По следам чая

Домики горной деревни прилепились к склону холма, как жучья кладка к мокрой травинке. Раззолоченные лучами заходящего светила скалистые склоны застыли, словно пойманные мгновением складки на юбке тануцющей Кармен. Солнце упало на землю и разбилось на тысячи сверкающих осколков. Золотые гроздья густо усыпали землю и раскрасили траву, а самые крупные застряли в зелени горных долин и разлились целыми озерами расплавленной ртути в долине. В их горящей поверхности отражался лик небесного огня. Меж двух остророгих гор причаилась чайная рощица. Дикорослые кусты боязко выглядывали из ущелья и робко махали ветками пролетающим мимо птицам, зазывая гнездится. Когда ветер приносил людские голоса, они мелко тряслись от страха. Растения боялись быть обнаруженными. Небесная высь внимательно всматривалась в скрытную долину и волновалась. С утра ее лоб бороздили тревожные морщины изогнутых тучек, но уже к вечеру чело легкомысленного небосвода разгладилось. По его расслабившимся вискам рассыпались кокетливые кудряшки мечтаний. Вечером из зева долины донесся глубокий вздох облегчения, и вскоре послышалось мерное дыхание — горный кряж вздымался и опадал с каждым вдохом земли. В это время по широкой горной тропе легким шагом человека, свободного ото всех зол мира, шагал путник. Он чутко прислушивался к дыханию земли и улыбался чему-то, известному лишь ему одному. Широкое смуглое лицо сияло, словно тонкая ширма, не способная скрыть свет горячего светила. Завидев куртку из тисманской череды с запахом, просторные штаны индейского кроя и смоляные волосы до лопаток, житель горной деревни тут же снял бы шапку и трижды встряхнул ее над головой. Пожеланием тройного снега приветствовали путников, рожденных на берегах теплых южных морей — сыновей и дочерей непролазных Ореанских лесов и бескрайних долин Летного кряжа. Здешним жителям редко доводилось играть в снежки — любимую игру западных ореанцев, и простодушные добряки желали соседям побольше того, о чем мечтали сами. Завидев колышущиеся меховые хвостики на оторочке обшитых тесьмой ботинков, ночная ящерица хлыстом бросилась вслед за верной добычей, но не пробежав и трех шагов, завидела в небесной выси серебристую стрелу со сверкающим в лучах заходящего солнца серебряным клювом. Скользким хлыстом она скользнула в траву, уже и мечтать забыв о ворсистых жуках, путешествующих на ногах неповоротливого великана. А путник пошел себе дальше, меря ореховым посохом землю. С каждым ударом дерева о разогретую пыль, обагренную лучами уходящего на покой светила тишину горной долины вплетался легкий щелчок, как будто бы посох изнутри был пустым. В задумчивой размеренности шагов, плавности летящих движений и грациозной стремительности вдумчивый человек увидел бы свободу ничем не отягощенной души, почти настигшей свою цель. Перебуженные внезапно налетевшим ветром чайные деревца сердито зашептались и обмерли от страха, почувствовав на своих ветках любопытный добрый взгляд. Они затихли и замерли, боясь выдать себя одинокому путнику из горной долины, наверняка рыщущему по холмах в поисках нового зелья для заварки. Небесный костер догорел и угас. Небесная шаманка Луна, станцевав на пепелище, разбросала мелкие угольки по всему небосводу. Околдованные светилом, они продолжали тлеть всю ночь, незаметно отражаясь и прорастая верой чудо в душах всех земных животных. Горцы считали их светлячками, унесенными в небо ураганом, островные рыболовы — росой, сверкающей в перьях птицы-ночи, жители долин — алмазами, нашитыми на небесное сукно, а оркнейские морские лесовики — кострами поселившихся на небе пра. Каждый год оркнейцы делали карты небесных лагерей, соединяли обозначающие костры стоянок красные кружки линиями как душа велит и, предлагая семилетним детям и девяностолетним старикам расшифровать рисунок гадали, что же предки вещуют на грядущий год. Из вышины видно на сто лет вдаль, потому-то советы стоит давать, только поселившись на небе. Десять лет до этого вечера в странном, схожим с траекторией угодившей в ураган птицы рисунке оркнейцы из села Аяуне увидели предсказание, что через пару лет домой заглянет путник Виле, а еще через 8 лет ему суждено настигнуть небесный огонь, сброшенный предками на землю в помощь людям. Виле заглянул через год и два дня. Он осыпал деревенских