилось? — Юнги останавливается и оглядывает его с ног до головы. Вопрос ставит младшего в тупик, потому что хён попадает в самую точку. -… — Молчишь? — Старший подходит к Хосоку близко, что тот чувствует его дыхание, горячее и размеренное. — Я заметил твоё настроение во время завтрака. Что-то определённо не так, — Чон замирает на месте, не в силах пошевелиться. Как он снова догадался? Как ему удаётся читать его как открытую книгу? — Хён… — выдавливает Хосок, но его прерывают контрольным ударом. — Кто этот человек, заставивший тебя беспокоиться? — в самое сердце. -… — Кто, Хоба? — мягче повторяет Юнги. От него не укрывается то, что младший дрожит каждой частичкой своего тела. Его губы дрожат в нерешительности, а руки нервно перебирают край толстовки. — Я…я собирался сказать… — Значит, я прав? У тебя появился кто-то, так? — Мин видит Хосока насквозь, он знает, что прав, но чувствует, что так же что-то упускает, что-то важное, что-то особенное. — Хён… — Я никому не скажу об этом, хорошо? Ты ведь можешь довериться мне, помнишь? Пусть это будет нашим секретом, — Мин укладывает ладони на чоновы плечи, не крепко сжимая. — Но будь осторожен, ты слышал Намджуна, — Юнги едва заметно улыбается растерянному Хосоку. — Пора работать, увидимся, — он разворачивается и уходит, закрывая за собой дверь. — Хён… — неслышно шепчет Чон. Его сердце падает.

***

      Зал для практики ещё пуст. Наверное, ребята пошли переодеться в удобную для занятий танцами одежду. Хосок глядит на своё маленькое отражение в огромных, зеркальных стенах и тонет в них. Его взгляд мечется от одной копии себя к другой и теряется в мыслях о том, кто же из них он настоящий. У них одинаковый, наполненный отчаянием и тоской взгляд, одинаково поникшие плечи и болтающиеся в безызвестности руки. Его тело на минуту забыло, как танцевать, на минуту забыло, что существует его любимое дело, играющее огромное значение в его жизни, оставаясь неподвижным и пустым как незаполненный сосуд.       Никто не имеет даже понятия, как он чувствует себя сейчас: одиноким и брошенным. К весёлому Хосоку привыкли все без исключения и, наверное, думают, что он остаётся таким и за объективами камер, но это самая безобразная на свете ложь. Правдой остаётся лишь то, что он любит и любит искренне. Любит родителей и сестру, любит бабушку и дедушку, с которыми видится только на праздники и то, если повезёт, любит своих ребят, любит Арми, потому что они навсегда теперь связаны с ним крепко-крепко, что никому не разорвать плотных нитей, любит всех людей, любит природу, любит целый мир и готов раскрыть свои объятия любому, готов стать самым ярким солнцем и сиять. Но не вся любовь приносит только радость, она приносит и терзающую боль, которую Хосок чувствует каждой клеточкой беспокойной души.       Ему тяжело любить Юнги, хотя, к слову, он в этой тяжести виновен сам, потому что за столько лет так и не смог нормально признаться. Дело совсем не в том, что Юнги — парень, дело в том, что Хосок боится невзаимности, считает её острее, чем ножи предательства в спину от родного человека. Это почти то же самое, что быть отвергнутым, быть выброшенным и совершенно бесполезным, потому что когда возлюбленный качает головой в ответ на признание, вокруг расцветает призрачными цветами пустота и не рассеивается на протяжении долгих лет, если не до конца жизни. В такой момент