Легенда о короле Артуре. Альтернатива

-Твой вздох ни разу не ответ, — Артур желал знать точно, — ты знала или нет, что моя жена изменяет мне с моим другом? -Он мой друг! — обозлилась фея, — заведи себе другого! -Ты знала? — Артур не понимал, почему в этом замке никто не может сразу ответить на простой вопрос, почему каждому необходимо упражняться в острословии? -Да, знала, — признала Моргана, — знала. И что? -И ты не сказала мне, — с мрачным удовлетворением протянул Артур, — знала и молчала! Сестра… -Ох, скажем так, ты и половины не знаешь о происходящем, — Моргана прижалась к его руке, он дернулся было, но из хватки феи не убежишь, особенно, если не очень-то и рвешься. -Почему ты молчала? Ты ведь могла сказать! — боль, затаенная, ушедшая на самые глубины голоса все-таки может сложиться в слова. — Ну почему, Моргана? -Ты просишь «скажи», но как мне сказать? — Моргана заставила себя взглянуть ему прямо в глаза, — нет, Артур, как бы я тебе сказала? Проснулась бы утром и такая: «мой единственный друг спит с твоей женой?», или во время Совета: «кстати, господа, а вот ещё вопрос на повестке дня…». Артур, есть вещи, которые невозможно сказать! -Если бы здесь был бы Мерлин… -Но ты его изгнал! — Моргана обернулась на стену, где когда-то висели плащи друида, а теперь — пустота. Ничего не осталось. Да она сама сейчас была бы рада встрече с друидом и тому презрению, которое можно было бы ему выказывать, но нет! Она, вернее, и она, и Кармелид, и Артур… боже, как все совпало! Октавия, которую убил Кей, Артур, который устал от нравоучений Мерлина, Кармелид, который нашел способ избавления от опасного врага, Гвиневра, решившая вдруг влезть в политику… «И Моргана, которая просто рассыпается изнутри», — горько закончила про себя фея, не удержав усмешки, отпустила напряжение. -Ты улыбаешься…- заметил Артур, — почему? Почему ты улыбаешься, если мне плохо? -Потому что мне ещё хуже, — ответила Моргана. — Поверь, Артур, мне хуже. -Тогда…- король совсем растерялся, ему чужда была всякая материя, кроме той прочной, основной, — почему улыбка? Не слезы, улыбка?! -Слезы для слабой боли, улыбка для сильной, — промолвила Моргана, — я давно уже не могу столько плакать. Гвиневра может. Её слезы — это слезы юности, а во мне… иногда мне кажется, что я стара душою, что мое детство состарило меня. Артур замолчал почти на пять минут, не то, обдумывая ее слова, не то просто размышляя о чем-то уже своем. Наконец, он спросил: -Неужели в твоих скитаниях не было ничего счастливого? Ни разу? -Было, — теперь Моргана улыбнулась даже живо, — не поверишь, но было. Трактир у Гайи… да, наверное, там я была счастлива. Она плела мне косы с лентами, оберегала, как могла и учила языку своей родины и истории. Но и это отняли у меня. И, если честно, даже в дороге я нашла дни, когда была счастлива… это были такие же украденные минуты. -Расскажи! — потребовал Артур. Это было странное мгновение. Его сердце пыталось найти излечение именно в ее истории, он верил, что только Моргана может поведать сейчас что-то, от чего ему станет легче. Понемногу он даже забывал уже и про Гвиневру, и про… -Это было связано с Ланселотом, — добила его Моргана, но, прежде, чем гнев Артура вернулся с той же силой, продолжила поспешно, — ты не был с ним в странствиях и переделках, в которых была я, Артур! Странно, да, но сейчас я живу в замке, но, иногда я снова хочу в леса, в сырость… я не сумасшедшая, Артур. Ты не знаешь, каково это — делить корочку хлеба строго на двоих, укрываться одним ветхим плащом от дождя, смотреть на звезды, жарить рыбу на костре, и дремать… дремать у этого костра, Артур! Каждый день был борьбой, каждый день мы либо натыкались на