ворохом историй о дальних краях и невиданных чудесах, закружил в канве дней и ослепил светом нездешнего светила. Он рассказывал о золотых пыльных ураганах, по три года кружившихся в горном ущелье за два моря на восток, летающих ящерах, облепивших своими гнездами ониксовые склоны через три года пути на яапо и людях с зелеными лицами из синего леса на северном острове. Тщетно пытался он втолковать соотечественникам, что небесные угольки тлеют дольше, чем живет человек, и не меняются местами, а значит, грядущее в их пути узреть никак нельзя. Спустя восьмилетие путник Виле усомнился в знаниях о небесах, добытых у зеленолицых людей. Следя взглядом за рассекающим ночное небо сладкоголосым призраком нерпой, заманивающим путников своими песнями в пещеры к джиннам, он обмер, заметив скатывающийся по небу уголек. Три десятка лет тому, когда Виле впервые увязался за матерью в поход, они видели точно такой же уголек. Небесный огонь скатился с неба и разбился о землю прямо рядом с их стоянкой. Разметав во все стороны древесные стволы и испепелив дерн, он ушел глубоко в землю и еще долго алел, оплавляя землю вокруг себя. Почва раскалилась, и в воздухе разлился едва слышный напев. Пока женщина с мальчиком несмело подкрадывались к раскаленному камню, он рос и набирал звучность. Как завороженные, они следили за вздувающимся над булыжником пузырем, наполненным туманом. Быстрее, чем двое успели бы метнуться в сторону, капелька тумана оторвалась от зыбкой массы, прыгнула прямо на шею женщины и растворилась с тихим глухим шуршанием, схожим со звуком бурления родниковой воды в железном котелке. Путники еще немножко потоптались у чудо-камня да и ушли к своему селению. Им почему-то не хотелось рассказывать о произошедшем, и деревня так и не узнала о небесном госте. Перепуганный и заинтригованный Виле еще долго расспрашивал маму, не больно ли ей было, но та заверяла, что не видела никакого тумана и ничего не почувствовала. Через день мальчик вернулся к месту падению небесного гостя и обнаружил только оплавленную ранку на теле земли, постепенно зарастающую дроком. Много лет прошло с тех пор. Виле увязывался за Орнеей в долгие походы, и за семь лет они вместе исходили многие дорожки. Лито все мечтала, что сын подрастет и они наконец-то отправятся в настоящий поход длиною в жизнь. И то ли из-за отрыва от вечной дороги, к которой она так привыкла, то ли от неведомой болезни, речи ее становились все путаней, а мысли — туманней. Орнея то грезила о другой жизни, путая воображаемый мир с реальным, то припоминала вдруг то, чего с ней никогда не случалось. В мыслях соскучившейся по лесным тропам женщины выростали новые, не виданные никем земли, заселенные странными народами с диковатыми, фантасмагорическими обычаями. В ее голове строились летучие деревни, вставали из-под земли диковинные каменные леса, растущие тысячу лет, и разливались целые океаны с таинственными глубинами, полными неведомого. В сознании путешественницы все чаще вспыхивала память о еще не наступившем. Однажды светлым летним утром она вышла прогуляться на берег лазурного моря, ластившегося к берегу домашним зверьком, и ушла по воде в завтрашний день. Так говорила старуха Атульпо, поселившаяся на маленьком холмике у выхода из деревни. Оркнейцы говорили, что мудрая пустила в землю корни и слушает, как земля думает свои странные мысли. Атульпо скользнула взглядом по бездне отчаяния, разверзшейся в глазах прибежавшего к ней мальчика, и, удержавшись на ее краю, поцокала языком, будто пробуя на язык свой ответ. Она посмотрела на него своими седыми, ясными и правдивыми, как стылое зимнее утро, глазами, и Виле почувствовал, как в его душе вьет гнездо покой. — Я видела, как Ортнея ушла в завтрашний день. Небесный странник позвал ее. Однажды он позовет и тебя. Тогда вы встретитесь. Уголек, окутанный аурой небесного огня, раскалял небесную ткань, оставляя стремительно выцветающую белую рану, и густо осыпал ее искрами размером со человеческий глаз. То ли хрустальное небо мгновенно залечивало себя, то ли у Виле глаза разболелись от напряжения, но когда он встряхнул головой, на сапфировом куполе не осталось и следа. Виле со свойственной ему легкостью вскочил со своей циновки, натрусил в костер мягкого здешнего леса, затолкал в заплечный мешок нехитрые пожитки