Серый дождь

      Он никогда бы не подумал, что в какой-то день просто не сможет контролировать тигра. Что в какой-то момент из облаков выплывет устрашающая полная луна, оглядит его насмешливым взором, и зверь внутри взбесится. Ацуши никогда бы не подумал, что ему снова придётся бояться себя.       Из глотки вырвался утробный рык, глаза блестели по-хищному, с безумством оголодавшего тигра. Он неотрывно глядел на луну за окном, на её спокойное золотистое сияние и будто сходил с ума. Краем сознания подцепил единственную здравую мысль в пучине ужасных кровавых желаний. Ему нужна помощь. Немедленно. Ему нужен Дазай. Тяжёлыми дёргаными шагами Ацуши двинулся к выходу из квартиры и всё больше ощущал давление луны. Она касалась его головы длинными ровными пальцами, любовно обнимала со спины, даруя невыносимый жар. Тело стремилось измениться, кости начинали чесаться. Щелчок двери гулом отдался в голове, будто встряхнул его, и Ацуши одним звериным широким прыжком оказался возле квартиры Дазая. Спал ли тот — Накаджиму почти не волновало. Единственное, что сейчас было важно — остаться в сознании. Он постучал в дверь детектива, мотая плечом. Ощущение призрачных рук всё усиливалось, и Накаджиме даже стал слышаться неприятный хриплый шёпот. Он змеёй наговаривал сдаться, поддаться себе, предаться кровавой трапезе и забыть обо всём на утро. Никто всё равно ничего не узнает. Накаджима почти поддался. Снова звонкий нетерпеливый стук о хлипкую дверь, Ацуши поморщился. В квартире раздались неспешные шаги, приглушённое спокойное пение, и через пару секунд Дазай стоял перед ним. Немного удивленный, выглядел так, как все люди, внезапно потревоженные в моменты своего безмятежного уединения. Как-то по-домашнему, безобидно.       — Ацуши? — спросил Осаму. Во взгляде по-прежнему домашний покой, немного угасший, разворошённый чужаками. Он почти ничего не сказал. Дазай понял без слов. Прохладная ладонь обвила предплечье и подарила долгожданное успокоение. Оно окутало с головой, позволило вдохнуть воздуха полной грудью. Шероховатые кончики пальцев приятно ложились на тонкую кожу, будто приглаживали и усыпляли. Зверь внутри рвался всё меньше, мысли постепенно приходили в норму. Ацуши перестала бить дрожь. Накаджима не заметил, как его аккуратно, нежно потянули внутрь и закрыли дверь. Он облегченно выдохнул.       — Спасибо, Дазай, — сказал Ацуши с лёгкой невесомой улыбкой. Голос был тихим, уставшим, болезненно доверительным. Накаджима всецело отдался ощущению покоя и тишины внутри, редким, едва уловимым волнам способности Дазая. Они пробегались по всему телу, охлаждали бурлящую кровь, делали это с осторожным трепетом и почти баюкали. Так было всегда, стоило Дазаю использовать дар. Ацуши никогда не ощущал того резкого, злобного вмешательства чужой способности, непростительной кражи самого дорогого, что было. Только спокойствие, почти любовное прикосновение к самой глубине души, ощущение полной защищенности и заботы. Было ли так у всех, Накаджима не знал и почему-то надеялся, что только он чувствовал подобное. Во всей квартире повисла полная тишина, доверительная, немного неловкая. Осаму едва уловимо погладил большим пальцем предплечье Ацуши, вызвал стайку мурашек у Накаджимы и потянул его к старенькому выцветшему дивану.       — Садись и рассказывай, — его тон был мягким и серьёзным одновременно. Странно, но Осаму не казался тем забавным дурашливым детективом, бывшим псом Портовой Мафии. Сейчас он чувствовался иначе, чувствовался настоящим. Дазай отпустил руку Накаджимы, заглянул ему в глаза и одарил понимающим, поддерживающим взглядом. Ацуши понял без слов, коротко улыбнулся и сосредоточился на воспоминаниях. Нечто уже начинало копошиться и выпускать когти. Стало немного страшно.       — Я ещё с вечера странно себя чувствовал. Слишком раздражённо, наверное, — начал Накаджима и заслышал тихую протяжную мелодию, напеваемую Дазаем. Она получалась хрипловатой, едва уловимой, но безумно красивой и родной. Растекалась по телу вместе со звериным жаром тягучей патокой, окутывала испуганное сердце. Снова успокаивала. Осаму повернулся на затихшего Ацуши, приостановил заварку чая, перестал напевать что-то себе под нос.       — И меня, когда я пришёл домой, уже немного трясло. Я ещё не знал, что это, а когда вышла луна, понял. Я не знал, что могу контролировать способность только частично, — опомнился Ацуши, нервно рассказывая. Последними словами хотел извиниться перед Дазаем за беспокойство, но тот снова кивнул ему и поставил на столик перед диваном две чашки душистого чая.       — Этого никто не мог предугадать, всё нормально. Ты успел прийти ко мне, — сказал Дазай и снова накрыл ладонь Ацуши своей. Тигр моментально перестал копошиться, сразу же сдался, будто доверился суицидальному детективу. Это странное чувство, некое душевное родство, казалось Накаджиме неправильным. Тигру казалось наоборот. Он словно ластился к перебинтованным рукам, довольно жмурился от лёгких, боязливых поглаживаний, окончательно отступал. Будто здесь, под рукой Дазая, Ацуши было самое место.       — И потревожить, — неуверенно начал Накаджима. Осаму усмехнулся его словам, оглядел Ацуши с ног до головы уставшим, покровительственным взглядом.       — Ты просто прервал мою попытку отравиться, я тебе как-нибудь напомню об этом, — беззаботно ответил Осаму, будто рассказывал о погоде. Ацуши пора бы привыкнуть к его наплевательскому отношению к жизни, но он всё никак не смирится с этим. Он неловко кивнул, потопил в себе желание отчитать и очередную бессмысленную просьбу не делать так больше. Он не хотел знать такую сторону Дазая: серую, без желания жить, с угасшими огоньками в глазах. Но, к сожалению, он хорошо чувствовал детектива. Видел его насквозь, заглядывал в самую суть. И в этой сути, в глубине души, Осаму мертвел на глазах. Прикрываясь извечным баловством, кричал в отчаянной просьбе о помощи. Ниоткуда её не ждал. Накаджима боялся сломленного Осаму, но больше сочувствовал и ценил.       — Дазай, можно задать вопрос? Почему Вы делаете это? — не сдержался, сгорая со стыда. Лез не в своё дело, тревожил больное и, возможно, ворошил осиное гнездо. Лёгкие поглаживания не прекратились, и сам Дазай выглядел совершенно нетронутым.       — Суицид — это весело, — просто ответил Осаму. Ацуши ему не поверил. Он будто учуял кислый, гнилой запах вранья. Но ничего не сказал. Осаму знал об этом и так. Они видели друг друга насквозь и ничего не могли скрыть друг от друга. Мирились с этим молча, оберегали эту особенность ревностно и неистово. Оба в этом не признавались. Обоим нравился негласный союз растерзанных, опустошённых душ, внезапно нашедших рядом покой.       — Я не хочу беспокоить Вас, — неловкая стыдливая попытка уйти.       — Но ты остаёшься, потому что я не хочу искать тебя по всей Йокогаме, — утверждение, без шанса на отказ. Это, на самом деле, больше походило на убедительную отговорку. В глубине души Дазай желал, чтобы Накаджима остался без повода. Просто так, потому что хотелось, потому что у Дазая под боком всегда теплее и безопаснее.       — Вам бы не пришлось, — тихий хриплый голос нарушил воцарившуюся тишину. Ацуши выглядел трогательно искренним, Осаму не переставал улыбаться. Он непроизвольно подмечал каждую деталь, каждый проблеск слабой эмоции и будто читал Накаджиму, как открытую книгу. Тот и не старался скрываться, делился частью себя с абсолютной уверенностью, что можно. Дазай никогда не предаст. Эта мысль выжжена на подкорке сознания, превращена в инстинкт. Ацуши не помнил, когда Осаму стал настолько близок и не задумывался, почему рядом с Дазаем он казался нужным.       — Замечательно, — будто поставил точку.       За окном улыбчиво светила луна, погружённая в сонную тишину. Рядом мирно проплывали пушистые облака, огибали её любовно, точно сокровище, и скрывали от чужих глаз. Она безропотно вверяла им своё сияние и прекрасно знала, что его сберегут. Потому что у луны инстинкт доверять. У облаков инстинкт защитить.       До утра в тихой квартире воцарилась идиллия.