Личное пространство

Личное пространство — это та вещь, о которой в Доме мало у кого имеется четкое представление. Личное пространство здесь есть, пожалуй, лишь у воспитателей. Личное пространство, личная комната и даже собственный этаж, с дверями, замком и сторожем. С личными вещами, уединением, спокойным сном и тайными страхами. У нас же на этаже все общее: стены, интересы, страхи, носки, сигареты, спальни, иногда даже кровати и сны. Здесь не удивляешься, когда отхлебывают из твоей чашки или суют в руку стакан с сомнительным содержимым, не интересуясь твоим мнением на этот счет. Тянут сигарету из пачки, спрашивая разрешения только из вежливости — потому что Вожак — но уже после того, как пальцы заползли под картонную крышку. Здесь все знают, какую музыку ты любишь, но поставят ее в Кофейнике только по особому случаю, а вот в комнате — пожалуйста, даже просить не нужно, все читают по глазам. И ручку свою можно обнаружить с уже обглоданным до основания колпачком у соседа, а тетрадь по литературе — на Перекресточном диване, будто еще минуту назад кто-то вслух читал твои сочинения. Бывает, ночью не получится заснуть, потому что некоторые выспались днем, а с наступлением темноты решили устроить музыкальный вечер. А утром не можешь найти рубашку, потому что Дорогуша уже укатил в ней на завтрак. А может, не Дорогуша вовсе, а Бабочка. Но точно не Ангел, потому что он предпочитает водолазки с высокой горловиной, чтоб под самый подбородок, чтоб душили. Спасибо, что хоть щетку зубную и трусы оставляют неприкосновенными. Немаловероятно, что у Крыс с этим дела обстоят на порядок хуже, эти отчаянные даже с дамами сношаются в одном и том же спальном мешке по очереди. Зато можно не беспокоиться, если не успел на завтрак: кто-то обязательно принесет в клювике бутерброд с подтаявшим сливочным маслом. И в горшки к цветам непременно заглянут, проводя ежедневную инспекцию собственных насаждений. Да и носки, опять же, можно стянуть у Дракона, у него их целая куча — мерзлявый и патологически чистоплотный. Есть, конечно, границы, через которые никто не полезет без спросу. Например, личная боль. У каждого она своя: кого-то преследует по ночам ледяной липкий ужас, взбирающийся по ребрам, словно безногое чудовище с ядовитыми когтями, кого-то — собственное отражение в зеркалах, от которого тошнит желчью и злые слезы разъедают веки, потому что не пускаешь их наружу, а кого-то — простая физическая боль, чистая и ослепительная, как снег на горных вершинах. Никто не будет спрашивать, как дела и чем помочь, если в твоих глазах не написано желание говорить, но в одиночестве никогда не бросят, принесут чая или чего покрепче. Да хотя бы просто останутся в одном помещении с тобой: ты не один, никогда не будешь один, личного пространства не бывает. Ни у кого. Ни у кого, кроме меня. Потому что моя боль вывернута наружу и натянута сверху, будто вторая кожа. Она щекочет нервы и отпугивает окружающих. Никто не садится рядом со мной, потому что она дышит чужим дыханием в спину и прикасается незримыми пальцами. Никто не смотрит мне прямо в глаза, потому что боится увидеть там мертвеца. Не того, кто умер два года назад, а того, кто все еще ходит среди живых в образе Хищной Птицы. Меня обходят за метр — не все, но многие, моего общества сторонятся, ко мне в душу не лезут. У меня есть личное пространство, которое никто не решается нарушить. Никто, кроме Черного Ральфа. Ему плевать, что рядом со мной мучает удушье, плевать, что в словах может быть яд. Он не видит мою безупречную вежливость, не замечает гримасы боли, не обращает внимания на слишком густую тень. Я играю с ним в странные игры, прислонившись к стене, глядя украдкой снизу вверх, растягивая слова тихим шепотом в вечной полутьме широких живых коридоров. Он играет в них со мной. Подходит близко, смотрит прямо в глаза, лезет в душу. Нарушает мое личное пространство и размазывает по стене зону комфорта. Заставляет мои губы дрожать. *** Личное пространство в Доме — вещь, практически недостижимая. С раннего утра, стоит лишь скрипнуть пружинам кровати, любопытные Бандерлоги уже знают, какой пастой я чистил зубы и сколько сигарет успел выкурить перед завтраком. Здесь половина учеников уже читала мое личное дело чаще, чем директор, и знает не только дату рождения и группу крови, но и о чем вчера говорилось в воспитательской комнате отдыха. Здесь каждый второй следит за моими действиями и обсуждает их потом за чашкой кофе с соседом. Здесь многие знают обо мне то, чего я сам не знаю, и смотрят с пониманием. Здесь привыкли так жить, ведь они сами — один большой шипучий организм с общими страхами и носками, с одинаковым запахом шампуня в волосах и перегаром на утро после Ночи Сказок. Но все же, воспитатели — не часть этого организма, и им доступна привилегия личного пространства. Даже тому, что переселился на второй этаж, в самое брюхо разноцветного, никогда не спящего чудовища. Стоит мне закрыть дверь, и я отрезаю себя от этого пахнущего краской и соснами коридора. Чувствую себя свободным и пустым. А еще чужим и немного одиноким. Здесь, за дверями с начерченной на них буквой «Р» мой маленький мир внутри их маленького мира, словно пузырек воздуха, застрявший в капле смолы. Стоит закрыть дверь, и никто не читает мои мысли вслух, никто не подслушивает под дверями без особого повода, никто не станет стучать, если только не случится что-то из ряда вон. За закрытыми дверями никто не заглядывает в душу, не пугает взглядами, не подрывает основы моего бытия. Тут никто не нарушает шаткие законы субординации, уважения, не лезет в мое личное пространство. Никто, кроме Стервятника. Он снова взламывает замок так, что я даже не слышу, шуршит одеждой, укрытый ночным сумраком, и проскальзывает ко мне под одеяло. Дрожит от каждого прикосновения и кусает губы. Заглядывает в глаза, старается сделать убийственно серьезный вид, но смущается и краснеет. Он жмется ближе и запутывается своими ледяными ногами в моих, громко дышит. И молчит. Он ничего не просит, а значит хочет, чтобы я сделал с ним то, чего хочу сам. Я прижимаю Стервятника к себе и осторожно глажу его волосы. Всем иногда нужно личное пространство. Но не ему и не сегодня.