кого-то из тех, кто считал нас легкой добычей, либо мы искали пищу и ночлег. У нас не было цели — только мое желание отомстить всему живому и его желание стать рыцарем. Артур не промолвил и слова. Он пытался представить Моргану немного моложе, в компании Ланселота скитающуюся по лесам. Как бы ни было, он заботился о его сестре. Как бы ни было… -Он может пересоблазнять всех женщин Камелота, и всё равно я буду на его стороне, и всё равно стану его защищать, — продолжала Моргана, — потому что он всегда выгадывал, чтобы я съела больше, или, если деньги были на одну порцию, он старался затолкать её в меня, он вытаскивал меня из таких ситуаций… господи, даже не верю себе! В конце концов, столько раз спасал жизнь, продавал и отдавал последнее, чтобы мне было чуточку лучше… -Если бы он пришел ко мне и честно сказал бы, что любит Гвиневру…- Артур опустил голову на грудь, — если бы она пришла и сказала, что больше не любит меня… Моргана снова вздохнула, осторожно скользнула змейкой по полу с таким расчетом, чтобы положить голову на колени ему: -Артур, твое счастье, что все открыто только тебе, мне, Гвиневре, Ланселоту и…бедный Монтессори! Про то, что, скорее всего в этот список входят Лея, Агата, Кармелид и Мелеагант с Уриеном Моргана решила уже не упоминать — мало ли?! -И тебе не пришлось пережить падения веры, суда над женою, понимаешь? Никто ничего не скажет об этом, ничего не изменится. Они…мы все сохраним в тайне. Все разберем уже потом, без огласки, как-нибудь… -Почему у тебя всегда находятся для меня слова поддержки, а у меня для тебя нет? — Артур погладил её по волосам, наслаждаясь мягким шелком меж пальцев. -Потому что я советница, а ты, всего-навсего, король! — она усмехнулась. — Советница, Артур, это призвание, а вот корона передается по крови и не играет решительно никакой роли здесь разум, сдержанность и наблюдательность… -Армии сегодня стоят последний день, — Артур. Поглаживая Моргану по волосам, взглянул в витражное стекло, изображающее какой-то мифологический сюжет, незнакомый Моргане, она вообще редко смотрела в окна, всё чаще впиваясь глазами в листы, в пергаменты, в лица. — Они готовятся выступать, и я поведу их завтра на войну. -Да, я знаю, — Моргана приподняла голову с его колен, — они шумят так, что слышно даже здесь. Кажется, и до меня доносится лязганье железа и их вопли. -Это звуки победы, — Артур взглянул уже на нее, — пока меня не будет, разумеется, кто-то должен управлять Камелотом. Я хочу, чтобы это была ты и…в помощники возьми Монтессори. -Без тебя мне это было ясно, не надейся, — она усмехнулась, — на кого же ещё, Артур? Не переживай, мы…что-нибудь сделаем, выкрутимся, выживем. -Моргана, если я вернусь, — он заговорил нерешительно и даже голос его стал сбиваться, — я, то есть, ты… дождешься меня? Будешь меня любить? Моргана с трудом удержалась от того, чтобы не залепить ему пощечину: -Артур, война эта будет идти не годы, любой тебе это скажет! Я что, по-твоему, такое? Дождусь, но еще раз услышу подобный вопрос — придушу. -Тогда, когда я вернусь. — Артур заметно ободрился, — ты родишь мне наследника? Или наследницу? Мордреда нет, но ведь есть ты! И, если моя жена мне больше не жена… Моргана, я прошу тебя. -Странные у тебя просьбы, — отмахнулась фея, — ты вернись сначала! *** -Может, вам нужно бежать? — предположил Монтессори, переводя взгляд то на Ланселота, то на Гвиневру, то на Лею… Вся компания находилась в покоях королевы. Наверное, никогда здесь не было столько гостей сразу же. Это пугало и в то же время вселяло уверенность в то, что всё пройдет, гроза отстанет. Лея уже была в курсе дела, она же и настояла на том, чтобы отправить добрую, но очень крикливую и