bad things

Выходить на улицу снова страшно, поэтому он остаётся в своей небольшой сырой квартире, которая напоминает ему собственный гроб — дышать и находиться здесь было также невыносимо тяжело. Зеницу всего двадцать, но он уже знает, как выглядят отрубленные конечности, плавающие в баночках глаза, намотанные на ветку кишки, кровь и трупы — у последних, кстати, такие же пустые глаза, как и у его отражения в зеркале. Он просыпается утром на жёсткой кровати от раздражающего солнечного света и думает — он не хочет этот день. На него наваливается бесконечная усталость, депрессия в 12 лет и экзистенциальный ужас из-за происходящего, и под их тяжестью Агацума не может пошевелиться. Он слушает размеренные голоса за стенкой и представляет, что его жизнь такая же спокойная, что его мир не настолько жестокий и опасный, что демонов не существует и что этот очень тёмный угол не смотрит на него. А потом приходит Танджиро — как чёртов ангел спаситель, в своей идеально чистой и белой рубашке — и тянет его из постели. Камадо — всегда улыбаюсь, о каком бы дерьме меня не попросили — Танджиро ходит по его маленькой квартире как по собственному дому — по унылому, сырому и мрачному дому — проверяет наличие таблеток в шкафчике над раковиной, убирает его разбросанные по всей комнате вещи, раз в неделю готовит ему поесть, чтобы Зеницу не умер с голоду, потому что он же может. И Камадо никогда ничего не просит взамен. А иногда он снимает свою маску идеального человека, и Зеницу видит бесконечно уставшего от людских проблем парня, его морщины от постоянной улыбки и едва заметные круги под глазами. Он видит в его глазах: «как же я заебался, ты бы знал». — Пиздуй на работу, Зеницу, — мило улыбается ему Камадо, но хотя бы не напоминает ему о таблетках, на которых Агацума давно не рисует смайлики, пьёт залпом и сморщивается от их горького вкуса, о его дерьмовом периоде в жизни и о тех странных глазах в противоположной стороне его комнаты. Он треплет его по растрёпанным блондинистым волосам и нагло садится напротив, ожидая ответной реакции. — иди к чёрту, Танджиро, я в домике, — отвечает парень и обиженно отворачивается, щурясь и ещё больше путаясь в одеяле. Жаль, что его домик-одеяло не спасёт от монстра в углу, ведь тот не откусит слегка высунутые ноги, нет, он съест его с потрохами и даже не подавится. — Хорошо, — Зеницу почти не слышит его тяжёлый вздох, — только я больше не буду отвечать на звонки твоего начальника, — и ангел-спаситель больше не смотрит на него, поправляет свой и так идеально завязанный галстук и уходит, оставляя его в жертву сатане и, может быть, налогам от государства. Зеницу никак не может вспомнить, с какого момента всё пошло по наклонной, как бы не напрягал свои маленькие извилины, находящиеся под таблетками: с самой первой встречи с демоном, с первого желания покончить с собой или всё же это из-за того отсоса Танджиро в клубе? Все события для него были каким-то открытием и, может быть, это всё, что он помнит. В полдень, пересилив себя, он на ватных ногах направляется в ванную, усердно не обращая внимание на жалобное мяуканье своего кота за дверью. Его очень беспокоило, что тот больше не приближался к его комнате и вечно шипел на дверь. А вечером с ним начала говорить темнота в углу.

***

В машине было холодно и сыро, по радио крутили какое-то древнее старьё, а из-за редких, но ярких огней домов клонило в сон. Танджиро ненавидел ночные смены — работодатели не давали ему по-человечески выспаться и провести время со своим хоть и припизднутым, но очень любимым бойфрендом, поэтому вместо рая на земле он получает кровавое демоническое-людское месиво. Камадо больше не задумывается, кем оно было в прошлой жизни, о чём мечтало или грустило, — ему перестали платить за сочувствие, а некогда тяжёлая работа превратилась в рутину. Он вздрагивает от вибрации в кармане — его телефон стоит на беззвучном. Музыка в радио сменяется на помехи, последние огни в квартирах исчезают, а над головой начинает играть мрачный хор и Танджиро наконец берёт трубку, не отводя взгляда от застывшего на его пиджаке паука. — Да? — произносит он и одним движением руки убивает назойливое существо. Радио окончательно перестаёт играть, и в тишине он слышит только звук своего сердца и нервный шёпот, доносящийся из динамиков. — Это я, — Зеницу делает выдох, как будто ему сейчас очень больно, — не злись на меня, хорошо? — Танджиро, не замечая своего напряжения, наконец расслабляется. — За что я должен злиться на тебя? — он улыбается в трубку, представляя, что Агацума снова разлил сок на постель, переварил рис или разбил очередную кружку. — За то, что я сделал с собой.

***

Он выкручивает скорость на максимум, не волнуясь о том, обо что он может навернуться в темноте, а весь мир сузился до окна его машины и голоса Зеницу. Танджиро всегда немного ревновал его: к коту, к собственной сестре, ко всем, кому парень улыбается. Иногда он мечтал взять его руки в свои и поглаживать места, где остались небольшие шрамы. Мечтал вместе заваривать лапшу, смотреть сериалы на нетфликс и утыкаться в его толстовку, пахнущую его котом и мятным шампунем. Но чего хотел Зеницу — он не знал: тот каждую неделю перебивался желанием завести новую девушку или покончить с собой. Танджиро вспоминает его побитый взгляд грустного щенка, устремлённый в ночное небо, как он курит у него на балконе, напевает какую-то попсовую песню и как он улыбается. Ему на секунду становиться спокойнее, на одну секунду он думает — всё будет хорошо, а про себя молиться: «ради ёбанного Господа, Зеницу, останься живым».

***

«Неужели ты сдался?» — шептал он; теперь его голос был везде. «Нет», — думает Агацума, — «я просто очень устал». Зеницу хочет вернуть себе обычные солнечные дни, без запёкшейся крови на руках, без вечно нависающей над ним угрозы и без стали во взгляде Танджиро Камадо — потому что этот мир изменил их обоих. В конце концов, он просто хочет вернуть себе свой рассудок, в котором нет чёртового членистоногого, что смотрел на него безумными глазами младенца и ползал в паутине его разума. Когда Танджиро наконец возвращается, он чувствует только сплошной запах крови, видит распластанное тело в углу и растекающийся кровавый нимб под ним.