ты остаёшься один и никакие друзья, никакие знакомые не в состоянии дать тебе новый мир, построенный заново, раскрашенный всеми красками, которые только существуют на свете. Солнце больше для тебя не светит, Луна не освещает путь во мраке, звёзды не нашёптывают на ночь сновидения, и тебя не трогают повседневные вещи или приятные мелочи, вроде дождя, вроде кленового листика, случайно залетевшего на письменный стол из открытого окна, вроде пения птиц, улетающих на юг. Ты абсолютно одинок и абсолютно невидим. — Как же…как же так я снова не смог сказать ему, — Хосок оседает на пол по стене и сжимается, притягивая к себе колени. Из глаз брызгают слёзы и катятся по красным щекам. — Ещё и…ещё и Намджун… — Чон громко всхлипывает. — Хоби-хён? — Неожиданно в комнату входит Чимин и застаёт Чона плачущим, совсем не таким каким он бывает с ним. Обычно они очень много смеются в компании друг друга, шутят, играют, дурачатся, а сейчас Хосок другой. Его вторую сторону знают лишь немногие, и Чимина она, иногда, пугает и сбивает с толку, но он, несмотря ни на что, готов принять её, поэтому просто садится рядом и притягивает хёна к себе, не задавая лишних вопросов.       Они сидят в обнимку до тех пор, пока не приходят остальные. Тэхён и Чонгук тоже устраиваются рядом и успокаивающе поглаживают старшего по спине, переглядываясь с Чимином и одними глазами спрашивая: «Что произошло?» Пак не отвечает и этого достаточно, чтобы макнэ поняли, что всё серьёзно, даже если Чимин сам не в курсе ситуации. Намджун и Джин появляются следом, молча наблюдая — они знают, что Чон успокоится и всё расскажет, а сейчас лучше дать ему время, чтобы справиться с эмоциями.       Зал практик наполнен всхлипами Хосока ещё полчаса, пока он наконец не успокаивается и не отстраняется от Чимина. Футболка младшего влажная на правом плече, но он, заметив взгляд хёна говорит, что это пустяки — всё равно вспотеет из-за тренировки и вымокнет сильнее. — Давайте заниматься.       Час пролетает незаметно и, это он только отведён на растяжку. Если разминка будет недостаточно длинной и быстрой — есть вероятность растяжения мышц или вывиха, поэтому Хосок, как будто ничего и не было, показывает упражнения и просит ребят делать их тщательнее, контролируя тело. Его лицо полностью сосредоточено на процессе и он внимательно наблюдает, как идут дела у остальных, помогая, если не получается. Хосок даже смеётся, потому что не выдерживает от неуклюжего Тэхёна, похожего на медвежонка в одежде оверсайз и пытающегося безуспешно дотянуться руками до кончиков пальцев ног. Но стоило в комнату зайти Юнги, прервавшего работу над песней, в его глазах начинают блестеть слёзы, а в голове кружиться слова о том, какой он слабак и неудачник. — Юнги-хён, — как можно увереннее приветствует старшего Хосок. — Мы заканчиваем с растяжкой. Тебе тоже стоит немного подготовиться перед тем как начнём репетировать. Хореография сложная и нужно быть в хорошей форме, — неуверенная улыбка трогает его ещё опухшее от слёз лицо. — Да, ладно, — Мин замечает каждую мелочь, только взглянув на младшего, но отказывается разбираться во всём сейчас. Лучше остаться после и поговорить. За прошедший час накопилось столько всего, что нужно сказать Хосоку — даже не удалось сосредоточиться на композиции. Юнги подправил только партию Намджуна, где звук по какой-то причине прерывался.