слезливую Агату к герцогу и не посвящать её в произошедшее. -Ни к чему ей волноваться! — губы Леи дрожали, но она сама была сосредоточием спокойствия. Абсолютно ровная, готовая вступиться за королеву, защитить её — у Монтессори она вызвала необыкновенное уважение, он вдруг понял, что хочет себе такую же женщину, с которой будет надежно и верно. Гвиневра выглядела отвратительно. Её трясло, лихорадило, несмотря на весь влитый в неё Леей успокоительный настой, она казалась призраком. Под глазами — покрасневшими и заплаканными, залегли тени, кожа как-то посерела, голос не находил силы. Сама Гвиневра предпочла бы, чтобы Агата сейчас приютила ее в своих объятиях, но Лея так строго и так ясно сказала, что Агате не стоит волноваться, что у Гвиневры не нашлось сил для возражения. Гвиневрой опять пренебрегли, не давая ей возможности промолвить о своих желаниях. Сил оспаривать это у неё не было. -Нет, — возразил Ланселот. — скоро война — это раз, убегать не по чести рыцаря — это два, и Моргана сказала сидеть и не попадаться на глаза никому — это три. -А по чести рыцаря жен соблазнять? — не удержалась Лея, но в ответе не нуждалась, сама же и осеклась, увидев взгляд Гвиневры. — Ладно, чего уж… -Разумно, — одобрил аргументы рыцаря Монтессори, — Моргана велела сидеть на месте, значит, сидите на месте. Артуру на глаза не попадайтесь лишний раз. -Она уверена, что письмо твое сработает? — еще раз уточнила Лея, коснувшись с осторожностью руки Гвиневры, и задержала свою руку на ее запястье, унимая ее дрожь. -Сработает, — ответил за королеву Ланселот, — Моргана найдет слова. К тому же, она верное заметила, что так для Артура лучше. -И всё-таки, я поражаюсь тому, как вы легко отделались! — Монтессори даже прищелкнул пальцами в знак нетерпения, — вы просто не представляете! По законам Камелота, ещё Утер велел казнить за измену. -А он это сделал до или после того, как обманул мать Морганы? — тихо спросила Гвиневра, но Монтессори её услышал и даже ухмыльнулся: -История умалчивает, я, как человек, которого не прельщают крайности, хочу думать, что в процессе. Может быть, в процессе обмана, например, входя в облике отца Морганы в замок Корнуэл, великий король вдруг подумал, что за измену неплохо бы и казнить. -Я понял, почему вы сблизились с Морганой, — заметил Ланселот, покачивая головой, — вы, Монтессори, очень циничный человек! -А…да, — он даже не стал отпираться, — циничный, злой, жестокий, бессердечный, беспощадный… да, кажется, я забыл, что ещё я наблюдательный и мрачный. Ланселот, это произошло не по моей воле, я хотел бы быть веселым, сердечным и отзывчивым, но мир против! Стоит мне сказать кому-то приятность, как все вдруг начинают смотреть на меня с подозрением и допытываться, как я узнал их секрет. Они видят двойное дно там, где я его не подразумевал, и, понимаешь, какая штука, друг Ланселот, они находят! Потом объясняют мне, что я имел в виду! -Вы закончили? — холодно спросила Лея, — у нас сейчас не настолько важные вопросы, я понимаю, чем ваши метания по жизни и сострадания, Монтессори, но все же… давайте попробуем выяснить, как поступать? Как поступать всем нам? -А тут и выяснять нечего, — Монтессори ответил даже с каким-то яростным удовольствием, — Лея, милая Лея, я вам сообщаю следующее: Артур завтра уходит в поход, если вас не арестовали и не убили сразу же, уже не убьют. Скорее всего, Моргана сейчас пытается вывести короля из его… мрачности, не будем ей мешать. А уже завтра, после прощания с нашей доблестной армией, я, Моргана, вы, и, разумеется, ее величество…вас еще можно так называть? — мы все останемся здесь -А кто будет управлять Камелотом, пока не будет короля? — спросила Лея и Гвиневра