Курение убивает

      Снова я выгляжу плохо,       Как будто бы сдохла ещё вчера.       Кладешь свои руки к моей зажигалке       И хочешь, чтоб я подожгла.       Февраль определенно был самым не любимым месяцем Юрия Плисецкого. Дни продолжали быть все такими же короткими и уныло-серыми, пропитанные морозным воздухом Питера. В конце зимы особенно сильно обострялось чувство одиночества, тщетно приглушаемое пачкой сигарет в кармане. Юра старался курить как можно реже, берег легкие для катания, но в особенно тоскливые дни, мог позволить выкурить себе сигарету-другую.       Он, может, и не начал бы курить вовсе, если бы его родственной душой оказался кто-нибудь другой, да тот же зануда-Яков со своими замашками опытного садиста. Но судьба решила свести его с Виктором Никифировым — с самым непостоянным и ветреным, как погода в Питере, человеком.       И если еще в детстве Виктор вызывал восхищение в глазах юного фигуриста, то сейчас лишь раздражение, зудящее где-то под ребрами. Пижон, наглец и бабник! Или как там называют тех, кто по мальчикам?       «Пидор», — Юра щелкает пальцами у себя в голове, листая ленту в инстаграмме и натыкаясь на пафосное фото Никифорова.       Парень допивает остывший кофе и спрыгивает с подоконника, напоследок бросив мрачный взгляд на медленно светлеющее небо за окном. Несмотря на сугробы снега и минус двадцать на термометре, Юра обувает белые кеды и наспех накидывает пуховик. Фигуристы не мерзнут! Заявляет он гордо каждый раз, получая радостные пиздюли от садиста-Якова и обещания того ему ноги оторвать и задом-наперед обратно вставить.       Плисецкий затыкает уши новенькими беспроводными наушниками, одергивает подлиннее рукава черной водолазки, чтобы никто не заметил его руки — в частности тонкие, почти девчачьи запястья с выпирающими косточками.       В наушниках играет старая добрая рок-музыка, панацеей разливаясь по телу, и парень выкидывает из головы глупости о родственных душах, о придурке Никифорове и размазне Кацуки, снова набравшему пару-тройку лишних килограммов. Ему что-то орет Яков, размахивая руками и угрожая кулаком, но посторонний звук тонет в яростных ударах барабанщика. Юра изворачивается, незаметно показывая неприличный жест тренеру и подмигивает ржущему Гоше.       Настроение заметно улучшается. Прыжки выходят идеальными. И даже не сбивается дыхание. Юра расслабляется, скользит, или даже парит по льду, исписывая его острыми лезвиями. Ему хочется, чтобы Виктор сейчас был здесь, чтобы тот наблюдал за ним своими пронзительными синими глазами, чтобы смотрел только на него и его пируэты.       «Пидор», — одними губами ругается Юра, только на кого, не понятно.       Плисецкий замечает столпотворение у входа на лед и резко тормозит. Зеленые глаза скользят по зевакам и останавливаются на ослепительной улыбке Виктора Никифорова. Фигурист панически осматривает пути к отступлению, понимая, что день все же испорчен этим внезапно появившемся старпером в пижонской одежде. Последний раз они виделись несколько месяцев назад и лучше бы столько же еще не увиделись.       Юра не понимал своих чувств, как не понимал прикола судьбы с ее мудацкими шуточками. Единственное, что он понимал — Виктору Никифорову верить нельзя.       — Юрио! — по-дебильному крикнул тот, махая рукой.       «Бежать некуда» — уныло подумал Юра, желая как можно скорее закурить.       Он грубо распихал других фигуристов, направляясь к выходу, но чужая рука, мягко коснувшаяся острого плеча, пустила по телу электрический разряд, заставив тем самым замереть на месте. Парень недовольно зыркнул на виновника всех его душевных бед.       — Не хмурься, морщины появятся, — весело произнес Виктор.       — Как у тебя? — изогнул бровь Юра.       — Ты все такая же злюка, — радостно щебечет мужчина, вовсе не замечая нападок, — а вот выглядишь неважно. Синяки под глазами…       Синие глаза наполняются заботой, и рука почти дотрагивается до коротких блондинистых волос в попытке потрепать те, но Юра ловко уворачивается и молча покидает арену.       На улице дышится легче. Мороз кусает покрасневшие щеки и руки, зажигающие сигарету. Юра затягивается, прикрывая глаза, и с наслаждением выдыхает серый, в цвет Питерского неба, дым. Тело немного становится ватным, а синие глаза не такими пронзительными. Но у судьбы и правда отвратительное чувство юмора. Потому что внезапно раздавшийся возле уха голос Виктора, заставляет чуть не подпрыгнуть на месте.       — Ахуел? — рычит Плисецкий, роняя сигарету.       — Куришь значит, — выдыхает Виктор, прислоняясь спиной к стене.       — Не твое дело, — огрызается Юра, но тут же стихает, — чего приперся?       Виктор молчит, лезет в карман и достает пачку сигарет, вальяжно закуривает и протягивает пачку товарищу. Плисецкий слегка ошалело наблюдает за действиями бывшего фигуриста и несмело вытаскивает из пачки сигарету. С ментолом.       Ты кашляешь блестками,       Ради тебя обойду всех районных врачей.       Скажите мне, что с моим мальчиком,       Как же мне снова ему поверить?       — И давно ты куришь? — невзначай спрашивает Юра, становясь рядом.       — Пару месяцев.       — А приехал че?       — Тренером буду. Юниров готовить.       — Кацуки уже не хватает? — почти без яда в голосе интересуется Плисецкий, наблюдая за тем, как изящно Виктор держит сигарету, на его длинные пальцы и ярко выраженные сплетения вен.       «Ну точно…» — весело думает Юрка, не замечая, синих глаз, наливающихся свинцом.       — Увидимся завтра, — бросает Виктор, и все же касается шелковых волос, одним движением приводя их в беспорядок. А Юра так и остается стоять один с красными то ли от мороза, то ли еще отчего щеками.       Флюорография покажет чистый лист.       Скажи, откуда в легких бабочки взялись?       Следующее утро выдалось еще отвратительнее. Первым, что обнаружил Юра, когда проснулся, были руки, черт возьми. Его руки. Исписанные чужим ненавистным именем. Словом, которое твоя вторая половинка чаще всего произносит.       Кацуки.       Мямля Кацуки, пускающая слюни на Виктора. Его, мать вашу, Виктора. Если уж они каким-то Богом или скорее Дьяволом связаны, это значит, что Виктор принадлежит ему. Но этот слепой придурок не видит никого, кроме своей обожаемой Котлеты.       Курение убивает —       Ты поджигаешь вторую.       Я помогла тебе выжить,       Но ты влюбился в другую.       Юра узнал, что они связаны где-то полгода назад на очередных соревнованиях. Он тогда, естественно, забрал золотую медаль, в своей голове утерев Юри нос, но даже тогда Виктор на него не смотрел. Гладил соперника по плечам и шептал ему что-то утешительное. А потом была пьянка, и тогда Плисецкий впервые в жизни напился.       Золотая медаль не грела душу, лишь балластом тянула за шею ко дну. К морскому дну, что плескалось в невъебенных глазах Никифорова. И чем больше в тот вечер Виктор флиртовал с Котлетой, тем сильнее хотелось выйти, желательно в окно.       Когда Виктор запустил пятерню в волосы, подходя к Юре с очаровательной пьяненькой улыбочкой на лице и бокалом вина в свободной руке, Плисецкий одними губами обозвал его красноречивым и очень некультурным словцом, а потом в немом удивлении уставился на эту чертову руку, протягивающую бокал.       «Да ну нахер» — пронеслось у него в голове с точно такой же скоростью, как это самое словцо проявлялось на запястье Никифорова.       