***

Час назад       Когда Юнги вошёл в студию, первое, что попалось ему под руку — расчёска, которая сиюминутно полетела в стену, и глухо ударившись об неё, упала на пол. «- Хён…» — Чёрт, кто мог у него появиться, — Мин с грохотом падает на диван и закрывает глаза ладонями, чтобы погрузиться в полную темноту. — Поверить не могу… Какой же я дурак, какой дурак. Не удержал…       Мин помнит, как впервые увидел Хосока. Мальчик, худой и, казалось бы, слабый, но невероятно пластичный в танце, а ещё, ужасно громкий и надоедливый. Юнги не питал к нему нежных чувств в начале их пути и пугал своим свирепым выражением лица, когда был недоволен им, думая, что лучше бы этот Хосок только танцевал да помалкивал. На фансайнах, если Чона садили рядом со старшим, камеры не редко запечатлевали их напряжённые отношения, а фанаты спрашивали: «Вы действительно ненавидите друг друга?» Юнги правда ненавидел, но только не Хосок — он любил своего хёна и каждое утро, надеясь, что он изменит своё мнение насчёт него, будил, накладывал ему в тарелку яичницу с улыбающейся мордашкой из кетчупа, смешил, поддерживал, создавая более лёгкую атмосферу, особенно в дебютный год, напоминал, что у Юнги всё обязательно получится, потому что его состояние оставляло желать лучшего. Мин страдал от депрессий и клялся, не всерьёз и обычно по-пьяни, что когда-нибудь покончит жизнь самоубийством, если всё покатится коту под хвост, если все его старания, старания мемберов окажутся пылью, пущенной в глаза.       Юнги не спал по ночам, не ведая, что Хосок не спит вместе с ним и смотрит на хёна с кровати, стоящей по его правую руку. Лишь однажды он оказался замеченным. Это было после выступления и Юнги плакал, уткнувшись в подушку, потому что не мог поверить в то, что у них есть фанаты, кричащие фанчарты, выкрикивающие их странные сценические имена так, что их слышат крупные фандомы и с непониманием оглядываются — невероятное ощущение, и приятное и болезненное, но определённо лучшее из всех ощущений, испытанных за последние годы. Юнги содрогался всем телом, закутываясь в одеяло и шептал: «Спасибо, спасибо», громко всхлипывая, и показался Хосоку, тоже не без слёз наблюдающим за старшим, впервые, беспомощным ребёнком, нуждающимся больше прочих в заботе и теплоте. Он чуть слышно скинул одеяло, сделал шаг, ступая на носочках, и улёгся Юнги за спину, крепко сжав в объятиях. — Хён, я рядом, не плачь, — сказал на ушко, прикоснувшись губами к мочке. Мин не пошевелился — не хотелось всё портить замечаниями и защитой своей неприкосновенности. Разве что, удобнее было бы развернуться, но решиться на это смерти подобно, тем более, они с Хосоком совсем не друзья, даже если сейчас от его близости у Юнги начинает быстро колотиться сердце.       Чимин смеялся и целый следующий день подкалывает своих хёнов. Он первым увидел, как утром они лежали в кровати вместе и сопели в унисон, и всё бы хорошо, но руки Хосока, лежащие на талии Юнги заставили Пака закричать. И мало того, что он чуть не оглушил Намджуна, он и менеджеров в соседней комнате разбудил, потому что стены в общежитии, увы, картонные. Мин, как ожидали, будет возмущаться, но он не сказал ни слова. Только вот после этого случая все начали замечать, что он относится к Хосоку более снисходительно, даже над шутками его посмеивается, не говоря уже о том, что постоянно изучает его взглядом, будто хочет что-то найти и никак не может, но как только Чон начинает улыбаться — застывает на месте и перестаёт дышать, смотрит не отрываясь несколько секунд и смущённо, потихоньку, чтобы кто не заметил, отворачивается, прикрывая розовые щёки.       