со страхом взглянула на нее — ей управлять не хотелось, но на какую-то минуту она представила, что, как королева и жена короля Артура… -Моргана, — спокойно ответил Монтессори, наблюдая исподлобья за Гвиневрой, — ее высочество леди Моргана Корнуэл при поддержке совета, вернее, оставшихся его членов, в том числе, вашего покорного слуги. -Она не леди! — вдруг промолвила Гвиневра, — она не леди Корнуэл! Артур не вернул ей титул. -Гвиневра! — с укоризной воззвал Ланселот, — ты говоришь о Моргане! Какая разни… -Разница есть, — перебил его Монтессори, — ваше величество, позвольте мне, человеку зрелых лет объяснить вашей почтенной юности, что такое «титул»? спасибо, ваше величество. Титул — это то, что дается человеку и передается по роду. Вернуть титул можно, отнять тоже. Но вот отнять то, что есть внутри человека — нельзя. Моргана может не быть леди в той мере, в какой мы привыкли думать, но почему мы ее упорно так называем? Мы ее уважаем и приписываем ей заранее тот титул, который ей, похоже, и не очень нужен, в любом случае, за его возвращением, если ваш муж, наш король умен, не станет. Но и в этом пока нет особенной нужды. Мы уже видим этот титул на ней и потому уже считаем ее не только герцогиней Камелота, но и сестрой короля, ваше величество. *** -Агата, ты помнишь о моей просьбе? — герцог Кармелид со всею строгостью взглянул на кормилицу своей дочери. — Ты помнишь все. О чем мы говорили? -Да, господин, — Агата кивнула. Неожиданно её глаза наполнились слезами. От внимания Леодогана это не ускользнуло: -Что с тобой, Агата? Не можешь дождаться моего ухода? -Господин, — Агата протянула к нему руки, — никто не защитит ваше дитя лучше отца, вернитесь ради нее! -У меня будет еще одно дитя, — отметил сконфуженный герцог Леодоган, — Агата, уймись! Но поздно. Доброе сердце никогда не может уняться, если заходится плачем. Агата еще не знала Марди, видела ее пару раз, да однажды заходила к ней, убедиться, по просьбе Леодогана, что все в порядке, но вот Гвиневра была для неё самым родным существом в целом свете. Если бы Агате сказали выбирать между жизнью собственной и жизнью Гвиневры, Агата, не задумываясь, отдала бы себя на заклание любому врагу, и даже самому Дьяволу! Она смело бы ступила в преисподнюю и пела бы по пути к владыке подземного царства любые песни, если бы за это Гвиневра могла прожить бы хоть на день больше. Агата чувствовала, что у Гвиневры что-то происходит на сердце, в уме… сегодня же и вовсе произошло нечто странное. Все затихло, кроме лязга железа под окнами, где проходили отряды, да песни прощальные лились от бардов, что провожали достойную процессию. Все затихло, Артур и Гвиневра, и даже эта Моргана — все куда-то исчезли. Вернулась Гвиневра в компании и вовсе странной — с нею пришел советник короля, сэр Монтессори и Ланселот. Все были мрачны, а на лице Гвиневры не было и кровинки, она, казалось, держится только на руках Ланселота… Агата заохала, заахала, принялась бегать вокруг своей любимицы, пока строгая Лея, непонятно откуда появившись, не заявила: -Ступай, Агата, прочь! -Но…как же…- Агата в толк не могла взять, как это ей идти, если Гвиневра с нею не идет, — как же это… -У нас серьезный разговор, — отчеканила Лея и почти вытолкала женщину за порог, захлопнула дверь перед её носом и Агата, прислонившись лбом к двери, пытаясь успокоить свой бедный, истерзанный разум услышала: -Ни к чему ей волноваться! Ах, лея! Твоя юность не показала тебе ещё всей широты жизни. Сердце Агаты было бы спокойнее, если знало, что за беда случилась с пусть и не по крови, но все-таки родным («моим» — как всегда думалось Агате), дитём. Так, по крайней мере, хоть молча, хоть утешая, хоть даже