ты не видишь?

ain't it sad when you got nowhere to go? got no place to call your home

      Ты не видишь? Неужели ты правда не видишь?       Или просто не хочешь видеть?       Неужели ты правда не видишь, как я загибаюсь без тебя? Как жизнь во мне угасает, как и желание пытаться что-то делать с этим? Тебе правда всё равно?       Неужели ты правда больше не видишь меня?       Я правда стал для тебя никем с тех пор, как ты хлопнул дверью в последний раз?       Я ебанное ничтожество, я знаю об этом, правда знаю.       Мне не представляется мир без тебя, понимаешь? Ты настолько глубоко засел во мне, что, как бы не хотел, — а я и не хочу, — не вытащил бы тебя. Мне придётся соскребать с себя кожу, ломать себе кости и вынимать внутренние органы, чтобы избавиться от тебя. Но, блять, я настолько слаб, что не могу это сделать. Настолько слаб, что не могу без тебя жить. Я просто... Не знаю, каково это?       Ты ворвался в мою жизнь, изменил мир вокруг меня и меня самого, показал, что существует множество ярких красок, которыми можно раскрасить всё вокруг, чтобы это имело смысл. А потом ты ушёл, забрав моё сердце с собой в качестве трофея. Надеюсь, он тебе хотя бы нравится.       Как бы ты не поступил со мной, я всё ещё люблю тебя. Каждый день думаю о том, как ты там, без меня. И понимаю, что тебе хорошо. Тебе так лучше. Свободнее, да? Не нужно ничего показывать какому-то неудачнику, пытаться кому-то помочь. Пытаться.       Наверное, ты уже забыл обо мне. Или не вспоминаешь так часто, как я. Не вспоминаешь, как громко мы смеялись в пять утра, слушая радио и встречая рассвет на крыше одного из непримечательных домов; не вспоминаешь, как курили одну сигарету на двоих, «экономя» тем самым; не вспоминаешь, как глупо танцевали у меня в квартире поздним вечером под твои любимые песни; не вспоминаешь моё частое дыхание, когда ты впервые прикоснулся к моим губам своими; не вспоминаешь, как билось быстро твоё сердце, когда я опускался губами к твоим острым плечам.       Наверное, я ничего не значу для тебя. Наверное, я — очередная игрушка, от которой ты быстро устал.       Неужели ты правда не видишь, что я всё ещё люблю тебя?