Годы бежали вдогонку друг за другом и ребята всей группой праздновали первый день рождения, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой. Они покорили непокорённые ранее высоты, о которых могли только грезить во снах, не более, завоевали долгожданное признание, доставшееся ценой многих пролитых слёз, боли и тяжелейших нагрузок, научили миллионы людей верить в то, что каждый из них особенный и заслуживает быть ярчайшей звездой в их Вселенной. Они побеждали, вставали-вставали-вставали, несмотря на завистливые взгляды хейтеров и происки СМИ, но это было очень нелегко.       Радужным всё кажется только на экране и нельзя отрицать, что многое является игрой. Публике нравится видеть зрелище, так было с начала времён, и его приходилось и приходится давать, а хочется или не хочется — не важно. Есть пейринг — нужно обыграть его для фанатов, есть просьбы — нужно выполнять, есть недовольства — нужно исправлять и немедленно. Индустрия развлечений жестока и всем предъявляет свои собственные правила, под которые попадают даже самые популярные. Но самое страшное — непредсказуемость. Индустрия развлечений — это игра на выживание во всех смыслах этого слова, и если ты не следуешь принятому порядку, то можешь уже помахать ручкой, а что с тобой будет дальше уже никому неизвестно. Отсюда берутся волнения, сковывающие тебя по рукам и ногам, ставящие перед выбором. Например, ты можешь начать отношения, но карьера постоянно будет под угрозой, как бы хорошо вы не скрывались.       Перед таким выбором пришлось встать многим айдолам и первыми из группы ими стали Чонгук и Тэхён. Они вместе около шести лет, но, к счастью, до сих пор ни одному поджарому журналисту не удалось «схватить» их. Каждый из участников переживал за них, потому что был свидетелем становления и формирования их любви, самой настоящей. И мог ли, при таких обстоятельствах, Намджун быть настолько жестоким лидером, чтобы пресечь это? Нет, он бы ни за что не решился, даже если существуют риски и им придётся в будущем выстоять в атаке с новостными пабликами, кричащими об отношениях знаменитых участников популярной во всём мире группы и осуждающими их ориентацию. Вторым, на кого может упасть свирепый взор СМИ — Чимин. У него есть девушка и можно только предполагать, что с ней сделают чересчур сердобольные фанаты, которым придётся не по душе, что у их милой, замечательной булочки появилась обуза. Третьими должны были бы стать, как считал Юнги, он и Хосок, но это случилось бы при условии, что он наконец признается младшему, чего, конечно же, не произошло. Мин сам раз за разом закапывал свои чувства, не придавая им значения.       Партия Хосока на повторе. Он сам написал её и попросил Юнги использовать для заглавной песни в том виде, в каком ему хочется. В последнее время Чон пробовал много разных стилей, жанров, чтобы удивить Арми чем-то абсолютно новым и необычным. Он часами практиковал в студии и рэп-партии и вокал-партии, почти не давая себе отдохнуть. Но прерываться на еду приходилось — менеджеры тщательно следили, чтобы все семеро были накормлены и чувствовали себя полными сил. Джин брал на себя приготовление завтраков, если удавалось выделить время на суету с различными ингредиентами для своих шедевров. Хосок постоянно тащил на завтрак Юнги, используя любые методы. Однажды, даже принёс хёна на руках и прямо в одеяле, чтобы он не вздумал первым делом усесться за работу. Мина такая забота и возмущала, и стесняла, но во втором он никогда не признавался даже себе, потому что тоже боится, но не невзаимности, а того, что нанесёт вред младшему, если их отношения раскроются в будущем. Лучше заставлять всех думать, что все их случайные взаимодействия — фансервис, да. Или наконец сдаться? Сколько ещё Юнги должен наблюдать из далека влюблёнными глазами? Сколько ещё должен улыбаться от каждого прикосновения и не говорить заветное: «Я тебя люблю»? Сколько ещё должен обманывать себя и отрицать, что Хоби для него значит много больше, чем просто лучший и близкий друг? Пора. Сейчас или никогда.