и, поблагодарив за гостеприимство окружившие полянку старые сосны, благосклонно кивающие ему верхушками, отправился в путь. Мужчина видел, что уголек укатился к подножью кряжа рядом с его родной деревней, куда от нынешней стоянки даже на яапо неделя пути, а уж пешком — и все три. Виле спешил вслед за огоньком, боясь, как бы дряхлый дух тамошней горы не утащил небесный подарок к себе в холодное чрево, не разжег каменную печь и не выплеснул потоки раскаленной каменной крови на пузатые домики горцев, примостившиеся на склонах плодородных зеленых холмов. Сказание о горном кровотечении передавалось из уст в уста вот уже тридесят поколений, и хоть горы за это время успели так одряхлеть и обескровиться, что совсем обмякли и покрылись раскидистыми кустами, а с их склонов то и дело осыпался мелкий сухой песок, памятливы жители долины до сих пор не жгли костров рядом с пещерами. Весь путь первого дня он почти пробежал, но с приходом ночи взглянул на небесные костры, распробовал сладковатый мягкий дух старых холмов, вдохнул разлитый в воздухе покой и замедлил шаг. Путник справедливо рассудил, что небесные предки видели, куда бросали, а значит, к угольку доберется только тот, кому он понадобится больше всего. И это точно будет он, Виле, потому что вряд ли кому-то нужнее. Весь второй день он играл музыку дороги, выстукивая посохом о барабан под ногами незамысловатые мелодии, и звонкий хор птиц подпевал ему, то и дело выбиваясь из мелодии. Под вечер путник добрался к Коровьей горе с чайной макушкой, и, взобравшись на пещанистый желтоватый отрог, поросший тонкими абрикосовыми деревцами, будто бы выведенными тушью на голубом шелке, заспешил к небесному огоньку. Ночь быстро залила мир чернилами осьминога, воздух не насытился пурпурно-серебристой темнотой, а потом стремительно спрыгнула на землю с небес черной кошкой и закружилась в стремительном танце. Ее волосы — ночные ветры — то и дело овевали разгоряченную кожу нетерпеливого путника. Он ощущал их прохладное дыхание у себя на затылке, чувствовал, как воздух забирается в растрепанные волосы и играет перьями в косе над ухом. Когда пушинки пощекотали за ухом, он, не задумываясь, отмахнулся от ветра, как от назойливого щенка, и ускорил ход. С каждым шагом зрение обострялось, и очертания мира выступали из полутени, словно в голове у Виле восходило ночное светило. Ухо уловило глубокое, спокойное дыхание в небесах. Прислушавшись, путник различил, как маховые перья нерпы едва слышно зашуршали за отрогом холма. В воздухе разлилась сладкая, томительная трель. Песня манила, окутывала сладким ядом, расплавляла волю и подменяла тело пудовым ватным мешком. Она почти ощутимо тянула в губительную пещеру под горой. Виле невольно ускорил ход, опасаясь, что духи затащат уголек в свой дом и разожгут огонь прежде, чем он доберется до небесного подарка. Он побежал, и мелколистые кусты, растущие вдоль дороги, слились в одну сплошную зеленую полосу. Виле стрелой вылетел из рощи и не заметил, как неподвижно застыл и даже подался назад, будто угодившее в дерево оружие. Небесный уголек ударился о землю и уложил несколько сотен деревьев вокруг. Трава под ними горела, но исполинские стволы всего лишь странно изогнулись, почти до земли, словно приветствуя его дивным поклоном. Виле нерпой бросился вниз и с ужасом осознал, что по колено провалился в сухую глину. Мягкая пыль цвета цукатов засасывала быстрее, чем болотная тина. Она облепила обувь маслянистыми комьями и залезла в сапоги. От каждого случайного движения массив породы сдвигался. Предательские ручьи устремлялись вниз по склону, угрожая захватить и утащить Виле к подножию холма. Ступая по стремительно утекающей из-под ног земле, он быстро запрыгал по склону, то и дело повторяя про себя «главное — не упасть, а то утону». Благополучно избежав затопления в глине, с ног до головы обмазанный золотистой пылью он добрался вниз и обнаружил, что продолжает бежать по инерции. Осознание возможного обвала придало сил, и Виле засеменил между раскидистыми ветками склонившихся в поклоне деревьев. Огибая узловатые кроны и выдирая свою шерстяную одежду из их крючковатых когтей путник не заметил, что сознание заволакивает туманной дымкой, юрким зверьком проникшей через кончики ресниц. Сельчане верили, что дух тумана проникает через