* * *

      Пожалуйста, возьми трубку. Я прошу тебя. Умоляю.       Я сижу с револьвером и запиской в руке, жду, когда ты придёшь домой. Когда ты тихо откроешь дверь, войдёшь в квартиру, повесишь своё пальто на вешалку и с улыбкой подойдёшь ко мне. Твои губы коснутся моей взъерошенной макушки, ты посмеёшься и скажешь, что мне пора стричься, ласково проведёшь по волосам своей холодной ладонью, затем наклонишься ко мне и поцелуешь в щёку, кончик носа, губы... Потом скажешь своим низким, бархатным голосом те самые три слова, значащие для меня больше своей жизни. Улыбнёшься, отчего на твоих щеках появятся ямочки. По квартире снова раздастся наш смех. Ты скажешь, что всё будет хорошо, и я в который раз тебе поверю.       Я кричу, один, в надежде, что ты каким-то неведомым образом услышишь и вернёшься. Что что-то переменится в твоём сознании, что мои крики тронут тебя.       Но всё, что я слышу, это стук собственной крови в висках, причиняющий боль, и свои рваные всхлипы. Я плачу, бьюсь в истерике, трясусь и хрипло кричу, как могу, но какой толк, если я всё ещё один здесь?       Какой толк от всего этого? Какой толк, что я в который раз пытаюсь дозвониться в надежде на то, что ты передумаешь и возьмёшь трубку, позволив мне сказать тебе всё, что не успел сказать тогда? Сказать, как сильно я тебя люблю, как много ты значишь для меня и моей жизни, как ты помог мне увидеть этот мир другим, как...       «Я люблю тебя, моё Солнце, пусть ты и стал моей погибелью. Р»       Какие глупые слова, какая глупая записка, но это всё, что я могу тебе сказать сейчас. Я никогда не был силён в написании, ты знаешь.       Люди обычно пишут подобные штуки, — кто-то объясняясь, а кто-то просто хочет что-то сказать, — перед тем, как совершить с собой что-то, как говорит общество, ужасное. Они говорят, что нужно оставаться живым. Но они же не знают, как тяжело не покончить с собой и жить с разъедающей сердце изнутри болью. Им легко говорить. Идиоты.       Прошу, возьми трубку. Ну же, пожалуйста. Дорогой, любимый. Милый. Солнце моё, пожалуйста, дай мне шанс. Одари меня снова своими яркими лучами, покажи мне жизнь, покажи мне выход. Направь меня ещё раз. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста.       В который раз я слышу голос автоответчика. Сбрасываю и набираю снова. Четвёртая и последняя моя попытка. Я не буду больше тебя тревожить, если ты не подойдешь, обещаю. Я понимаю, что я мешаю. Отвлекаю, может быть. Обещаю, больше такого не будет. Никогда не будет.       Сотрясаюсь в плаче, громко всхлипывая и шмыгая носом, как пятилетний ребёнок. Дрожащей рукой держу телефон, поставленный на громкую связь, смотрю на экран, на твоё необычное и красивое имя, слушаю гудки. Думаю о том, что мне всё это кажется, и на самом деле ты зовёшь меня, а я просто шизофреник, но как бы я не пытался вслушиваться — ничего. Гудок. Гудок. Проезжающие за окном машины. Редкий визг тормозов. Что угодно, но не твой голос. Не твой согревающий голос, что был самой приятной музыкой для меня. Той музыкой, которую я готов слушать всегда.       Но тебе уже плевать, да?       «Оставьте сообщение после сигнала».       Я шумно выдыхаю и всхлипываю вновь. Зачем-то оглядываюсь, шумно и рвано дыша, в надежде увидеть тебя, различить твой силуэт, и вот ты подойдешь ко мне, уберёшь из одной моей руки револьвер с запиской, из другой — мобильник, прижмёшь к себе и скажешь, что никогда больше не отпустишь.       Ничего не происходит.       Господи, как же жалко.       — Прошу, вернись домой, — наконец выдаю я сиплым, сорвавшимся голосом. Слишком много кричал. — Пожалуйста. Я больше ни о чём тебя не попрошу, я клянусь, но только вернись... Эми...       Я вновь срываюсь и громко рыдаю, отключая телефон. Я знаю, что ты это не послушаешь. Или послушаешь, когда будет плевать уже даже мне. Какой смысл?       Он не вернётся. Ему плевать, плевать ещё было тогда, когда вы поцеловались, потрахались, танцевали, курили и пили. Для него это ничего не значило. Эксперимент, не больше. В результате которого он получил твоё ебучее сердце.       Я чувствую, как разлагаюсь изнутри. Как горло жжёт, как все органы выворачиваются. Но мне насрать, а тебе — тем более. Какая разница, если всего этого скоро не станет? Если скоро не станет этого мешающегося куска дерьма, только отягощающего и портящего жизнь другим?       Может, на себя мне плевать, но мне не плевать на чувства, что я испытываю, смотря и вспоминая тебя. Точнее, так было раньше. Сейчас к этому добавилась острая боль, и она не сравнится со всеми теми лезвиями, что прошлись по моей коже и оставили царапины и шрамы.       Единственное, о чём я тебя просил — не уходить. Но ты ушёл.       Почему? Что я сделал не так?       Ты не дал мне на это ответа, когда уходил.       Но я всё ещё жду, как верная тупая псина, своего хозяина. Хозяина моего сердца. Жду, хоть и точно знаю, что ты не вернёшься.       А без тебя мой дом — не дом. Обычное ничего. Как и я, как и жизнь, вновь ставшая для меня беспросветным мраком.       Пожалуйста, вернись. Перезвони. Сделай что угодно, но дай снова о себе знать. Помоги мне в последний раз. Но не молчи.       Но ты всё ещё молчишь. Хорошо. Хорошо.       Я глотаю слёзы вместе с комом в горле и кладу выключенный телефон на тумбочку. Шмыгаю носом и перевожу взгляд на револьвер с запиской. Бумажку с неровно написанным текстом кладу рядом с мобильником.       Прости меня за всё, что я сделал не так. За то, что отнял твоё время. За то, что появился в твоей жизни и забирал твои силы. Тратил твои нервы.       Я откидываю голову назад, затылком упираясь в стену. Пол, на котором я сижу, грязный и холодный, и наверняка увидь ты меня в таком положении, недовольно бы покачал головой и осуждающе посмотрел, скрестив руки на груди. Сжимаю револьвер сильнее. Слёзы с новой силой текут по щекам, попадая на губы, из-за чего приходится их глотать. Мои глаза закрыты. Я всё ещё слышу те песни, что ты ставил, когда мы курили и танцевали. Когда мы смеялись. Когда были мы.       Скоро всё это кончится. Как бы я не хотел говорить «спокойной ночи», видимо, мне придётся это сделать.       Скоро всё закончится. Для меня, для тебя. Для нас. Я поставлю в этом точку.       Я сглатываю, открываю глаза, взглядом пусто уставившись в потолок. Подношу заряженное оружие ближе к лицу, рассматриваю. Холодное. Как и твои руки, знаешь. Представлю, что это ты убиваешь меня. Так будет приятнее.       Ухмыляюсь собственным мыслям. Чёрт, я без раздумий позволил бы тебе убить меня. Только попросил бы. Но ты не захотел марать руки и сейчас всё так, как есть. Я сделаю всё сам, не волнуйся. Ты останешься чист. В первую очередь, я забочусь о тебе.       Вздыхаю полной грудью. Не знаю, почему: для уверенности и попытки прекратить лить слёзы хотя бы на пару секунд, или попытаться прочувствовать твой запах на вещах в последний раз.       Кажется, я сошёл с ума.       Провожу языком по стволу. Металлический холодный привкус. Отвратительно. Наверное, у пуль такой же вкус, смешанный с каплей боли и отчаяния. Горький.       Блять, всё, что я почувствую напоследок — горькоту. Не твой вкус. Не твой запах.       Наверное, я заслужил.        Ещё раз смотрю в потолок, словно пытаясь взглядом пробурить в нём дыру, чтобы в последний раз увидеть небо. Но, к сожалению, таких способностей у меня нет. У меня вообще ничего нет.       Касаюсь дулом своих губ, не сводя взгляда с потолка. Слёзы всё ещё текут и душат.       — Доброй ночи.       Мой голос дрожит, как и всё тело. Вновь нахлынули воспоминания, как я говорил это тебе перед сном, а ты отвечал мне тем же. Закрываю глаза, пытаясь подавить это в себе.       Открываю рот. Дуло проскальзывает и упирается в нёбо. Вдох. Выдох. Так, кажется, не так больно, да?       Прощай, моё Солнце. Свети ярче, может, не для меня, но для кого-то более достойного.       Прощай.