***

      После пятичасовой тренировки ребята отправились по своим делам: кто в студию, кто в комнату для проведения прямых эфиров, кто на кухню, чтобы выпить воды. Хосок хотел прийти к себе как можно скорее и запереться в полном одиночестве до вечера, но его остановили. Юнги шёл к нему через весь коридор, размахивая руками от ускоренной ходьбы и прося остановиться. — Тебя не догнать, — Мин учащённо дышал. — Хоба, сможешь выслушать меня? — Выслушать, хён? — Чон оглядел его тем же пустым взглядом, каким смотрел на практике несколько минут назад. — Да. Есть одна вещь, которую я хочу обсудить, — Юнги осторожно улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, заглянув в глаза Хосока с серьёзностью. — Ладно, — младший кивнул, пересиливая желание сказать «нет» и спрятаться ото всех в комнате, до которой осталось меньше трёх шагов. — Идём, — рука Юнги скользнула по тёплой чужой и крепко сжала отчего-то дрогнувшую ладонь.       В общей комнате отдыха уютно и свежо. Кондиционер настроен на приятный, влажный воздух, окон, выходящих на шумную улицу нет, поэтому любой может расслабиться здесь, если уляжется на синий диванчик с книгой или усядется на мягкий, ворсистый ковёр и устроит просмотр сериалов и фильмов. Ребята часто встречаются здесь на выходных, когда им хочется побыть в компании друг друга самими собой, обычными парнями, представить себя, живущими самой обычной жизнью, ничем не отличающуюся от остальных. Приходят сюда и младшие — Ёнджун, Субин, Тэхён, Бомгю и Кай. Тогда в комнате становится ещё веселее и комфортнее, тогда каждый здесь чувствует себя частью большой и дружной семьи. Но не исключены моменты, когда кто-нибудь запирается один, вжавшись в уголок и тихо плача в темноте, или вдвоём, чтобы поговорить. — Здесь никого, нам повезло, — говорит Юнги себе под нос, но Хосок всё равно слышит его чуть хриплый голос. — Хён… — они вместе садятся на диван и Мин не даёт младшему разъединить их сплетённые друг с другом, по привычке, пальцы. — Хоба, я должен кое в чём признаться, но пообещай, что выслушаешь перед тем, как что-то сделать! — Юнги ищет во взгляде карих глаз что-то, но не находит ничего, кроме отчаяния и усталости. — Обещаю, — Хосок замирает, не в силах посмотреть на старшего так же, как на него смотрит он, изучающе, понимающе. — Так… — Юнги громко выдыхает, сжимает в ладонях вторую хосокову руку. — Мы с тобой уже так долго друг друга знаем… — начинает старший, осознавая, что забывает, как говорить и внутренне проклиная себя за привычку начинать издалека, как на интервью. — «Мин чёртов Юнги, немедленно расслабься! Перед тобой же всего лишь Хоби!» — он старается сосредоточиться на самых важных словах, которые его младший, возможно, жаждет услышать, и сердце, перешедшее на бег, кажется Юнги, подтверждает, что это так. — Я люблю тебя… — на одном дыхании. Хосок содрогается как от удара и смотрит на своего хёна мокрыми от подступающих слёз глазами, и Юнги знает, что должен сказать ему больше. — Мы привыкли не обращать внимания на наши чувства. Поверь, я знаю, что мы оба скрывали их и делали это с такой радостью, будто нам нравилось причинять друг другу и самим себе боль. Мне жаль, что я не признался тебе первым, когда решил, что наша дружба иногда вовсе не дружба, а нечто другое, чего я никогда ещё не испытывал. Да, когда-то в школе я влюблялся, но тому человеку я сказал, чтобы он убирался из моей жизни, а тебе я могу сказать только одно — оставайся в моей жизни навсегда. Ты моё солнце, моя энергия, моё доброе утро, мои тексты, написанные поздней ночью, моё вдохновение… Я люблю, когда ты приходишь ко мне, люблю, когда заботишься, люблю, когда смеёшься надо мной, когда незаметно ото всех, даже от меня, касаешься, когда обнимаешь, когда стираешь слёзы с моего лица и успокаиваешь, когда терпишь мои выходки и глупо шутишь. Я просто люблю, Хоба и чувствую себя полнейшим неудачником, потому что даже наши младшие не испугались признаться, а мы не смогли, я