волосы и советовали горцам удалить всю растительность на теле. Те лишь смеялись, отращивали густые шевелюры и говорили, что туман лучше успокой-травы. Перенасыщенный озоном воздух крепчал и втекал в легкие прохладным потоком, дурманя голову. Когда заросли резко исчезли, а под ногами вместо твердой почвы вдруг обнаружилась пустота Виле чудом успел ухватиться за край ветки. Густые заросли закончились так же резко, как и начались. Виле оказался рядом с круглым кратером примерно ста шагов в диаметре. В центре этого исполинской дыры пылал алый, пышущий огнем зрачок. Путник кожей ощутил устремленный в небеса взгляд и невольно посмотрел в небо. Костры предков пылали на своих местах, и лишь на одной стоянке зачем-то разожгли костер глубокого цвета индиго. По коже Виле пробежался целый муравейник. На грани слышимости послышались мелодичные голоса, будто бы небесный и земной огоньки о чем-то беззвучно между собой советовались. Он дернулся от неожиданности, когда над поляной стало светлее и огненный зрачок с громким, угрожающим шипением покрылся парой. Путник завороженно смотрел, как капелька тумана плывет к его лбу. Он уловил себя на том, что мир исчез, уступив место мерному стуку в груди. Мужчина почувствовал лишь веяние прохлады на лице и спокойную, выверенную ясность. Через два месяца чайную гору снова потревожили: девочка лет восьми случайно набрела на трещинку в скалах, забралась в узкую долинку и решила пробраться к самой макушке. От мысли, что она скоро увидит сородичей с высоты, у девчушки приятно теплело в животе. Жительница долины добралась до скалы, растрескавшейся и пожелтевшей от времени как старая кость, и застыла каменным остовом. Во всем мире для нее остался лишь тонкий, лишающий воли звук. Девочка собрала силы в кулачок, вздрогнула и нырнула под трясущийся от страха чайный куст. Тонкие ветки сомкнулись над ее головой и еще сильнее затрепетали на теплом горном сквозняке. Прячься, едва завидишь в небесах тонкую серебряную стрелу с обсидианово-черными крыльями, говорили взрослые. Прежде, чем небесный дух приблизится на расстояние мили, надо плотно заткнуть уши и протяжно замычать. Звук заполнит голову и заглушит песню, а тебе удастся спастись от страшной судьбы, вспомнила девочка слова Бабули. У заслышавшего голос нерпы человека стекленеет взгляд, а губы его расплываются в блаженной улыбке. На мертвеющем лице застывает выражение безумной страсти, смешанной с безмерной надеждой и тихим, бездумным счастьем. Он безвольно, как кукла из театра кабури, идет по дороге вслед за нерпой, пока не попадет к горному духу — людоеду. Сладкоголосая нерпа с седоватыми крыльями и черным хохолком рассекала облака, словно пущенная из арбалета стрела. Ее песня сверкала и переливалась на солнце подобно самоцвету на дне моря. Мелодия проникала в каждый уголок долины и будила в сердцах камней странное щемление. Услышавшие песню нерпы видели мир как в первый раз. Они прислушивались к чему-то внутри себя и с удивлением понимали, что всю жизнь настойчиво игнорировали тихий, но неумолкаемый зов, влекущий на путь в неведомое. Они странно смотрели на близких, бросались рассуждать о смысле бытия, дальних краях и чудесах, скрытых за горизонтом. Одним прекрасным утром безумные куда-то исчезали, так и не понятные друзьями. Нерпа озаряла весь мир звенящим, торжественным гимном. Ее соседка сперва лишь неумело посвистывала и смешно стеснялась на каждой фальшивой ноте, но вскоре ее голос окреп. Две песни слились в одну и залили небеса серебром. Мыча про себя, девочка сочинила сказку, будто бы раз в год ночью нерпы залетали в пещеру к горному духу и обращались в людей — среброволосую, крепкую высокую женщину с обветренным лицом и мужчину лет сорока со смеющимися молодыми глазами. Они рассказывали горному духу о далеких землях, а потом засыпали в сплетенных хозяином гамаках из тончайшей нити, сотканной трудовитым шелкопрядом. Дух — большой незрячий крот — сидит рядом со спящими и гоняет веточкой барбариса плохие сны, словно черных мух. С рассветом счастливые путники отправляются в новую дорогу, а хитрый крот принимается вытесывать камушек для тех, кто мечтает о странствиях. Бросит он его на землю, и устремятся со всех сторон любопытные. А он их заколдует и превратит в птиц-оборотней, способных охватить крыльями весь мир.