Оставаться рядом

Когда сожгли их дом… Когда всё горело… Когда он впервые чувствовал настоящие страх и отчаяние… Когда было больно, горько, неизвестно… Он всё равно упрямо вставал на ноги и держал голову ровно. Он чувствовал, что не может сдаться. Что кто-то стоит рядом и смотрит на него. И он не мог подвести. Когда он познал первую боль от другого человека… Когда ему вернули его же слова, сказанные с садистской точностью и холодом… Он хотел сжаться в комок, но только сцепил зубы и выпрямил спину. Он чувствовал, что всё ещё не один. Когда исчезла из этого мира половина его души… Он сдался. Было так больно, так горько. Он хотел бы исчезнуть вслед за ним. Ни физическая боль, ни слабость, ничто не разрушало его так, не раздирало на части, как осознание, что Его больше нет. Нет… Нет… Нет… Он спал и видел кошмары, в ушах набатом звучало: «Проваливай!» Зачем ему теперь жить? Зачем? К чему все эти правила? Все эти попытки поступать так, как нужно. Кому нужно? Ему? Мне? Кому? Он спал и видел сон, прекрасный сон. Безжалостный. Беспощадный. Он спал и видел его улыбку. Он слышал смех, постепенно сменяющийся предсмертными хрипами, когда его возлюбленного раздирали на части, сжирали живьём вырвавшиеся из-под контроля мертвецы. Он и сам будто стал живым трупом. И так же, подобно ожившему мертвецу, он тянулся к той проклятой горе, надеясь найти хоть что-то. Обрывок ленты. Кусочек ткани его одежды. Хоть что-то. Хоть что-то… Он бы, наверно, так и остался на той проклятой горе и сгинул бы на том же месте, если бы что-то вдруг не потянуло его к старому иссохшему дереву. Где он нашёл маленького, измученного лихорадкой ребёнка. Его ребёнка. Который теперь станет его ребёнком. Который, оправившись от болезни, совсем не помнил того, кого они оба так любили. Того, кто всегда заботился о других прежде, чем о себе. - Папа? Он почти задохнулся от этой робкой улыбки, от ярко горящих глаз. Конечно же, он не твой сын, Вэй Ин. Но я вижу тебя в нём. В улыбке. В наклоне головы. Он совсем не помнит тебя, но у него твоё сердце, Вэй Ин. Твоя доброта. Твоя мягкость. И я никому не позволю её сломать. - Да. Он больше не мог выдавить из себя ни звука, в горло словно запихнули горячий уголь, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но Его сыну… их сыну… хватило одного единственного за все эти годы «да», чтобы прикипеть всем сердцем. А-Юань не знал, что не его спасли, он сам спас человека, душа которого того и гляди, при жизни была почти разбита на осколки. Лань Ван Цзи иногда удивлённо наблюдал за маленьким мальчиком, который с улыбкой посматривал куда-то в бок. Когда отец спросил его, что такого он видит, малыш только улыбнулся и приложил палец к губам – секрет. Ван Цзи больше не спрашивал. А-Юань со временем перестал проявлять внешне то, что иногда видел. - Лань Чжань! Я вернулся! – Вэй Ин охнул, вспомнив о времени, и тихонько прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить мужа. Снял с себя влажные верхние одежды, обувь, и, почти подпрыгивая от нетерпения, поспешил за ширму, скрывавшую их спальню от чужих глаз. И замер на полушаге. Его не было всего несколько дней, но эта разлука была болезненна для них обоих, и пусть Лань Чжань ни словом ему не перечил, А-Юань, обнимая, не надолго сжал его ладонь: - Пожалуйста, возвращайся скорее. Мы так долго ждали… Он почти отменил тогда поездку. Но взял себя в руки и, напоследок обняв их обоих, встал на меч. Сейчас же сердце сбилось с ритма, когда он увидел спящих мужа и ребёнка, прижавшихся друг к другу как жмутся маленькие животные, пытаясь согреться. Лицо Ван Цзи было беспокойным и несчастным, а А-Юань так крепко вцепился в его белые одежды, что виднелись только побелевшие пальцы, даже лицо почти полностью спряталось в белоснежной ткани. И рядом с ними сидела женщина. Когда-то прекрасная, ныне выглядящая болезненно и грустно, но она с тёплой улыбкой гладила чёрные волосы Лань Чжаня, разлившиеся безлунным озером у его головы. Она что-то беззвучно напевала и перебирала пальцами воздух рядом с ним, не в силах коснуться, но не прекращая напрасных попыток. Ошмётки тьмы внутри Вэй Ина даже не шевельнулись, когда женщина подняла на него взгляд. И улыбнулась. И он почти услышал эту ласковую колыбельную, которой мать баюкала своё дитя. Он низко поклонился госпоже Лань. Но она резко махнула ладонью, и Вэй Ин, как на верёвочке, забрался на кровать, подтянул одеяло и влился, вплавился в родных, самых любимых людей, чувствуя, как Лань Чжань жадно заграбастал его сильным рывком ближе, почти укрывая А-Юаня Вэй Ином сверху. Он тихо рассмеялся и подтянул себя чуть выше, чтобы касаться лбом макушки мужа, грудью сына, а их сцепленные руки лежали поверх их ребёнка. Он готов поклясться своим едва сформировавшимся золотым ядром, что слышал смех его мамы. И что его тоже невесомо погладили по голове. - Лань Чжань, доброе утро! Муж впервые в жизни проспал, и Вэй Ин, под хихиканье А-Юаня разбудил любимого звонким поцелуем в нос. Родные золотые глаза тут же распахнулись, а руки сграбастали в удушливые объятия. - Вэй Ин. И то, как он произносил его имя, было выше любых признаний. Сычжуй ласково притёрся к боку Вэй Ина, пока того не спеша расчёсывал Ван Цзи. За пределами их дома он всё так же оставался идеальным сыном и адептом, сильным, вежливым, бесконечно добрым. Дома же… он оставался таким же… Но ещё он становился ребёнком. Просто ребёнком, которого любят, и который знает это. - Лань Чжань, ты не поверишь, что было сегодня ночью… - хитро, но вместе с тем и задумчиво протянул Магистр. Сычжуй вдруг хмыкнул совсем как его молодой отец. - Готов поспорить, Учитель харкнет кровью, если узнает, что ваш брак получил-таки родительское благословение. - Что? Лань Чжань прекратил его заплетать, и тяжёлые пряди упали Вэй Ину на макушку. Тихо зазвенел колокольчик, напоминающий смех. Но ни тому, ни другому не откуда было взяться в их доме. Вэй Ин был благодарен, что на самом деле, даже если действительно так думал, Лань Чжань никогда не был одинок.