не смог. Извини, что нам пришлось потратить столько времени, извини, если не оправдал твоих надежд, если они у тебя были, извини за всё, — Юнги сжал хосоковы руки крепче, собираясь с мыслями. — Извини, что отдал тебя кому-то другому… — сердце пропустило удар. Хосок громко всхлипнул и вдруг улыбнулся. — А ты и правда непроходимый дурачок, Мин Юнги, — заговорил Чон, не отрываясь от тёмно-карих глаз, наверное, впервые (нет) не понимающих, о чём говорит младший. — Утром я пытался признаться тебе и почти потерял надежду, особенно после предостережений Намджуна, но ты… Ты и правда сейчас сидишь передо мной и говоришь, что наши чувства взаимны, — улыбка блеснула на губах. — Мне тоже можно кое-что сказать? — Можно, Хоби. Теперь, всё, что угодно, — Юнги хотелось рассмеяться от собственной глупости. Он всегда читает Хосока как открытую книгу, но именно сегодня что-то пошло не так. И как его угораздило подумать, что он влюблён в кого-то кроме своего хёна? — Я люблю тебя, Юнни, — Хосок не стал дожидаться реакции и приблизился к давно желанным губам так, чтобы старший ощущал горячее дыхание. — Поцелуй меня, пожалуйста… — Мин прикрыл глаза, потянулся руками к мокрому, солёному от слёз, лицу, провёл пальцами по щекам и ладонями притянул Хосока ближе, сплетая их губы в первом поцелуе.       Юнги целует долго, нежно, сладко, постепенно углубляя поцелуй и заставляя Хосока тихо постанывать. Младший зарывается пальцами в мятного цвета волосы, не сильно оттягивая их назад, и изредка переходит к шее, оставляя горячие прикосновения, от которых по телам обоих пробегают мурашки. Губы горят, пылают красным, от смущения, щёки и Хосоку кажется почти невероятным, когда они делают перерыв, что Юнги умеет целоваться. Неужели готовился? Но от этих домыслов становится только ещё более неловко, ведь сам Чон никогда не практиковался в поцелуях, да и по-настоящему не целовался никогда. А хён, неожиданно, умеет, хотя на младшего не напирает, наоборот, даёт привыкнуть, осторожно переходя от одной губы к другой, сминая каждую и касаясь их кончиком языка, чтобы поцелуй был влажным и более приятным для обоих.       От старшего совсем не хочется отрываться — хочется стать с ним одним целым и дарить столько поцелуев, сколько только возможно подарить возлюбленному. Он так долго и так трепетно ждал, пока, однажды, они с Юнги признаются, и их первые поцелуи расцветут цветами, пронизывая всю хосокову душу и поселяя в его сердце настоящую любовь. И теперь совсем не важно, что там говорил Намджун про проявление осторожности в чувствах, сейчас важны они с Юнги и больше ничего. Хён превратился для него в целый мир окончательно, сказав простое: «Я тебя люблю», и разве может он теперь играть на камеру и делать вид, как делал до этого, что Юнги на съёмочной площадке не существует. Пожалуй, у Арми будет много вопросов к ним, потому что Чон будет следовать за Мином повсюду, куда бы он ни пошёл, ведь оставить его сейчас — подобно кислородному голоданию. Он наберётся смелости и поговорит с Намджуном, он расскажет ему всё, расскажет всё ребятам и даже самому Шихёку, лишь бы их с Юнги не смели разлучать, лишь бы им не мешали взаимодействовать. А позже, придёт время, когда узнают Арми. Нельзя хранить от них такой большой секрет, потому что от них не должно быть никаких тайн, как от самых-самых близких людей. Хосок уверен на сто процентов, что фанаты поддержат их, что бы они не сделали.       Губы пухлые от поцелуев. Юнги оставил их и перешёл к солёным щекам, сцеловывая каждую скатившуюся случайно слезинку. Хосок готов от счастья разрыдаться и упасть хёну в объятия, прижаться к нему сильно-сильно и шептать о своей любви, которую прятал, но старший сам перестаёт покрывать раскрасневшееся лицо поцелуями и прижимает к себе. Холодные пальцы гладят каштановые, вьющиеся волосы, и сердце стучит быстро, как никогда раньше, потому что самый родной во Вселенной человечек согревает его теплом своего сердца совсем не хуже солнца.