Я помню дождливое лето —       Гараж, посиделки, закроем дверь.       Друг друга хватало без всех сигарет,       Что же с нами случилось теперь?       Юра опоздал на тренировку, безуспешно пытаясь все утро стереть ненавистное имя соперника со своих рук. Как итог автобус уехал у него из-под носа, на прощание мигнув фарами. Простояв около двадцати минут на морозе, Плисецкий выкурил три сигареты, уже где-то на подсознательном уровне предчувствуя, что этот поганый день окончательно его добьет.       Все еще замерзшими пальцами Юра завязывал коньки, сквозь длинную челку наблюдая за Виктором — точнее за его пафосным скольжением по льду. Только вот что-то не давало Плисецкому покоя, было в этих движениях что-то ломанное, обреченное…       Юра проехал мимо Виктора, кивнув тому в знак приветствия.       — Решил молодость вспомнить? — усмехнулся Плисецкий, нарезая круги вокруг Никифорова и не понимая, почему именно сегодня его так тянет к нему?       Неужели он… рад его видеть?       Виктор грустно улыбнулся, откидывая челку с лица.       — Что за кислая физиономия, старик? Со своим ненаглядным поругался? — вышло грубее, чем он рассчитывал. Юра резко остановился, заглядывая в потемневшие глаза.       — Мы с Юри расстались, — тоскливо произнес Виктор, склоняя голову набок, — около двух месяцев назад.       Плисецкий не знал, что в такие моменты нужно говорить. Слова поддержки? Какая к черту может быть поддержка, когда дело касается Кацуки — его главного соперника, как на льду, так и в любви.       «Стоп. В какой еще нахер любви?» — Юра нахмурился, закусив губу и погрузившись в свои мысли, даже не заметил, как Никифоров взял того за локоть и потащил за собой.       — Сдурел? Отпусти меня!       — Выйдем, — твердо велел Виктор.       Холодный воздух ударил в лицо, Юра накинул капюшон куртки, ежась от холода. И чего это Никифорову приспичило? В друзья решил набиться?       Виктор протянул пачку дорогих сигарет, зажав одну между зубами.       — Надо бросать, — еле слышно произнес тот, находясь мыслями явно не здесь.       Ты куришь и врешь, не даёшь говорить,       Выдыхаю без фильтра ложь.       Но в сердце моем выжигал свое имя       И фразу «брошу позже».       — Знаешь, Юрка, — Плисецкий поморщился, — наш мир очень интересно устроен.       Виктор замолчал, задумчиво выдыхая струйку дыма и переводя заинтересованный взгляд на Плисецкого.       — Иногда люди, которыми мы дорожим, как оказывается, совсем нам не принадлежат. И это больно. А те, которые дарованы нам судьбой, и вовсе нас… не замечают. А это, — Никифиров подошел совсем близко, прожигая взглядом, — еще больнее.       — Может потому, что они не замечают нас в ответ, — буркнул Юра, выкидывая сигарету.       — И почему сразу Пидор? — усмехнулся Никифоров, беря Плисецкого за руку и быстрым движением задирая рукав куртки.       Юра замер, ошарашенно уставившись на мягко улыбающегося мужчину.       — Три месяца, — опережая вопрос пояснил Виктор, — наша последняя встреча в Берлине. Ледовая арена. Ты, наверное, не помнишь, как проехал мимо меня и обласкал. А в ту же секунду на руке проступила очередная метка.       Юра мысленно завыл, желая провалиться сквозь землю. Надо же было так неосторожно спалиться? А ведь говорил ему Яков — базар фильтруй.       Плисецкий попытался дернуться, но Виктор держал его крепко, взглядом, словно по-новой, изучая его черты лица. Скулы, кошачьи глаза и потрескавшиеся от мороза губы.       — И да, я соврал, когда сказал, что приехал тренировать юниоров, — бархатный голос раздался возле самого уха, — я пришел за тобой.       Флюорография покажет чистый лист       Скажи, откуда в легких бабочки взялись?