в уголке дальнем стоять — и то легче! Легче, чем придумывать страшные муки в мыслях и метаться от одного видения к другому — все не так страшно было бы! У герцога Агата пыталась вести себя ровно, не выдавая тревоги своей за Гвиневрой, да и тот сегодня был хмур, не стремился к изучению души кормилицы и только, когда она уже уходила, задал ей вопрос: -Агата, ты помнишь о моей просьбе? — и строго взглянул на неё. Теперь же дрожь Агаты коснулась какой-то очень тоненькой стены и просочилась наружу, пролилась слезами. -Уймись, уймись…- герцог Кармелид не умел утешать женщин, да и Агата — монолит! Агата — мрамор, который тревожился за Гвиневру, несдвигаемый в любви своей, вдруг начал рассыпаться на его глазах, расползаться трещинами. -Эй, — Кармелид сунул руку в карман и вытащил свой платок, подал его Агате, но у той дрожали пальцы и она не могла его подцепить. -Да что ж вы…- Кармелид выругался, сам протер лицо Агаты своим платком, и оставил его в ее руках. Теперь Агата тихо плакала уже в платок. -Вышьешь мне новый, — сказал герцог, чтобы хоть что-нибудь уже сказать, — когда вернусь — сделаешь мне такой подарок. -Вышью, — губы Агаты едва-едва шевельнулись, еще и платок был на ее лице, но Кармелид расслышал. — вы только… вернитесь. И Кармелид обомлел: это был первый человек, который пожелал ему возвращения. *** Мэтта Марсера действительно назначили священником в землях де Горр. Для рода де Горр священники были неотъемлемой частью двора, но в политику, в дипломатию, или, того хуже, в переговоры — священники не лезли никогда. Вернее, были любители, особенно выходцы из Римских земель, но им быстро объясняли, что здесь такое не сработает, и что Бог, это, конечно, хорошо, а многобожие, впрочем, тоже неплохо, но ваше место в святилище, а не в Совете, господа. Те, кто объяснений не понимал, прощались со своей карьерой очень скоро. За это, пожалуй, у рода де Горр и пошла некоторая темная слава. Кто-то говорил открыто, что люди эти, не меньше, чем колдуны, а кто-то — слуги Антихриста. Учитывая же тот факт, что священники по какой-то причине часто меняли своё место службы, эти слухи подкреплялись. Теперь же, после гибели по трагической случайности 9или драматичной прожорливости Теней), место, неожиданно, пустовало недолго. И вот, Мэтт Марсер — человек многоликого Тракта, облаченный в рясу и связанный давним знакомством с Лилиан, имеющий в женах молодую веселую вдову, и отец четырех детей, вдруг занял этот пост. -Не продержится, — уверенно заявляли из деревенской кузницы, — он хороший человек, но не продержится. -Говорят, он был убийцей! — шептали молочницы, разливая свежее молоко по ведрам. -Говорят, он спит с топором под тюфяком! — подхватывали пекари и делали страшные глаза. Лилиан, когда до нее долетали эти слухи, каждый раз налетала на очередного разносчика слухов: -Кто? Кто вам это говорит? И человек, несчастная жертва, растерянно начинал мычать и водить плечами, или размахивать руками, явно не понимая, чего от него хотят, а затем выдавал: -Да все говорят! И Лилиан с раздражением выпускала свою жертву, не зная, что в замке де Горр. В привычном рабочем кабинете Мелеаганта, в перерывах между заседаниями и подготовками армии к выступлению, сам его высочество принц и граф Уриен Мори поспорили на бочку вина из Неаполя: -Не продержится и полугода, — утверждал граф Уриен. -Не продержится и трех месяцев, — Мелеагант ухмыльнулся. Пари заключили тут же. Господин Матео, докладывающий о том, что в случае морского похода корабли будут приведены в готовность в течение трех дней, разбил их соединенные руки, и пари было заключено. -Не жулить! — спохватился Уриен. — Не подсылать к нему… их. Он хотел сказать «теней», но вовремя сообразил, что в присутствии Матео не следует об этом говорить. Испанец довольно плохо знал ещё язык, но угадал неловкость ситуации и потому только глубже склонился над картой, отмечая крестиком места предполагаемой высадки. Если такая все же состоится. -Уговорил, — кивнул Мелеагант. — Да начнется бой… Устроился Мэтт Марсер с удобством. Он не был сторонником роскоши, как и настоящий, свободный духом, нищий, попавший в благоприятные условия. Ему важна была похлебка три раза в день, тюфяк, свеча и перо с пергаментом. Его жене и детям Мелеагант распорядился отстроить дом. -Пусть заодно, на всякий случай, ищет нового мужа, — зубоскальничали в народе, но молодая веселая вдова — ныне жена священника, делала вид, что не слышит никаких шуток на этот счет. Она летала по деревне, покупала то, что хотелось (стабильное жалование Мэтта позволяло ей теперь жить лучше), и говорила детям: -Ваш отец на службе принца де Горр! Гордитесь им! Что было в сердце этой женщины? Тревога? Любовь? Надежда? Всё сразу, но ее судьба не была ценна для тех, кого оставляет в памяти своей история, а это значило, что и думать о ней было некому. И даже Лилиан уже была совсем другой. Раньше она бы подумала и об этой женщине, о ее чувствах, но теперь нет, этот замок изменил её. Мэтт Марсер встретил Лилиан в своих новых владениях уже как хозяин, он чувствовал себя как дома и рад был встрече с Лилиан, хоть она и явилась к нему так, чтобы он вспомнил свою не самую путную часть жизни, связанной с Трактом и его ловушками. И всё же, видеть ее в здравости, румяной, улыбающейся, пусть и немного тревожной (истинный духовник умеет читать по глазам), было отрадной. Мэтта Марсер успевал разочаровываться в жизни быстрее, чем очаровываться, и это томило его. Встретив Лилиан в тот вечер, сберегая ее ночь от посягательств завсегдатаев трактира, Мэтта Марсер и не думал, что встретит ее однажды. Он в тот вечер пребывал в страшном упадке сил и едва ли видел просвет для себя, полагая, что дальше его ждет только путь во мрак, а она явилась — искренняя и светлая, и что-то внутри самого Марсера изменилось навсегда. Уходя утром, оплачивая Гайе за себя и за неё, Мэтт пожелал ей счастья. Искренне пожелал больше не встречать ее, уверенный в том, что путь этой девушки лежит вверх. К величию и свету, а его — ко дну. И все же… И всё же судьба свела их вновь! -Я тоже тебе рада! — Лилиан улыбалась, — не представляешь, сколько раз я загадывала у неба узнать, что стало с тобою. -Мэтта Марсер рассказал тебе свои цели в тот вечер и Мэтт Марсер сдержал свое слово. — усмехнулся священник, решив, что лучше ей никогда бы не знать, как именно он все получил, и через что прошел. — А вот ты, цветочек Скитаний, нашла ли ты своего названного брата? -Нашла.- Лилиан настороженно кивнула, — но он… впутывается в то, во что не должен. -Все братья такие, — отмахнулся Мэтт, — мужчины безрассудны, они идут за славой, за кипением крови, и часто не видят того, как отдаляются от реальности. -Какое счастье, что не слышит тебя принц де Горр! — Лилиан не сдержала улыбки, но тут же посерьезнела, — завтра его армии выдвигаются. -Слышал, — Мэтт кивнул, — все слышали. Ты любишь его, этого принца? -А разве можно его не любить? — Лилиан взглянула с удивлением, — он часть меня, моей души. -А ты ему любима? — Мэтт решил, что она не ответит или разозлится, но Лилиан только пожала плечами: -Это мне и неважно. Знаешь, зачем я пришла? -Исповедоваться, повидаться или помолиться? К священнику приходят только по трем причинам. -Помолиться, — честно ответила Лилиан. — мне страшно. -Мне тоже, — Мэтт осторожно кашлянул, — мне мерещатся по стенам желтые глаза, и странные фигуры…